Второй голос
Miley Cyrus — Flowers

Сегодня 8 марта — день, когда цветы покупают чаще, чем в любой другой. День признания, благодарности, иногда неловкой формальности. Здесь есть лёгкая ирония: песня, в которой цветы больше не дарят, а покупают себе, звучит особенно точно именно сегодня.

Мы продолжаем рубрику «Второй голос» — формат, в котором популярные песни можно слушать не как фон, а как материал для анализа: не разбирать строчки, а замечать, какое представление о субъекте и мире в них закрепляется.

На поверхности Flowers — гимн автономии.
I can buy myself flowers — я могу сама купить себе цветы, держать себя за руку и любить себя лучше, чем ты. Разрыв больше не равен утрате себя, а другой перестаёт быть единственным источником признания.

Но здесь начинает звучать второй голос. Песня предлагает модель устранения нехватки: если другой не даёт любви, субъект восполняет её самостоятельно. Самодостаточность выглядит как зрелость.

И всё же возникает вопрос: что происходит с желанием, когда из него исчезает другой? Признание всегда предполагает дистанцию — между тем, кто дарит, и тем, кому дарят. Когда эта дистанция сокращается до нуля, жест сохраняется, но исчезает адресат.

Цветы остаются, адресат — нет. Возможно, зрелость — это не про в совпадении с собой, а про способность выдерживать дистанцию между «я» и «ты». Особенно сегодня, 8 марта.

#ВторойГолос #8марта

«Цифровая трансформация»

Словосочетание звучит солидно, хотя чаще всего под ним понимают «простую» замену старой системы на новую. Я каждый раз улыбаюсь, когда это слышу, потому что такие проекты часто валятся, и софт тут ни при чём. Просто слишком поздно берутся разбираться, как системы обмениваются данными.

Показательный случай. Несколько лет назад городской совет Бирмингема решил заменить систему SAP, через которую вёл финансы, закупки и кадровый учёт, на Oracle Cloud ERP. Бюджет сначала оценили примерно в 19 млн фунтов. Уже на старте было известно, что система плохо обрабатывает банковские файлы местных банков. Риск записали в отчёт и успокоились. После запуска выяснилось: автоматическая сверка почти не работает, большую часть операций разносят вручную. Начались доработки и «костыли». В итоге бюджет вырос примерно до 150 млн фунтов.

Если совсем просто: интеграция — это трубы между системами. Можно поставить переходники, но тогда система превращается в сверхсложную конструкцию.

#Технологии #НаПолях

Дикий анализ политики

Сидел недавно, листал всякое, и снова попалась статейка про двойников одного известного политического деятеля. Почти уверен, вам знаком этот жанр: актёры, суфлёры в наушниках, кукловоды за кулисами. Паузы в речи, путаница с датами, странная выбивающаяся деталь — всё это закручивает вокруг себя лихой детективный сюжет.

В психоанализе есть старое выражение, которое неожиданно хорошо подходит к таким текстам. Зигмунд Фрейд называл это диким анализом: «специалист» (или сам страждущий) берёт один симптом и тут же объявляет, что понял всю скрытую логику происходящего. Объяснение получается эффектное, объясняющее всё и сразу. Проблема только в том, что объяснение возникает быстрее, чем основания для него.

У таких историй почти всегда есть пароль для входа. Помните перестроечное: «от нас скрывали правду»? Девиз времени, когда открывались архивы, всплывали замалчиваемые темы и многое из того, о чём раньше предпочитали не говорить вслух. Формула быстро зажила собственной жизнью. Достаточно произнести её — и читателю уже предлагают простую роль: стать одним из немногих, кто наконец увидел скрытый смысл происходящего. Я для себя мысленно называю этот способ объяснять мир конспирологикой.

#Конспирологика #Наблюдения #МалыеТеории

Согласитесь, что в этом есть нечто крайне забавное, когда из (пускай и длительного, но лишь) кхе-кхе вырастает нечто вроде 30 вариантов будущего для России :)

Энергоносители желания

Россия продолжает предлагать Европе нефть и газ так, будто перед ней прежний покупатель. Заявления о готовности возобновить поставки сопровождаются просьбой о гарантиях и «деполитизации», хотя энергетика остаётся одной из самых политических сфер мировой экономики. Европейская реакция — не отказ и не торг, а обсуждение источников: американского СПГ и норвежских поставок.

Речь идёт не о смене поставщика, а о попытке изменить структуру зависимости. Старый энергопорядок прост: Россия — источник сырья, Европа — рынок. Европейская политика стремится выйти из роли и перестроить систему, чтобы фигура «главного поставщика» больше не определяла архитектуру рынка.

Желание продолжает говорить даже тогда, когда адресат исчезает. Российские энергоносители в этой сцене начинают выглядеть как энергоносители желания, направленные к Европе, которая уходит из прежней позиции. Россия продолжает говорить с Европой как с рынком, но речь идёт о Европе прошлого.

#Психополитология #МалыеТеории #Наблюдение

Телефонная сеть как объект исследования

Пока внимание приковано к 8 марта, почти незаметно проходит другая дата – куда менее известная, но по-своему любопытная. 7 марта 1876 года Александр Белл получил патент на телефон. Я вспомнил об этом совершенно случайно, листая объявления и наткнувшись на странную вещь: небольшую коробку с телефонной клавиатурой – цифры, звёздочка, решётка. Самая обычная телефонная раскладка – та самая, которой пользовались на стационарных аппаратах, на таксофонах и позже на мобильных телефонах. Ничего особенного на первый взгляд. Только одна деталь обычно ускользает от внимания: такая клавиатура набирает не цифры, а звуки. Нажатие любой кнопки отправляет в линию пару частот, а телефонная сеть этот сигнал понимает. Телефонный номер в буквальном смысле – это последовательность звуковых команд. Это простой интерфейс к огромной системе сигналов.

Из этой простой механики связи когда-то выросла странная субкультура – фонфрикеры. Люди, которые в 1960–1970-е годы начали относиться к телефонной сети не как к услуге, а как к системе сигналов, которую можно исследовать. Интерес вызывали не разговоры и не сами звонки. Интерес вызывал механизм. Телефонная сеть середины XX века была одной из самых сложных машин, когда-либо построенных людьми. Континенты соединяли магистральные линии, станции переключали миллионы соединений, вся система работала непрерывно и почти незаметно для тех, кто просто поднимал трубку. Управление этой машиной при этом было на удивление простым. Команды передавались звуками по тем же каналам, что и человеческая речь. Магистральные линии обменивались служебными тонами, каждый из которых означал вполне конкретное действие – освободить канал, переключить маршрут, передать соединение дальше.

Любопытство к этим сигналам постепенно превратилось в исследование. Телефонные линии слушали, сигналы записывали на магнитофон, частоты пытались воспроизводить и наблюдали, как реагирует сеть. Схема выглядела предельно простой: система подаёт сигнал – нужно понять его значение; сигнал воспроизводится – становится видно, что делает сеть. Телефонная линия в те годы вообще была довольно разговорчивой вещью. В трубке слышались щелчки реле, короткие служебные сигналы, паузы между ними. Постепенно становилось ясно: сеть не только соединяет людей. Она постоянно разговаривает сама с собой.

Самым известным сигналом стал тон 2600 герц. Магистральные линии использовали его как служебную команду освобождения канала. Попадание такого сигнала переводило линию в состояние ожидания новых команд маршрутизации. Среди ранних фонфрикеров были почти легендарные персонажи. Слепой Джо Энгрессия, известный под псевдонимом Joybubbles, обладал абсолютным слухом и умел воспроизводить нужную частоту простым свистом в телефонную трубку. История Джона Дрейпера, известного под прозвищем Captain Crunch, стала легендой именно благодаря другой детали. Дрейпер обнаружил странное совпадение: пластиковый свисток из коробки хлопьев Cap’n Crunch случайно издавал звук почти ровно 2600 герц. Свисток возле телефонной трубки – и магистральная линия реагирует.

Позже появились устройства, которые стали символом этой культуры. Речь идёт о так называемых blue box – небольших генераторах сигналов, воспроизводящих те же многочастотные комбинации, которыми пользовались телефонные станции. Для сети такие сигналы выглядели абсолютно нормальными, потому что совпадали с её внутренним языком управления. Небольшая коробка с кнопками могла заставить огромную инфраструктуру вести себя так, как будто команда поступила от самой станции. Иногда происходили вещи, которые выглядели почти невероятно. Студент с самодельным устройством мог направить звонок через половину планеты, заставляя магистральные линии переключаться одна за другой. По воспоминаниям Стива Возняка, однажды они с Джобсом решили проверить пределы этой системы и с помощью blue box дозвонились в Ватикан, представившись Генри Киссинджером и попросив соединить их с Папой Римским. Телефонная сеть, построенная крупнейшими телекоммуникационными компаниями мира, внезапно оказывалась системой, с которой можно экспериментировать.

Журнал Esquire в начале 1970-х описывал фрикеров почти как подпольных исследователей новой технологической среды. Ночная квартира, несколько телефонов на столе, магнитофоны, блокноты с записанными частотами. Один человек слушает линию, другой пытается воспроизвести сигнал, третий обсуждает, почему сеть реагирует именно так. Картина напоминает лабораторию, только лаборатория подключена к глобальной системе связи. Постепенно сеть начинает напоминать текст с собственным синтаксисом. Повторяющиеся сигналы, служебные тоны, реакции на определённые частоты образуют структуру, которую можно услышать. Психоаналитики когда-то говорили о похожем принципе: слушать нужно не только слова, но и систему повторений за ними. Фонфрикеры делали примерно то же самое, только слушали не психику, а телефонную сеть.

История фонфрикеров неожиданно пересекается с историей будущей компьютерной индустрии. Стив Возняк и Стив Джобс в студенческие годы тоже собирали blue box и показывали друзьям, как маленькая электронная коробка может управлять телефонной сетью. Возняк позже вспоминал, что именно тогда впервые появилось ощущение: сложная техническая система вовсе не обязана оставаться чёрным ящиком. Достаточно понять её язык. Любопытство к устройству телефонной сети положило начало тому, что позже назвали хакерской культурой.

Старая телефонная клавиатура до сих пор напоминает об этой эпохе. Нажатие кнопки отправляет в линию пару частот, и эти частоты превращаются в команду. Несколько сигналов, несколько частот – и телефонная сеть отвечает.

НТВизация разговора о политике

Стоит разговору о власти чуть сдвинуться, и вместо её способов действовать сразу начинаются самолёты, отели, дети, любовницы и прочие глубоко вторичные вещи. Предмет разговора тускнеет, глаз прилипает к чужому быту, а моральное осуждение незаметно становится формой вовлечения.

Помните чудной вайб передачи «Ты не поверишь!»? НТВизация начинается там, где вместо анализа появляется крупный план, вместо механизмов — чужая жизнь, вместо структуры — обещание тайны. Разоблачение в такой оптике очень быстро сползает в подглядывание.

#Конспирологика #Наблюдения

На днях рассказывал о своём канале человеку, далёкому от психоанализа. В ответ услышал с улыбкой: «Это что-то для умных? Я вообще в команде красивых». Шутка хорошая, тем более что она затрагивает одну любопытную вещь.

Непонятность почти всегда вызывает лёгкую тревогу. Самый простой способ её снять — объявить текст «слишком умным» и закрыть вопрос. Честный взгляд показывает другую картину. Неполнота понимания — обычная среда, в которой мы живём и думаем. Полное и ясное понимание встречается гораздо реже, чем принято считать. Большая часть мышления устроена иначе: новое цепляется за уже знакомое, вплетается в сеть прежних ассоциаций и постепенно занимает место среди того, что нам уже знакомо. Психоанализ называет эту сеть символическим порядком. В обычной жизни речь идёт просто о том, как работает мышление. Мы постоянно связываем одно с другим, пробуем разные ходы и возвращаемся к уже сказанному.

Некоторые тексты читаются иначе, чем инструкция или новость. Чтение здесь направлено не столько на получение готового смысла, сколько на запуск движения мысли. Музыку слушают, не зная гармонии. Стихи читают, когда смысл ещё только намечается. Иногда достаточно одного понятия или странной формулировки, чтобы запустилась целая цепь ассоциаций. Этот процесс напоминает кикстартер старого мотоцикла: одно движение ногой — и двигатель начинает работать. Философские тексты часто действуют так же. Чтение продолжается даже тогда, когда не всё понятно. Лакана, например, обычно читают именно так.

Момент непонимания в таком случае означает не провал чтения. Иногда это просто нога на кикстартере.

#Наблюдение #ПопулярныйПсихоанализ

Музыкальные инструменты — не просто устройства для извлечения звука, но и маленькие машины времени. Не те, на которых перемещаются в прошлое или будущее, хотя о (псевдо)документальной функции музыки сказано немало. Разные инструменты по-разному организуют время: аналоговый синтезатор работает с непрерывностью, в которой звук течёт и развивается; секвенсор превращает время в сетку шагов; драм-машина делает его циклическим, время возвращается и повторяется. Так работает даже бубен.

Возможно, музыкант играет не только звуки и гармонические структуры. Он играет, или даже «вызвучивает», модель времени, заложенную в инструменте.

Звук существует только во времени, его нельзя охватить взглядом целиком, как картину. Мы можем лишь проживать его снова и снова, даже в тишине или когда плеер стоит на паузе. Музыкальный инструмент — машина, которая делает время слышимым. Даже когда звучит тишина.

#НаПолях #Музыка

СЛЕДЯ ЗА РУКАМИ ВАХШТАЙНА

Когда публичный интеллектуал говорит о ценностях, разговор почти всегда начинается одинаково. Сначала звучит ссылка на классиков. Потом следует аккуратный теоретический тезис. А затем – почти незаметный поворот, после которого аналитическое описание вдруг начинает работать как политическое утверждение.

Именно в этот момент полезно вспомнить старое правило иллюзионистов: если хочешь понять фокус, не смотри туда, куда тебе показывают. Смотри на руки.

У социологии есть один побочный эффект – она очень удобна для того, чтобы говорить о собственных убеждениях так, будто это просто описание социальной реальности. Разговоры о ценностях в последние годы звучат всё чаще. Обычно они сопровождаются ссылками на классиков социологии – Вебера, Дюркгейма, иногда на идею наций как «воображаемых сообществ». Такой набор имён создаёт ощущение, что речь идёт не о политической позиции, а о научном описании. Социологический язык здесь работает как гарантия серьёзности: если упомянуты классики, значит перед нами анализ, а не идеологический жест. Но иногда полезно не только слушать аргументы, а следить за руками – за тем, какие переходы совершаются между теорией и выводами. В одном из недавних выступлений социолога Виктора Вахштайна можно увидеть довольно характерную последовательность таких переходов. Важно, впрочем, не только то, что именно он говорит, но и сама логика аргумента – она встречается в публичных рассуждениях о ценностях гораздо чаще, чем может показаться.

Веберовский старт
Начало звучит безупречно. Пересказывается идея Макса Вебера о том, что ценности – это предел объяснения. Мы можем обсуждать интересы, выгоды и последствия, но в какой-то момент субъект говорит: «для меня это важно». Здесь аргументы заканчиваются. Это и есть ценностно-рациональное действие в веберовском смысле: решение принимается не потому, что оно выгодно, а потому что оно соответствует некоторому принципу, который сам не подлежит дальнейшему обоснованию.

От предела анализа к запрету институционализации
Из этого тезиса делается следующий шаг: ценности якобы невозможно закреплять в институтах. Как только их начинают прописывать в законах или политических программах, они перестают быть ценностями и превращаются в идеологию. Этот переход выглядит естественным, но на самом деле является риторическим. История обществ устроена иначе: ценности постоянно институционализируются – в религиозных заповедях, кодексах чести, правовых системах, конституционных принципах. При этом институционализация действительно может выхолащивать их первоначальную силу – превращать живое убеждение в формальную норму. Но из этого следует не невозможность институционализации, а скорее её неизбежное напряжение: общества снова и снова пытаются удержать ценностные основания в институтах, даже понимая, что эта попытка никогда не бывает окончательно успешной.

Как ценности превращаются в идеологию
Следующий жест – противопоставление ценностей и идеологии. Идеология описывается как подделка: как набор лозунгов, который власть пытается навязать обществу. Но в социологии идеология – это не обязательно фальсификация. Это просто система идей, которая организует коллективное действие. Либерализм, социализм или национализм одновременно являются и идеологиями, и системами ценностей. Разделение начинает работать только в одном случае: когда собственные ценности объявляются подлинными, а чужие – идеологическими. Это не аналитическое различие, а политический жест, замаскированный под аналитическое различие.

Племена и невозможность договора
Финальный вывод выглядит эффектно: современное общество описывается как набор ценностных «племён», которые не способны договориться друг с другом, потому что ценности не поддаются рациональному обсуждению. Эта картина кажется убедительной, потому что хорошо совпадает с атмосферой культурных войн. И всё же даже в наиболее поляризованных обществах обычно сохраняется минимальный слой общих представлений – о правилах игры, институтах и легитимности процедур. Когда этот слой исчезает полностью, мы перестаём говорить об обществе и начинаем говорить о его распаде. В этом смысле спор о ценностях неожиданно возвращает нас к старой дюркгеймовской интуиции: общества держатся не на полном согласии, а на существовании минимального набора коллективных представлений, которые делают возможным сам конфликт.

Психоаналитическая деталь
Самое интересное в этой конструкции – субъективная позиция, из которой она произносится. Рассуждение начинается как социологический анализ, но постепенно превращается в ценностное высказывание. При этом субъект высказывания исчезает: вместо «я считаю» появляется «социология показывает». В психоаналитической оптике это хорошо узнаваемый жест. Субъект говорит из позиции знания, но этим знанием прикрывает место собственного желания. В лакановской терминологии можно сказать, что знание здесь занимает позицию Другого: аргумент подаётся так, будто он исходит не от говорящего, а от самой структуры науки. Социологический словарь в этой ситуации выполняет функцию алиби. Разумеется, подобное разоблачение само не находится вне позиции – оно лишь делает видимой ту точку, где аналитический язык начинает выполнять политическую работу.

Ещё один штрих
Есть и более тонкий момент. В таких рассуждениях ценности оказываются чем-то вроде того, что в психоанализе называют «реальным» – тем, что не поддаётся символизации и обсуждению. Но именно поэтому они становятся идеальным объектом политической мобилизации: тем, вокруг чего можно организовать аффект, не вступая в аргументацию. В лакановской терминологии это напоминает работу того, что обозначают как объект-причину желания – объект, который невозможно рационально обосновать, но вокруг которого легко выстраивается коллективная энергия.

Что происходит на самом деле
Хочется подчеркнуть, что «следить за руками» – не значит разоблачить чей-то обман. Скорее это попытка увидеть структуру желания, которая работает во всяком публичном разговоре о ценностях. Одни упаковывают её в язык политики, другие – в язык морали, третьи – в язык науки. Но сам жест остаётся тем же: придать собственному желанию форму знания.

Самая надёжная форма идеологии – это идеология, которая утверждает, что она идеологией не является. Поэтому иногда полезно не только слушать аргументы. Иногда стоит просто следить за руками.

О чём собственно речь. Оставил только аудио