и хоть снизу подо мной твои стоны, но ты, если б была сверху, увидела бы обе стороны

клоака — куда всех нас кучей смели, и всё так несерьёзно

одиночество так давит на толпы, и звёзды падают с неба, как будто авиабомбы, и как осколки мечты, и нам в укрытие надо всем, но негде прятаться, и это искусство, как артобстрел (и я погиб)

ни холодно, ни страшно, я столько пережил, дабы однажды это взять на карандаш себе

это пиро... блять, идите нахуй просто. рот ваш ебал!

моя девиантность не покроет договор со смертью в депозит и девятнадцать неустоек

мой друг, в грязь ладоши, и ты тоже, как не мой рук, но не станет моложе, не станется чище

и мы живём для того, чтобы в нас преломлялись лучи, но если когда-нибудь вдруг потеряется фокус, то на нас положись, люби и из той, что скопили лжи, слепи его, чаще корми, лежи с ним в кипящем горниле жизни

и коли рыльце в пуху-ху-ху, от того, что время истёрто в труху-ху-ху

закрывая руками глаза, проебали себя среди серых людей

ты не помнишь, как сюда зашла, я не помню, как отсюда выйти

такую связь ни в одной формуле не видел даже пуассон

эй, подскажите, возникла одна проблема: мы все ждём, вот только элли не может найти, где вена

так мило, незнакомы мы, но губы с языком шепчут на ухо телефон, так что перезвони потом. это наш маленький секрет!

сердце колотит, я бездарен, юродив, и я опоздал, и все строки ни к месту, не вовремя

направление на юг, ориентация — на север

и кроме боли не заполнить пустоту никак

мы рушим и рушим, плюем на себя, но в конце всё равно заберет мать-земля

крутятся винтики и лопают гаечки, кто был не любим, так и не будет. играючи я лопаю гаечки и, как элеватор, с утробы земли подниму альма-матер

пойми, кому страх не знаком, тому бог не судья и шериф не закон!

безумно капризна. бутылка в руке будто лунная призма