Энергоносители желания

Россия продолжает предлагать Европе нефть и газ так, будто перед ней прежний покупатель. Заявления о готовности возобновить поставки сопровождаются просьбой о гарантиях и «деполитизации», хотя энергетика остаётся одной из самых политических сфер мировой экономики. Европейская реакция — не отказ и не торг, а обсуждение источников: американского СПГ и норвежских поставок.

Речь идёт не о смене поставщика, а о попытке изменить структуру зависимости. Старый энергопорядок прост: Россия — источник сырья, Европа — рынок. Европейская политика стремится выйти из роли и перестроить систему, чтобы фигура «главного поставщика» больше не определяла архитектуру рынка.

Желание продолжает говорить даже тогда, когда адресат исчезает. Российские энергоносители в этой сцене начинают выглядеть как энергоносители желания, направленные к Европе, которая уходит из прежней позиции. Россия продолжает говорить с Европой как с рынком, но речь идёт о Европе прошлого.

#Психополитология #МалыеТеории #Наблюдение

Телефонная сеть как объект исследования

Пока внимание приковано к 8 марта, почти незаметно проходит другая дата – куда менее известная, но по-своему любопытная. 7 марта 1876 года Александр Белл получил патент на телефон. Я вспомнил об этом совершенно случайно, листая объявления и наткнувшись на странную вещь: небольшую коробку с телефонной клавиатурой – цифры, звёздочка, решётка. Самая обычная телефонная раскладка – та самая, которой пользовались на стационарных аппаратах, на таксофонах и позже на мобильных телефонах. Ничего особенного на первый взгляд. Только одна деталь обычно ускользает от внимания: такая клавиатура набирает не цифры, а звуки. Нажатие любой кнопки отправляет в линию пару частот, а телефонная сеть этот сигнал понимает. Телефонный номер в буквальном смысле – это последовательность звуковых команд. Это простой интерфейс к огромной системе сигналов.

Из этой простой механики связи когда-то выросла странная субкультура – фонфрикеры. Люди, которые в 1960–1970-е годы начали относиться к телефонной сети не как к услуге, а как к системе сигналов, которую можно исследовать. Интерес вызывали не разговоры и не сами звонки. Интерес вызывал механизм. Телефонная сеть середины XX века была одной из самых сложных машин, когда-либо построенных людьми. Континенты соединяли магистральные линии, станции переключали миллионы соединений, вся система работала непрерывно и почти незаметно для тех, кто просто поднимал трубку. Управление этой машиной при этом было на удивление простым. Команды передавались звуками по тем же каналам, что и человеческая речь. Магистральные линии обменивались служебными тонами, каждый из которых означал вполне конкретное действие – освободить канал, переключить маршрут, передать соединение дальше.

Любопытство к этим сигналам постепенно превратилось в исследование. Телефонные линии слушали, сигналы записывали на магнитофон, частоты пытались воспроизводить и наблюдали, как реагирует сеть. Схема выглядела предельно простой: система подаёт сигнал – нужно понять его значение; сигнал воспроизводится – становится видно, что делает сеть. Телефонная линия в те годы вообще была довольно разговорчивой вещью. В трубке слышались щелчки реле, короткие служебные сигналы, паузы между ними. Постепенно становилось ясно: сеть не только соединяет людей. Она постоянно разговаривает сама с собой.

Самым известным сигналом стал тон 2600 герц. Магистральные линии использовали его как служебную команду освобождения канала. Попадание такого сигнала переводило линию в состояние ожидания новых команд маршрутизации. Среди ранних фонфрикеров были почти легендарные персонажи. Слепой Джо Энгрессия, известный под псевдонимом Joybubbles, обладал абсолютным слухом и умел воспроизводить нужную частоту простым свистом в телефонную трубку. История Джона Дрейпера, известного под прозвищем Captain Crunch, стала легендой именно благодаря другой детали. Дрейпер обнаружил странное совпадение: пластиковый свисток из коробки хлопьев Cap’n Crunch случайно издавал звук почти ровно 2600 герц. Свисток возле телефонной трубки – и магистральная линия реагирует.

Позже появились устройства, которые стали символом этой культуры. Речь идёт о так называемых blue box – небольших генераторах сигналов, воспроизводящих те же многочастотные комбинации, которыми пользовались телефонные станции. Для сети такие сигналы выглядели абсолютно нормальными, потому что совпадали с её внутренним языком управления. Небольшая коробка с кнопками могла заставить огромную инфраструктуру вести себя так, как будто команда поступила от самой станции. Иногда происходили вещи, которые выглядели почти невероятно. Студент с самодельным устройством мог направить звонок через половину планеты, заставляя магистральные линии переключаться одна за другой. По воспоминаниям Стива Возняка, однажды они с Джобсом решили проверить пределы этой системы и с помощью blue box дозвонились в Ватикан, представившись Генри Киссинджером и попросив соединить их с Папой Римским. Телефонная сеть, построенная крупнейшими телекоммуникационными компаниями мира, внезапно оказывалась системой, с которой можно экспериментировать.

Журнал Esquire в начале 1970-х описывал фрикеров почти как подпольных исследователей новой технологической среды. Ночная квартира, несколько телефонов на столе, магнитофоны, блокноты с записанными частотами. Один человек слушает линию, другой пытается воспроизвести сигнал, третий обсуждает, почему сеть реагирует именно так. Картина напоминает лабораторию, только лаборатория подключена к глобальной системе связи. Постепенно сеть начинает напоминать текст с собственным синтаксисом. Повторяющиеся сигналы, служебные тоны, реакции на определённые частоты образуют структуру, которую можно услышать. Психоаналитики когда-то говорили о похожем принципе: слушать нужно не только слова, но и систему повторений за ними. Фонфрикеры делали примерно то же самое, только слушали не психику, а телефонную сеть.

История фонфрикеров неожиданно пересекается с историей будущей компьютерной индустрии. Стив Возняк и Стив Джобс в студенческие годы тоже собирали blue box и показывали друзьям, как маленькая электронная коробка может управлять телефонной сетью. Возняк позже вспоминал, что именно тогда впервые появилось ощущение: сложная техническая система вовсе не обязана оставаться чёрным ящиком. Достаточно понять её язык. Любопытство к устройству телефонной сети положило начало тому, что позже назвали хакерской культурой.

Старая телефонная клавиатура до сих пор напоминает об этой эпохе. Нажатие кнопки отправляет в линию пару частот, и эти частоты превращаются в команду. Несколько сигналов, несколько частот – и телефонная сеть отвечает.

НТВизация разговора о политике

Стоит разговору о власти чуть сдвинуться, и вместо её способов действовать сразу начинаются самолёты, отели, дети, любовницы и прочие глубоко вторичные вещи. Предмет разговора тускнеет, глаз прилипает к чужому быту, а моральное осуждение незаметно становится формой вовлечения.

Помните чудной вайб передачи «Ты не поверишь!»? НТВизация начинается там, где вместо анализа появляется крупный план, вместо механизмов — чужая жизнь, вместо структуры — обещание тайны. Разоблачение в такой оптике очень быстро сползает в подглядывание.

#Конспирологика #Наблюдения

На днях рассказывал о своём канале человеку, далёкому от психоанализа. В ответ услышал с улыбкой: «Это что-то для умных? Я вообще в команде красивых». Шутка хорошая, тем более что она затрагивает одну любопытную вещь.

Непонятность почти всегда вызывает лёгкую тревогу. Самый простой способ её снять — объявить текст «слишком умным» и закрыть вопрос. Честный взгляд показывает другую картину. Неполнота понимания — обычная среда, в которой мы живём и думаем. Полное и ясное понимание встречается гораздо реже, чем принято считать. Большая часть мышления устроена иначе: новое цепляется за уже знакомое, вплетается в сеть прежних ассоциаций и постепенно занимает место среди того, что нам уже знакомо. Психоанализ называет эту сеть символическим порядком. В обычной жизни речь идёт просто о том, как работает мышление. Мы постоянно связываем одно с другим, пробуем разные ходы и возвращаемся к уже сказанному.

Некоторые тексты читаются иначе, чем инструкция или новость. Чтение здесь направлено не столько на получение готового смысла, сколько на запуск движения мысли. Музыку слушают, не зная гармонии. Стихи читают, когда смысл ещё только намечается. Иногда достаточно одного понятия или странной формулировки, чтобы запустилась целая цепь ассоциаций. Этот процесс напоминает кикстартер старого мотоцикла: одно движение ногой — и двигатель начинает работать. Философские тексты часто действуют так же. Чтение продолжается даже тогда, когда не всё понятно. Лакана, например, обычно читают именно так.

Момент непонимания в таком случае означает не провал чтения. Иногда это просто нога на кикстартере.

#Наблюдение #ПопулярныйПсихоанализ

Музыкальные инструменты — не просто устройства для извлечения звука, но и маленькие машины времени. Не те, на которых перемещаются в прошлое или будущее, хотя о (псевдо)документальной функции музыки сказано немало. Разные инструменты по-разному организуют время: аналоговый синтезатор работает с непрерывностью, в которой звук течёт и развивается; секвенсор превращает время в сетку шагов; драм-машина делает его циклическим, время возвращается и повторяется. Так работает даже бубен.

Возможно, музыкант играет не только звуки и гармонические структуры. Он играет, или даже «вызвучивает», модель времени, заложенную в инструменте.

Звук существует только во времени, его нельзя охватить взглядом целиком, как картину. Мы можем лишь проживать его снова и снова, даже в тишине или когда плеер стоит на паузе. Музыкальный инструмент — машина, которая делает время слышимым. Даже когда звучит тишина.

#НаПолях #Музыка

СЛЕДЯ ЗА РУКАМИ ВАХШТАЙНА

Когда публичный интеллектуал говорит о ценностях, разговор почти всегда начинается одинаково. Сначала звучит ссылка на классиков. Потом следует аккуратный теоретический тезис. А затем – почти незаметный поворот, после которого аналитическое описание вдруг начинает работать как политическое утверждение.

Именно в этот момент полезно вспомнить старое правило иллюзионистов: если хочешь понять фокус, не смотри туда, куда тебе показывают. Смотри на руки.

У социологии есть один побочный эффект – она очень удобна для того, чтобы говорить о собственных убеждениях так, будто это просто описание социальной реальности. Разговоры о ценностях в последние годы звучат всё чаще. Обычно они сопровождаются ссылками на классиков социологии – Вебера, Дюркгейма, иногда на идею наций как «воображаемых сообществ». Такой набор имён создаёт ощущение, что речь идёт не о политической позиции, а о научном описании. Социологический язык здесь работает как гарантия серьёзности: если упомянуты классики, значит перед нами анализ, а не идеологический жест. Но иногда полезно не только слушать аргументы, а следить за руками – за тем, какие переходы совершаются между теорией и выводами. В одном из недавних выступлений социолога Виктора Вахштайна можно увидеть довольно характерную последовательность таких переходов. Важно, впрочем, не только то, что именно он говорит, но и сама логика аргумента – она встречается в публичных рассуждениях о ценностях гораздо чаще, чем может показаться.

Веберовский старт
Начало звучит безупречно. Пересказывается идея Макса Вебера о том, что ценности – это предел объяснения. Мы можем обсуждать интересы, выгоды и последствия, но в какой-то момент субъект говорит: «для меня это важно». Здесь аргументы заканчиваются. Это и есть ценностно-рациональное действие в веберовском смысле: решение принимается не потому, что оно выгодно, а потому что оно соответствует некоторому принципу, который сам не подлежит дальнейшему обоснованию.

От предела анализа к запрету институционализации
Из этого тезиса делается следующий шаг: ценности якобы невозможно закреплять в институтах. Как только их начинают прописывать в законах или политических программах, они перестают быть ценностями и превращаются в идеологию. Этот переход выглядит естественным, но на самом деле является риторическим. История обществ устроена иначе: ценности постоянно институционализируются – в религиозных заповедях, кодексах чести, правовых системах, конституционных принципах. При этом институционализация действительно может выхолащивать их первоначальную силу – превращать живое убеждение в формальную норму. Но из этого следует не невозможность институционализации, а скорее её неизбежное напряжение: общества снова и снова пытаются удержать ценностные основания в институтах, даже понимая, что эта попытка никогда не бывает окончательно успешной.

Как ценности превращаются в идеологию
Следующий жест – противопоставление ценностей и идеологии. Идеология описывается как подделка: как набор лозунгов, который власть пытается навязать обществу. Но в социологии идеология – это не обязательно фальсификация. Это просто система идей, которая организует коллективное действие. Либерализм, социализм или национализм одновременно являются и идеологиями, и системами ценностей. Разделение начинает работать только в одном случае: когда собственные ценности объявляются подлинными, а чужие – идеологическими. Это не аналитическое различие, а политический жест, замаскированный под аналитическое различие.

Племена и невозможность договора
Финальный вывод выглядит эффектно: современное общество описывается как набор ценностных «племён», которые не способны договориться друг с другом, потому что ценности не поддаются рациональному обсуждению. Эта картина кажется убедительной, потому что хорошо совпадает с атмосферой культурных войн. И всё же даже в наиболее поляризованных обществах обычно сохраняется минимальный слой общих представлений – о правилах игры, институтах и легитимности процедур. Когда этот слой исчезает полностью, мы перестаём говорить об обществе и начинаем говорить о его распаде. В этом смысле спор о ценностях неожиданно возвращает нас к старой дюркгеймовской интуиции: общества держатся не на полном согласии, а на существовании минимального набора коллективных представлений, которые делают возможным сам конфликт.

Психоаналитическая деталь
Самое интересное в этой конструкции – субъективная позиция, из которой она произносится. Рассуждение начинается как социологический анализ, но постепенно превращается в ценностное высказывание. При этом субъект высказывания исчезает: вместо «я считаю» появляется «социология показывает». В психоаналитической оптике это хорошо узнаваемый жест. Субъект говорит из позиции знания, но этим знанием прикрывает место собственного желания. В лакановской терминологии можно сказать, что знание здесь занимает позицию Другого: аргумент подаётся так, будто он исходит не от говорящего, а от самой структуры науки. Социологический словарь в этой ситуации выполняет функцию алиби. Разумеется, подобное разоблачение само не находится вне позиции – оно лишь делает видимой ту точку, где аналитический язык начинает выполнять политическую работу.

Ещё один штрих
Есть и более тонкий момент. В таких рассуждениях ценности оказываются чем-то вроде того, что в психоанализе называют «реальным» – тем, что не поддаётся символизации и обсуждению. Но именно поэтому они становятся идеальным объектом политической мобилизации: тем, вокруг чего можно организовать аффект, не вступая в аргументацию. В лакановской терминологии это напоминает работу того, что обозначают как объект-причину желания – объект, который невозможно рационально обосновать, но вокруг которого легко выстраивается коллективная энергия.

Что происходит на самом деле
Хочется подчеркнуть, что «следить за руками» – не значит разоблачить чей-то обман. Скорее это попытка увидеть структуру желания, которая работает во всяком публичном разговоре о ценностях. Одни упаковывают её в язык политики, другие – в язык морали, третьи – в язык науки. Но сам жест остаётся тем же: придать собственному желанию форму знания.

Самая надёжная форма идеологии – это идеология, которая утверждает, что она идеологией не является. Поэтому иногда полезно не только слушать аргументы. Иногда стоит просто следить за руками.

О чём собственно речь. Оставил только аудио

«Вы Родину любите?» или охота на желание

В фильме «Пыль» есть сцена, которая сначала кажется почти смешной. Двое людей в штатском предлагают герою участие в эксперименте и задают всего один вопрос: «Вы Родину любите?» И даже добавляют: «Не спешите, подумайте». Вопрос звучит странно, но именно в этом его точность. Его задают до всего остального – до объяснений, до согласия, до самого разговора. Сначала нужно подтвердить принадлежность, и только потом можно двигаться дальше. Это особенно важно, если помнить, каким Лёша появляется в начале фильма. Он почти не говорит, живёт под гиперопекой бабушки и работает на фабрике игрушек, где соединяет пластиковые детали пистолетиков резинкой: одну к другой, откладывает, берёт следующую. Его жизнь сама устроена как конвейер. Он ещё не субъект в полном смысле слова, а скорее очень простой автомат, включённый в чужой ритм.

Сам режиссёр говорил, что никакого манифеста они не собирались снимать. Всё началось с человека – с Лёши Подольского, которого они знали по музыкальной тусовке. Он просто очень странно выглядел в кадре: молчаливый, немного неуклюжий, со своей пластикой. На него можно было смотреть бесконечно. Из этого наблюдения постепенно родилась история о человеке, который вдруг превращается в другого. Эксперимент приводит к поломке этого конвейера. Автомат на секунду перестаёт работать как автомат. В зеркале Лёша видит другое тело – сильное, цельное, красивое. Главное – не тело: в этот момент появляется желание. После эксперимента он начинает двигаться, искать, требовать объяснений, ломиться назад, пытаться вернуть пережитое состояние. Там, где раньше был почти автомат, появляется субъект.

Фильм показывает одну важную вещь: там, где возникает желание, сразу появляются структуры, готовые его перехватить. Лёша идёт в спортзал и пытается воспроизвести увиденное буквально. Если там было сильное тело, значит нужно качаться. Попытка оказывается бесполезной, потому что он пытается вернуть форму, а не состояние. Потом он оказывается среди тусовщиков, где его опыт переводят в режим прикола, а косяк тушат о самолётик, который он склеил. Почти идеальная метафора: попытка полёта превращается в пепел. Появляются правозащитники, которым нужен не его опыт, а удобный кейс. Религиозная группа предлагает готовую общность и готовый смысл. Психологиня объясняет всё нехваткой любви и предлагает полюбить себя. Профессор медицины сначала не понимает, о чём речь, а затем оказывается центральной фигурой всей истории.

Есть ещё один очень точный образ – сон с игровыми автоматами. Там Лёша буквально играет на тело. Он радуется: «Я, кажется, выиграл». В ответ звучит: «Ты проиграл». Полнота здесь превращается в приз, который можно выиграть, как будто существует машина, способная выдать правильную версию тебя. Автоматы важны именно потому, что они ничего не дают по-настоящему: они лишь поддерживают ожидание выигрыша.

Почти в самом конце фильма возникает другая сцена. Профессор Пушкарь спрашивает: «Ну что там?» Лёша отвечает: «Там тело моё». Между этими двумя вопросами – о Родине и о теле – и проходит вся траектория фильма. Финальный разговор с Пушкарём доводит эту логику до предела. Человек – пыль, атом, ничто. Все ощущения Лёши – побочный эффект. Его желание – желание пыли. Никакая машина не может исполнить его по-настоящему.

На этом фоне вопрос «Вы Родину любите?» начинает звучать иначе. Он тоже обращается к очень сильному человеческому импульсу – к потребности принадлежать чему-то большему, чем собственная жизнь. Однако задаётся он не для того, чтобы понять человека. Он нужен для того, чтобы определить его пригодность. Это тоже машина, только устроена она иначе. Она фиксирует принадлежность ещё до того, как появляется желание и до того, как человек вообще становится субъектом. Поэтому этот вопрос и стоит в самом начале фильма. Ещё ничего не произошло, желание ещё не оформилось, субъект ещё только может появиться, но рамка уже задана.

Иногда Родина работает как автомат: она берёт человеческую пыль и говорит ей, что она центр вселенной.

#МалыеТеории #ХардкорВыходногоДня #Киноразбор

Для затравки. А пост — ниже (прошляпил дату, ё-моё)

Страх календаря: пятница, 13-е

На днях заглянул в календарь — и вдруг: пятница, 13-е. Рационально ясно, что перед глазами обычная дата, ничем не отличающаяся от любой другой комбинации числа и дня недели. Тем не менее возникает короткий момент узнавания, словно культурная память мгновенно подсовывает готовую рамку: сегодняшний день считается «особенным». Интерес феномена заключается именно в этой секунде. Даже человек, полностью отвергающий суеверия, всё равно распознаёт знак, поскольку этот символ уже встроен в общий культурный язык.

История этой даты куда моложе, чем принято думать. Сочетание пятницы с числом 13 закрепилось сравнительно поздно, причём заметную роль сыграла художественная литература. В романе «Пятница, 13», опубликованном в 1907 году, биржевой спекулянт намеренно использует страх перед этой датой, чтобы вызвать панику на рынке. Сначала появляется художественная история о коллективной тревоге, затем она начинает формировать сами ожидания.

Позднее массовая культура закрепляет этот знак окончательно. Фильм «Пятница, 13-е», вышедший в 1980 году, превращает дату в готовый символ угрозы, мгновенно узнаваемый без объяснений. Пятница 13-е в таком свете выглядит не древним суеверием, а примером того, как культура создаёт реальность из рассказа и ожидания: достаточно, чтобы миллионы людей заранее знали, что день «особенный», — и этого достаточно.

P.S. У страха перед пятницей 13-го даже есть собственное название — параскевидекатриафобия. Экономисты иногда пытаются подсчитать последствия этого страха: люди в такие дни чаще отменяют поездки, откладывают сделки и избегают важных решений.

P.P.S. Популярное объяснение связывает пятницу 13-е с арестом ордена тамплиеров 13 октября 1307 года по приказу французского короля Филиппа IV. Исторических свидетельств такой связи нет. Эта версия появилась значительно позже, когда самой примете уже потребовалась убедительная «древняя» история.

#МалыеТеории #Наблюдение

Вы замечали эту забавность? Когда мысль формулируется очень точно, она почти автоматически начинает ритмизироваться. Но вообще, я вам это как бывший рэпер говорю: хорошие афоризмы, сильные философские формулы и рэп-панчи устроены, по сути, одинаково. Короткий ход мысли, внутренний ритм, симметрия и маленький смысловой удар в конце.

Возьмите хотя бы Фридриха Ницше:

«Кто сражается с чудовищами,
тому следует остерегаться,
чтобы самому
не стать чудовищем».

Чем не рэп-строфа? Хоть сегодня положи на бит, а потом читай под медленный хип-хоп, радуя друзей – никто не заметит подвоха. И на структурном уровне философия иногда звучит как очень медленный рэп. Сбивки и барабаны – на месте пауз, а басят тяжёлые слова. Иногда даже хочется поддержать Ницше, взять у него микрофон и продолжить:

Я сражался с чудовищами
Очень много лет.
А теперь, с умными щами,
Зачитаю вам куплет.
Я смотрел когда-то в бездну –
бездна слушала мой сет.

А что если всё происходит наоборот? Сначала появляется ритм – и только потом рождаются философские формулы, заставляя смысл попадать в такт.

#НаПолях #Наблюдение #Музыка