человек — просто как черновик и последний живой вымирающий вид

и едва он свечу руками тушит, в ту же секунду дети корчатся от ужаса, как тараканы в луже

толкаясь от этих лапок, чем вертит планеты шар, так рождаются дети бабочек

луна позовёт её снова домой, но она возвращаться не хочет

неба не видно, но сотни созвездий собрал бы из катышек свитера твоего

всё дело в хайпе, бро. пока не словишь по ебалу — ты никто

надеюсь сломать эту клетку и тоже потом, как они, стать стотысячекрылым

как тут судьбу с кем-то можно связать, если сложно даже связать пару слов?

молчи, собака, у меня палёных шмоток нет

точится камень и петлёй тянет судьбу в узелок, бывай

на флейте водосточных труб моя соната спета

бесформенно на полотно, нежно кистью порталы в другие миры

небо не покорили и с болью в груди орём: «аве мария!»

однажды в горизонт за тем, что от нас так далеко, уйду, поднявши паруса до неба

давай бросимся вниз, наблюдая, как птицы парят там

но лишь бы не тчк. любовь опасна, как чвк

и ничему всё это творчество не учит. мы узнали только то, что этой музе нужны мученики

молчание, одно прикосновение, и в танце сливаются ветхозаветный и витрувианский

у времени нет любви, у любви оно недискретно

под трели поющей внутри цикады прожил чуть больше без четверти три декады

и голос срывая отчаянным хрипом: аллё, моя юность — моя хризалида