Почему мы врем каждый день — даже тем, кого любим

Вы врете каждый день — и даже не замечаете. «Все хорошо». «Не важно». «Я справляюсь». Это не ложь во спасение. Это способ выжить в мире, где быть собой — слишком опасно. Почему мы боимся говорить правду даже тем, кого любим? И что с нами делает эта привычка — прятаться?

https://www.psychologies.ru/articles/pochemu-my-vrem-kazhdyi-den-dazhe-tem-kogo-lyubim/

Поколение без детства

Писатели, родившиеся в 1990-е, — последние, чье детство не сохранилось в цифровом архиве. У них нет Instagram-лент, фиксирующих школьные завтраки, нет родительских видео в облаке — есть только мутные снимки с елками, кроссовками «Адидас» и черными пакетами с рынка. Но главное — отсутствие даже не цифры, а опоры. Их взросление совпало с исчезновением институций, с эпохой имитаций: свободы без политики, культуры без канона, денег без эквивалента.
Литература этого поколения — не воспоминание и не хроника. Она не занимается реконструкцией событий, не просит вернуть старое время, не обустраивает ретродекорации. Она работает с внутренним ландшафтом, с тем, что осталось после обвала: с пустыми улицами, мертвыми отцами, героиновыми снами и детским телом, выросшим в безъязыковой тишине.
Главное в этих текстах — даже не 90-е, а способ смотреть на них изнутри. Не как на исторический период, а как на личный слом. Не как на фон, а как на почву, в которой выросла речь. Писатели 90-х не ностальгируют — они вспоминают, как вспоминают травму: не фактами, а напряжением в теле. И пишут не о том, что было, а о том, что осталось.

https://znamlit.ru/publication.php?id=9461

Девять девяностых: эпоха с человеческим лицом
Анна Матвеева. Девять девяностых: рассказы.

У Александра Твардовского есть стихотворение «Две строчки», посвященное Фин­ской войне. В нем есть совершенно потрясающие слова: «Мне жалко той судьбы далекой, / Как будто мертвый, одинокий, / Как будто это я лежу, / Примерзший, маленький, убитый / На той войне незнаменитой». Пожалуй, это четверостишие могло бы стать отличным описанием экзистенции каждого, прошедшего эпоху перестройки. Но если «незнаменитость» Финской войны еще можно понять — как-то неловко было сознаваться в ее итогах, то 1990-е — разве такая же неизвестность? К этому времени слишком накрепко примерзли три определения: «лихие», нищета и серость. Кто бы ни брался за это время, как правило, пытается переплюнуть своих предшественников по части вынесения более жестокого приговора 1990-м годам, так или иначе опираясь на одно из этих слов. Но неужели на этом все? Оказывается, нет. И «Девять девяностых» — книга, которая, наконец, это доказывает.

https://znamlit.ru/publication.php?id=8937

Контрабанда свободы: как литература переходила границы
Яков Клоц. Тамиздат: Контрабандная русская литература в эпоху холодной войны

Представьте: слова, которые страшнее бомб. Книги, которые переходят границы в карманах, чемоданах, под чужими именами. Литература, спрятанная от собственных читателей. Яков Клоц написал книгу об этой литературе. О том, как русские тексты бежали на Запад, прорываясь через железный занавес, и становились оружием, которым нельзя убить, но можно изменить целые поколения.
Эта книга не похожа на обычные исследования. Нет привычной пыли академических фраз, нет занудных пояснений внизу страницы. Вместо этого — острая и быстрая проза. Клоц говорит о тамиздате так, будто пишет шпионский роман. Архивы, письма, секретные переписки — он достает их из небытия, и ты ощущаешь себя свидетелем, участником литературной контрабанды. Это детектив. Только здесь вместо преступников — писатели, вместо наркотиков — книги, а граница, которую надо перейти, — это правда, замурованная в цензуру.

https://znamlit.ru/publication.php?id=9410

Город, который смотрит в море

Когда мы слышим слово «порт», в воображении возникает пейзаж: бе- рег, маяк, паутины такелажа и белые громады парусов, разнообразные су- да от шлюпок до гигантских контей- неровозов или плавучих многопалуб- ных отелей (у каждого свое виденье порта), крики чаек, запах соли, ве- реницы контейнеров, старые склады, корабли на горизонте. Но порт – это не просто береговая инфраструктура. Это психогеография. Пространство, которое влияет не только на эконо- мику, но и на культуру, речь, настро- ение. Это не географическая точка – это состояние духа.

Искусство жить наружу
Виталий Зюзин. Хиппи в СССР. 1983–1988. Мои похождения и были

«Мы живем из самих себя наружу», — писал в прошлом веке философ и утопист, создатель «философии надежды» Эрнст Блох. О потребности «жить наружу» и рассказывает книга художника, участника уличных выставок Виталия Зюзина.
Слова «хиппи» и «СССР», поставленные в одном предложении, выглядят оксюмороном. Ну какие хиппи? Истукан рабочего и колхозницы — да, вывод спутника на орбиту — да, танк Т-34 — разумеется, красное знамя на Рейхстагом — обязательно. Чего не будет в этом ассоциативном ряду? Слова «человек». Павка Корчагин? Он тоже не человек — он сталь, которая закалялась. И так примерно семьдесят лет. Ударных, индустриальных, прорывных... Ну, а люди-то там вообще были?

https://znamlit.ru/publication.php?id=8913

«Отдушина, которой нам не хватало»: в чем феномен популярности рэпера Macan?

Сегодня, когда «взлетают» и «выстреливают» по тщательно продуманной пиар-стратегии, артист без хайпа и без громких жестов — феномен. И тем не менее именно такая фигура стала островком безопасности для поколения тревожных.

https://www.psychologies.ru/standpoint/otdushina-kotoroi-nam-ne-khvatalo-v-chem-fenomen-populyarnosti-repera-macan/

Все мы чебурашки: почему советский мультфильм может заменить сеанс психотерапии

Ушастому зверю скоро седьмой десяток, а он как будто не стареет. Понятный в любой стране мира, интересный детям и взрослым. Мы попросили эксперта взглянуть на знакомого персонажа с точки зрения психологии, и оказалось, что за внешней простотой скрывается бездна смыслов!

https://www.psychologies.ru/articles/vse-my-cheburashki-pochemu-sovetskii-multfilm-mozhet-zamenit-seans-psikhoterapii/

Смысл сериала «Черное облако»: что делать с агрессией, когда ей не находится места

Не детективной интригой и не холодящими кровь сценами цепляет этот сериал Карена Оганесяна. Его занимательно смотреть по другой причине: он поднимает тему злости, с которой многие из нас не знают, что делать.

https://www.psychologies.ru/wellbeing/smysl-seriala-chernoe-oblako-chto-delat-s-agressiei-kogda-ei-ne-nakhoditsya-mesta/

Скифы: наследие, не расшифрованное до конца

Скифы – один из тех народов, о ко- торых мы знаем многое, но почти ни- чего не понимаем. Они оставили по- сле себя горы оружия, золота, ко- стей, но ни одной строки, написан- ной на своем языке. Все, что мы зна- ем о них – из слов чужих. Геродот пытался понять их, Платон боялся, Александр Македонский преследо- вал, а в XX веке Александр Блок вос- кликнул: «Да, скифы – мы!».

День, когда родился новый мир

2 сентября 1945 года – день, официально завершивший Вторую мировую войну. Капитуляция Японии, подписанная на борту американского линкора «Миссури», стала последним юридическим актом самой масштабной военной катастрофы XX века. В общественной памяти – как в России, так и на Западе – именно эта дата остается в тени более символически нагруженных дней:
8 мая в Европе, 9 мая в Советском Союзе.
Тем не менее именно 2 сентября ознаменовало не только конец боевых действий, но и начало новой глобальной реальности. Война сменилась напряженным миром, в котором противостояние двух систем стало новой нормой. От Тегеранской
и Ялтинской конференций – к расколотому Берлину и атомному Эниветоку.
Это уже не просто послевоенное устройство: это рождение мира, в котором
мы до сих пор живем.

Выдумщик реальности

Владимир Набоков говорил про се- бя: «Я всего лишь незаметнейший пи- сатель с непроизносимым именем».
С первой частью утверждения Влади- мира Владимировича можно не согла- ситься, – на момент произнесения им этих слов (октябрь 1967 года) «Лолита», роман, принесший автору настоя- щую славу и состояние, был уже бо- лее десяти лет как опубликован. С дру- гой стороны, при всей «красивости», эстетской изысканности произведе- ния Набокова отличаются удивитель- ной сдержанностью стиля – высокой каденцией языка, что адекватно лич- ности их создателя. Второе замечание совершенно правильно: покинув по- сле революционных событий Россию, чтобы уже никогда не вернуться, пи- сатель отбыл в иные края, где к нему, «в зависимости от лингвистических способностей» собеседника, обраща- лись – то «мистер Набаков», то «ми- стер Набков», то «мистер Набоуков», то «мистер Наборков».

Патология времени, или Что такое война?
Елена Ржевская. Ворошеный жар: Повести.

Человеческим языком нельзя объяснить нечеловеческое. Но именно это и делает книга «Ворошеный жар».
Елена Ржевская была студенткой-первокурсницей, когда грянула Великая Отечественная война. Она добровольно вступила в Красную Армию и, окончив краткосрочные курсы военных переводчиков, была направлена на фронт, на ближние подступы противника к Москве — у Ржева. В должности военного переводчика штаба армии, в звании лейтенанта прошла фронтовой путь до Берлина, была среди тех, кто принимал участие в поисках Гитлера, в обнаружении его тела, в проведении всех мер по опознанию его, в расследовании обстоятельств самоубийства. Послевоенная жизнь — журналистика и книги. Это если официально. Неофициально можно сказать так: послевоенная жизнь — попытка дать определение слову «война», найти ответ на вопрос: что это было, что случилось с девочкой-первокурсницей, попавшей в раскаленное пекло семнадцатимесячной битвы за Ржев.

https://znamlit.ru/publication.php?id=8817