#ОднаНовость
В Ростовской области, в Неклиновском районе, отдел ЗАГС опубликовал данные за февраль 2026 года. Формальная, сухая информация о записях актов гражданского состояния.
Цифры простые.
28 — рождений.
106 — смертей.
Почти не сенсация, но для нас важен не масштаб, а эффект. В публичном воображаемом демография давно стала метафорой будущего, гарантией продолжения, обещанием коллективного «мы будем». Когда соотношение выглядит как формула убывания, происходит сбой не в статистике — в символическом порядке. Цифра начинает работать как образ исчезновения. Она прорезает риторику и оставляет голый контур: продолжение не гарантировано.
Дальнейшая реакция разворачивается почти автоматически: если «нас» становится меньше, значит, кто-то займёт место. Это не про анализ миграции и даже не демографическая теория — это горький фантазм утраты позиции. Цифра становится экраном для страха быть вытесненным. Внезапно коллективная идентичность ощущает себя конечной, а демография перестаёт быть статистикой. Она превращается в вопрос: сохранится ли наше место в символическом пространстве?
Рождение ребёнка — это инвестиция желания в будущее. Если будущее переживается как неопределённое или хрупкое, либидинальная энергия не направляется вперёд. Она сжимается, уходит в выживание, в индивидуальные стратегии безопасности. Поэтому пугает не само число 106. Пугает то, что цифра вскрывает разрыв между речью о приоритетах и переживанием реальности. Демография в этом смысле — индикатор распределения желания в обществе. Если желание будущего ослабевает, никакие административные усилия не устранят симптом.
#Демография #Смертность
В Ростовской области, в Неклиновском районе, отдел ЗАГС опубликовал данные за февраль 2026 года. Формальная, сухая информация о записях актов гражданского состояния.
Цифры простые.
28 — рождений.
106 — смертей.
Почти не сенсация, но для нас важен не масштаб, а эффект. В публичном воображаемом демография давно стала метафорой будущего, гарантией продолжения, обещанием коллективного «мы будем». Когда соотношение выглядит как формула убывания, происходит сбой не в статистике — в символическом порядке. Цифра начинает работать как образ исчезновения. Она прорезает риторику и оставляет голый контур: продолжение не гарантировано.
Дальнейшая реакция разворачивается почти автоматически: если «нас» становится меньше, значит, кто-то займёт место. Это не про анализ миграции и даже не демографическая теория — это горький фантазм утраты позиции. Цифра становится экраном для страха быть вытесненным. Внезапно коллективная идентичность ощущает себя конечной, а демография перестаёт быть статистикой. Она превращается в вопрос: сохранится ли наше место в символическом пространстве?
Рождение ребёнка — это инвестиция желания в будущее. Если будущее переживается как неопределённое или хрупкое, либидинальная энергия не направляется вперёд. Она сжимается, уходит в выживание, в индивидуальные стратегии безопасности. Поэтому пугает не само число 106. Пугает то, что цифра вскрывает разрыв между речью о приоритетах и переживанием реальности. Демография в этом смысле — индикатор распределения желания в обществе. Если желание будущего ослабевает, никакие административные усилия не устранят симптом.
#Демография #Смертность
Андрей Губин как трещина в мифе о славе
Истории исчезнувших или «сломавшихся» артистов почти всегда вызывают сильное притяжение. Когда речь заходит о таких фигурах, как Андрей Губин, разговор быстро перестаёт быть разговором о фактах. Люди начинают строить версии, объяснять, диагностировать, вспоминать интервью и искать скрытые причины. Но дело обычно не только в судьбе одного человека.
Любая публичная фигура постепенно превращается в культурный сюжет. Вроде бы биография остаётся реальной: здоровье, семья, случайности жизни, но вокруг неё возникает нарратив, который публика начинает читать как историю о цене таланта и хрупкости успеха. Отдельный человек становится носителем более общего мифа. Такие истории начинают читаться задним числом даже через песни: фигура «мальчика-бродяги» — героя без устойчивого места — или холодные пейзажи вроде «зимы, холодов и одиноких домов». То, что когда-то звучало как лёгкая поп-лирика, со временем начинает выглядеть почти как образ судьбы. Эти истории цепляют потому, что позволяют обществу перерабатывать собственные тревоги. С одной стороны — тревогу успеха: что если признание и внимание имеют цену, которую невозможно выдержать? С другой — тревогу посредственности: когда трагедию объясняют исключительностью артиста («он был слишком чувствительным, слишком талантливым»), это одновременно возвышает его и успокаивает слушателя.
Особенно притягивают случаи, когда человек не исчез окончательно, а словно выпадает из прежнего мира. Он живёт, иногда появляется в интервью, но уже не принадлежит той сцене, на которой когда-то был. Такое состояние превращает его в загадку, которую публика пытается расшифровать: что именно сломалось — индустрия, психика или сама структура славы? В каком-то смысле подобные истории показывают трещину в самом идеале популярности. Сцена обещает признание и любовь, но она же создаёт зависимость от взгляда других. Когда этот взгляд исчезает, возникает болезненный вопрос: кем человек остаётся без него.
Именно поэтому истории «сломавшихся звёзд» никогда не бывают только личными драмами. Через них общество обсуждает собственные страхи — о цене успеха, хрупкости признания и о том, насколько сильно человеческая идентичность может зависеть от чужого взгляда.
#психоанализ #психополитология #культура #попкультура #андрейгубин #симптомэпохи
Истории исчезнувших или «сломавшихся» артистов почти всегда вызывают сильное притяжение. Когда речь заходит о таких фигурах, как Андрей Губин, разговор быстро перестаёт быть разговором о фактах. Люди начинают строить версии, объяснять, диагностировать, вспоминать интервью и искать скрытые причины. Но дело обычно не только в судьбе одного человека.
Любая публичная фигура постепенно превращается в культурный сюжет. Вроде бы биография остаётся реальной: здоровье, семья, случайности жизни, но вокруг неё возникает нарратив, который публика начинает читать как историю о цене таланта и хрупкости успеха. Отдельный человек становится носителем более общего мифа. Такие истории начинают читаться задним числом даже через песни: фигура «мальчика-бродяги» — героя без устойчивого места — или холодные пейзажи вроде «зимы, холодов и одиноких домов». То, что когда-то звучало как лёгкая поп-лирика, со временем начинает выглядеть почти как образ судьбы. Эти истории цепляют потому, что позволяют обществу перерабатывать собственные тревоги. С одной стороны — тревогу успеха: что если признание и внимание имеют цену, которую невозможно выдержать? С другой — тревогу посредственности: когда трагедию объясняют исключительностью артиста («он был слишком чувствительным, слишком талантливым»), это одновременно возвышает его и успокаивает слушателя.
Особенно притягивают случаи, когда человек не исчез окончательно, а словно выпадает из прежнего мира. Он живёт, иногда появляется в интервью, но уже не принадлежит той сцене, на которой когда-то был. Такое состояние превращает его в загадку, которую публика пытается расшифровать: что именно сломалось — индустрия, психика или сама структура славы? В каком-то смысле подобные истории показывают трещину в самом идеале популярности. Сцена обещает признание и любовь, но она же создаёт зависимость от взгляда других. Когда этот взгляд исчезает, возникает болезненный вопрос: кем человек остаётся без него.
Именно поэтому истории «сломавшихся звёзд» никогда не бывают только личными драмами. Через них общество обсуждает собственные страхи — о цене успеха, хрупкости признания и о том, насколько сильно человеческая идентичность может зависеть от чужого взгляда.
#психоанализ #психополитология #культура #попкультура #андрейгубин #симптомэпохи
Нефть по 150 как симптом войны
После нового витка конфликта вокруг Ирана почти сразу заговорили о нефти по 150 долларов — цифре, которая автоматом всплывает всякий раз, когда напряжение на Ближнем Востоке касается Ормузского пролива, через который проходит значительная доля мировых поставок нефти и газа. Подобные прогнозы отражают прежде всего состояние рынка: в моменты неопределённости цена барреля быстро впитывает тревогу и растёт как своеобразная страховка от возможных перебоев поставок. Такие скачки, однако, редко становятся долгой нормой. Длительное перекрытие пролива ударило бы не только по противникам Ирана, но и по странам региона, экономики которых сами зависят от экспорта углеводородов, поэтому спустя некоторое время рынок обычно возвращается к более прозаическим факторам — объёму добычи, спросу и политическим договорённостям.
Гораздо устойчивее оказывается другой эффект подобных конфликтов. Война постепенно меняет язык, которым общество объясняет собственные трудности: инфляция, стагнация и социальные перекосы начинают восприниматься как неизбежная плата за внешнее давление. Такая схема работает не только на уровне политики, но и на уровне коллективной психологии. Внешняя угроза позволяет вынести напряжение наружу и тем самым на время снять вопросы о внутренних противоречиях. Некоторое время это действительно создаёт ощущение сплочённости. Постоянное напряжение, однако, постепенно производит противоположный результат: тревога превращается в усталость, а усталость — в раздражение. В этот момент внешний конфликт перестаёт служить универсальным объяснением происходящего, уступая место более простому и неприятному вопросу о том, почему издержки кризиса оказываются общими, тогда как благополучие остаётся частным.
#БлижнийВосток #Война #Нефть #ОрмузскийПролив #Геополитика #Психополитика
После нового витка конфликта вокруг Ирана почти сразу заговорили о нефти по 150 долларов — цифре, которая автоматом всплывает всякий раз, когда напряжение на Ближнем Востоке касается Ормузского пролива, через который проходит значительная доля мировых поставок нефти и газа. Подобные прогнозы отражают прежде всего состояние рынка: в моменты неопределённости цена барреля быстро впитывает тревогу и растёт как своеобразная страховка от возможных перебоев поставок. Такие скачки, однако, редко становятся долгой нормой. Длительное перекрытие пролива ударило бы не только по противникам Ирана, но и по странам региона, экономики которых сами зависят от экспорта углеводородов, поэтому спустя некоторое время рынок обычно возвращается к более прозаическим факторам — объёму добычи, спросу и политическим договорённостям.
Гораздо устойчивее оказывается другой эффект подобных конфликтов. Война постепенно меняет язык, которым общество объясняет собственные трудности: инфляция, стагнация и социальные перекосы начинают восприниматься как неизбежная плата за внешнее давление. Такая схема работает не только на уровне политики, но и на уровне коллективной психологии. Внешняя угроза позволяет вынести напряжение наружу и тем самым на время снять вопросы о внутренних противоречиях. Некоторое время это действительно создаёт ощущение сплочённости. Постоянное напряжение, однако, постепенно производит противоположный результат: тревога превращается в усталость, а усталость — в раздражение. В этот момент внешний конфликт перестаёт служить универсальным объяснением происходящего, уступая место более простому и неприятному вопросу о том, почему издержки кризиса оказываются общими, тогда как благополучие остаётся частным.
#БлижнийВосток #Война #Нефть #ОрмузскийПролив #Геополитика #Психополитика
Технонегативизм и призрак утраченной креативности
Небольшая заметка о зонтичном понятии
Чем заметнее становится технический прогресс, тем чаще начинают звучать разговоры о том, что человек утрачивает свою креативность. Особенно настойчиво эта мысль заявляет о себе в контексте обсуждения цифровых технологий — прежде всего искусственного интеллекта и его влиянии на нашу повседневную жизнь. Кажется, будто когда-то существовал некий внутренний источник творчества, некая искра, принадлежавшая человеку, а теперь технологические платформы, дескать, постепенно вытесняют её или подменяют. Однако в самом этом рассуждении скрыта странная предпосылка: оно предполагает, что креативность — это некий ресурс, которым можно обладать, который можно потерять или у которого можно отнять часть. Именно эта предпосылка и делает разговор несколько тупиковым, потому что само слово «креативность» устроено гораздо более расплывчато, чем обычно предполагается.
«Креативность» — довольно странное слово. Им называют сразу слишком многое: способность придумывать, художественный талант, оригинальность, воображение, мастерство, иногда просто смелость делать иначе. Когда столь разные вещи собираются под одним словом, возникает иллюзия, будто существует особое качество — некий внутренний «орган креативности». На практике за этим словом скрываются куда более прозаические процессы: обучение, техника, культурные формы, память, случайность и длительная практика. Даже в научной литературе определения креативности довольно расплывчаты. Чаще всего её описывают как способность производить «новые и полезные идеи», иногда связывают с дивергентным мышлением, а иногда — с созданием идей, которые являются новыми, неожиданными и ценными. Уже из этого видно, что речь идёт скорее о совокупности разных процессов, чем о каком-то едином психическом свойстве.
Любопытно и то, что само слово «креативность» относительно позднее. До середины XX века о ней почти не говорили: обсуждали воображение, талант, изобретательность или гений. Термин creativity начинает активно распространяться лишь после выступления психолога Дж. П. Гилфорда в 1950 году, когда возникает целое направление исследований креативности, а затем это слово быстро перекочёвывает в образование, менеджмент и популярную культуру. Поэтому разговоры о «краже креативности» часто оказываются разговором не о том. Когда говорят, что технологии «забирают творчество», обычно имеют в виду смещение навыков: когда-то таксисты держали в голове карту города, но GPS сделал это ненужным; когда-то музыкант должен был знать механику записи, художник — устройство красок, фотограф — химический процесс проявки. Каждая технологическая эпоха меняет распределение того, что именно нужно уметь, но это не уничтожение творчества, а перестройка среды, в которой оно происходит.
История искусства вообще плохо подтверждает идею «чистой креативности». Практически любое новое художественное средство сначала воспринималось как угроза: фотография — живописи, синтезатор — музыке, сэмплер — «настоящему» инструментальному мастерству. Но со временем выяснялось, что инструмент не отменяет творчество, а открывает другой слой практики. Можно сказать и жёстче: «креативность» — довольно пустое понятие. Не потому, что творчества не существует, а потому что этим словом удобно называть слишком разные вещи. Поэтому вопрос, возможно, стоит ставить иначе: не крадёт ли технология нашу креативность, а какие формы деятельности она делает возможными и какие — менее нужными. И уже внутри этого пространства человек решает, чем он будет заниматься — учиться играть, писать, рисовать, конструировать звук или действительно просто нажимать кнопку генерации; иногда это разные вещи, а иногда — одна и та же.
Можно предположить, что именно в связи с описанным выше разговоры об «утрате креативности» так легко возвращаются: они говорят не столько о творчестве, сколько о тревоге перед изменением привычных форм деятельности.
#ТеорияИскусства #Культура
Небольшая заметка о зонтичном понятии
Чем заметнее становится технический прогресс, тем чаще начинают звучать разговоры о том, что человек утрачивает свою креативность. Особенно настойчиво эта мысль заявляет о себе в контексте обсуждения цифровых технологий — прежде всего искусственного интеллекта и его влиянии на нашу повседневную жизнь. Кажется, будто когда-то существовал некий внутренний источник творчества, некая искра, принадлежавшая человеку, а теперь технологические платформы, дескать, постепенно вытесняют её или подменяют. Однако в самом этом рассуждении скрыта странная предпосылка: оно предполагает, что креативность — это некий ресурс, которым можно обладать, который можно потерять или у которого можно отнять часть. Именно эта предпосылка и делает разговор несколько тупиковым, потому что само слово «креативность» устроено гораздо более расплывчато, чем обычно предполагается.
«Креативность» — довольно странное слово. Им называют сразу слишком многое: способность придумывать, художественный талант, оригинальность, воображение, мастерство, иногда просто смелость делать иначе. Когда столь разные вещи собираются под одним словом, возникает иллюзия, будто существует особое качество — некий внутренний «орган креативности». На практике за этим словом скрываются куда более прозаические процессы: обучение, техника, культурные формы, память, случайность и длительная практика. Даже в научной литературе определения креативности довольно расплывчаты. Чаще всего её описывают как способность производить «новые и полезные идеи», иногда связывают с дивергентным мышлением, а иногда — с созданием идей, которые являются новыми, неожиданными и ценными. Уже из этого видно, что речь идёт скорее о совокупности разных процессов, чем о каком-то едином психическом свойстве.
Любопытно и то, что само слово «креативность» относительно позднее. До середины XX века о ней почти не говорили: обсуждали воображение, талант, изобретательность или гений. Термин creativity начинает активно распространяться лишь после выступления психолога Дж. П. Гилфорда в 1950 году, когда возникает целое направление исследований креативности, а затем это слово быстро перекочёвывает в образование, менеджмент и популярную культуру. Поэтому разговоры о «краже креативности» часто оказываются разговором не о том. Когда говорят, что технологии «забирают творчество», обычно имеют в виду смещение навыков: когда-то таксисты держали в голове карту города, но GPS сделал это ненужным; когда-то музыкант должен был знать механику записи, художник — устройство красок, фотограф — химический процесс проявки. Каждая технологическая эпоха меняет распределение того, что именно нужно уметь, но это не уничтожение творчества, а перестройка среды, в которой оно происходит.
История искусства вообще плохо подтверждает идею «чистой креативности». Практически любое новое художественное средство сначала воспринималось как угроза: фотография — живописи, синтезатор — музыке, сэмплер — «настоящему» инструментальному мастерству. Но со временем выяснялось, что инструмент не отменяет творчество, а открывает другой слой практики. Можно сказать и жёстче: «креативность» — довольно пустое понятие. Не потому, что творчества не существует, а потому что этим словом удобно называть слишком разные вещи. Поэтому вопрос, возможно, стоит ставить иначе: не крадёт ли технология нашу креативность, а какие формы деятельности она делает возможными и какие — менее нужными. И уже внутри этого пространства человек решает, чем он будет заниматься — учиться играть, писать, рисовать, конструировать звук или действительно просто нажимать кнопку генерации; иногда это разные вещи, а иногда — одна и та же.
Можно предположить, что именно в связи с описанным выше разговоры об «утрате креативности» так легко возвращаются: они говорят не столько о творчестве, сколько о тревоге перед изменением привычных форм деятельности.
#ТеорияИскусства #Культура
Мессенджер, в который не приходят
Заметил одну странную вещь: о MAX почти никто не говорит как о сервисе, которым хочется пользоваться. Про него говорят «надо поставить». В школе просят подписаться на канал, в поликлинике советуют записываться через приложение, знакомые пересылают сообщения из домовых чатов, так что мессенджер распространяется как бытовая процедура. Открываешь приложение и видишь ту же логику: каналы школ, администраций, учреждений, государственных медиа; интернет обычно начинается с мемов, блогов и хаотичных разговоров, здесь же сначала появляется список официальных голосов, а уже потом пытаются запустить общение. В результате MAX устанавливают, но живут всё равно в других платформах, и получается редкий эксперимент: социальную сеть пытаются вырастить административным способом.
Заметил одну странную вещь: о MAX почти никто не говорит как о сервисе, которым хочется пользоваться. Про него говорят «надо поставить». В школе просят подписаться на канал, в поликлинике советуют записываться через приложение, знакомые пересылают сообщения из домовых чатов, так что мессенджер распространяется как бытовая процедура. Открываешь приложение и видишь ту же логику: каналы школ, администраций, учреждений, государственных медиа; интернет обычно начинается с мемов, блогов и хаотичных разговоров, здесь же сначала появляется список официальных голосов, а уже потом пытаются запустить общение. В результате MAX устанавливают, но живут всё равно в других платформах, и получается редкий эксперимент: социальную сеть пытаются вырастить административным способом.
#ОднаНовость
Минфин сообщил, что в марте не будет проводить операции с валютой и золотом. Объяснение техническое: меняются параметры бюджетного правила и цена отсечения нефти, поэтому механизм ставят на паузу.
Интересный факт: бюджетное правило вводилось как способ убрать произвольность решений. Предполагалось, что оно работает автоматически: если цена нефти выше порога, излишек уходит в ФНБ. Финансовый автопилот.
Трудно не заметить, что каждая такая пауза выглядит симптоматично. Она показывает простую вещь: автоматизм существует только пока его поддерживает решение. Формула работает, но сама формула остаётся предметом политического выбора.
В психоаналитическом словаре есть понятие психического автоматизма — переживания, будто нечто происходит само собой, минуя волю субъекта: галлюцинации, голоса и т.д. Политические правила создают похожий эффект: всякий раз, когда механизм ставят на паузу, видно, что за «автоматизмом» всё равно стоит решение.
Минфин сообщил, что в марте не будет проводить операции с валютой и золотом. Объяснение техническое: меняются параметры бюджетного правила и цена отсечения нефти, поэтому механизм ставят на паузу.
Интересный факт: бюджетное правило вводилось как способ убрать произвольность решений. Предполагалось, что оно работает автоматически: если цена нефти выше порога, излишек уходит в ФНБ. Финансовый автопилот.
Трудно не заметить, что каждая такая пауза выглядит симптоматично. Она показывает простую вещь: автоматизм существует только пока его поддерживает решение. Формула работает, но сама формула остаётся предметом политического выбора.
В психоаналитическом словаре есть понятие психического автоматизма — переживания, будто нечто происходит само собой, минуя волю субъекта: галлюцинации, голоса и т.д. Политические правила создают похожий эффект: всякий раз, когда механизм ставят на паузу, видно, что за «автоматизмом» всё равно стоит решение.
Ссылка как улика: когда знание становится формой связи
Новость о признании Калифорнийского университета в Беркли «нежелательной организацией» на первый взгляд выглядит очередным юридическим эпизодом, однако куда интереснее оказывается тот тип власти, который через такие решения проявляется. Речь идёт о смещении акцента с контроля действий на регулирование связей: под вопросом оказывается не столько возможность говорить, писать или исследовать, сколько сама допустимость принадлежности к определённым сетям — сотрудничать, ссылаться, цитировать, упоминать.
В такой конфигурации субъект оказывается ответственным уже не только за собственное высказывание, но и за сеть отношений, внутри которой оно существует. В психоаналитической оптике это можно описать как расширение поля символической вины, где санкция начинает следовать не за поступком, а за следом связи: ссылка, упоминание или архив старой публикации начинают функционировать как индексы сопричастности. Возникает сдвиг в самой инфраструктуре научного языка: академическое знание строится через сеть ссылок и цитирований, однако ситуация, в которой ссылка начинает трактоваться как форма участия, превращает эту базовую операцию науки в потенциальную улику. Цитата, означавшая включённость в интеллектуальную традицию, начинает работать как знак подозрительной связи.
Возникает парадокс: наука существует благодаря ссылке, через которую знания соединяются в общую традицию, однако именно эта операция постепенно оказывается помещённой в зону риска, а вместе с ней под вопросом оказывается и сама сеть интеллектуальных связей, благодаря которой научное знание вообще способно существовать.
#Психополитология #Наука #Цензура #Академия #ПолитикаЗнания #СвободаИсследований #ОднаНовость
Новость о признании Калифорнийского университета в Беркли «нежелательной организацией» на первый взгляд выглядит очередным юридическим эпизодом, однако куда интереснее оказывается тот тип власти, который через такие решения проявляется. Речь идёт о смещении акцента с контроля действий на регулирование связей: под вопросом оказывается не столько возможность говорить, писать или исследовать, сколько сама допустимость принадлежности к определённым сетям — сотрудничать, ссылаться, цитировать, упоминать.
В такой конфигурации субъект оказывается ответственным уже не только за собственное высказывание, но и за сеть отношений, внутри которой оно существует. В психоаналитической оптике это можно описать как расширение поля символической вины, где санкция начинает следовать не за поступком, а за следом связи: ссылка, упоминание или архив старой публикации начинают функционировать как индексы сопричастности. Возникает сдвиг в самой инфраструктуре научного языка: академическое знание строится через сеть ссылок и цитирований, однако ситуация, в которой ссылка начинает трактоваться как форма участия, превращает эту базовую операцию науки в потенциальную улику. Цитата, означавшая включённость в интеллектуальную традицию, начинает работать как знак подозрительной связи.
Возникает парадокс: наука существует благодаря ссылке, через которую знания соединяются в общую традицию, однако именно эта операция постепенно оказывается помещённой в зону риска, а вместе с ней под вопросом оказывается и сама сеть интеллектуальных связей, благодаря которой научное знание вообще способно существовать.
#Психополитология #Наука #Цензура #Академия #ПолитикаЗнания #СвободаИсследований #ОднаНовость
Когда встреча производит смысл
В анализе всегда есть соблазн заняться бухгалтерией: это твоё, это моё, это твоя проекция, это мой контрперенос. Но узел часто не распутывается, потому что он и не завязан «верёвками» двух людей. Его завязывает сама встреча.
Важнее становится другой вопрос: что именно здесь производится. Не «третья субстанция» из двух психик, а третий объект — повторяющийся знак, жест, ритм разговора, странная игра, через которую начинает возникать смысл. У двух людей может не быть общего языка: разные истории, разные способы чувствовать, разная семантика тела. В таких местах возникает что-то третье — общий символ, своего рода протез понимания. Он не объясняет всё и не устраняет конфликт, но удерживает контакт и возвращает способность символизировать.
Задача анализа состоит не в том, чтобы разоблачить, кому принадлежит чувство или фантазия. Задача в другом: заметить игру, которая происходит между людьми, назвать её и посмотреть, что меняется, когда она становится видимой.
#ПопулярныйПсихоанализ
В анализе всегда есть соблазн заняться бухгалтерией: это твоё, это моё, это твоя проекция, это мой контрперенос. Но узел часто не распутывается, потому что он и не завязан «верёвками» двух людей. Его завязывает сама встреча.
Важнее становится другой вопрос: что именно здесь производится. Не «третья субстанция» из двух психик, а третий объект — повторяющийся знак, жест, ритм разговора, странная игра, через которую начинает возникать смысл. У двух людей может не быть общего языка: разные истории, разные способы чувствовать, разная семантика тела. В таких местах возникает что-то третье — общий символ, своего рода протез понимания. Он не объясняет всё и не устраняет конфликт, но удерживает контакт и возвращает способность символизировать.
Задача анализа состоит не в том, чтобы разоблачить, кому принадлежит чувство или фантазия. Задача в другом: заметить игру, которая происходит между людьми, назвать её и посмотреть, что меняется, когда она становится видимой.
#ПопулярныйПсихоанализ
Зонтичный обзор каннабиса в BMJ
30 августа 2023 года в журнале The BMJ опубликован зонтичный обзор «Balancing risks and benefits of cannabis use: umbrella review of meta-analyses of randomised controlled trials and observational studies», подготовленный международной группой исследователей под руководством Marco Solmi.
Авторы попытались систематически оценить баланс пользы и рисков каннабиса сразу на трёх уровнях: употребление цельного растения, действие отдельных каннабиноидов и применение лекарств на их основе. Для этого был проведён поиск метаанализов в базах PubMed, Embase и PsycINFO (до 9 февраля 2022 года) с дополнительной проверкой Кокрейновской библиотеки. В итоговый анализ вошёл 101 метаанализ — 51 с рандомизированными контролируемыми исследованиями и 50 с наблюдательными. Качество доказательств оценивалось по системе GRADE framework.
Картина получилась довольно сдержанной. Терапевтический эффект препаратов на основе каннабиса подтверждается лишь для ограниченного круга состояний: хронической боли, спастичности при рассеянном склерозе и некоторых форм эпилепсии, где каннабидиол снижает частоту приступов. Одновременно практически во всех случаях фиксируются побочные эффекты — головокружение, сонливость, желудочно-кишечные нарушения и другие нежелательные реакции.
Для общей популяции убедительных положительных эффектов употребления каннабиса обнаружено не было. Напротив, наиболее надёжные данные указывают на повышенные психиатрические риски, вред при употреблении во время беременности и неблагоприятное влияние на подростков и молодых взрослых.
В целом обзор показывает достаточно трезвую картину: каннабиноиды обладают определённым медицинским потенциалом, но он ограничен конкретными клиническими показаниями и сопровождается побочными эффектами, тогда как идея каннабиса как универсального безопасного средства научными данными не подтверждается.
#Каннабис #ДоказательнаяМедицина #BMJ #Наука
30 августа 2023 года в журнале The BMJ опубликован зонтичный обзор «Balancing risks and benefits of cannabis use: umbrella review of meta-analyses of randomised controlled trials and observational studies», подготовленный международной группой исследователей под руководством Marco Solmi.
Авторы попытались систематически оценить баланс пользы и рисков каннабиса сразу на трёх уровнях: употребление цельного растения, действие отдельных каннабиноидов и применение лекарств на их основе. Для этого был проведён поиск метаанализов в базах PubMed, Embase и PsycINFO (до 9 февраля 2022 года) с дополнительной проверкой Кокрейновской библиотеки. В итоговый анализ вошёл 101 метаанализ — 51 с рандомизированными контролируемыми исследованиями и 50 с наблюдательными. Качество доказательств оценивалось по системе GRADE framework.
Картина получилась довольно сдержанной. Терапевтический эффект препаратов на основе каннабиса подтверждается лишь для ограниченного круга состояний: хронической боли, спастичности при рассеянном склерозе и некоторых форм эпилепсии, где каннабидиол снижает частоту приступов. Одновременно практически во всех случаях фиксируются побочные эффекты — головокружение, сонливость, желудочно-кишечные нарушения и другие нежелательные реакции.
Для общей популяции убедительных положительных эффектов употребления каннабиса обнаружено не было. Напротив, наиболее надёжные данные указывают на повышенные психиатрические риски, вред при употреблении во время беременности и неблагоприятное влияние на подростков и молодых взрослых.
В целом обзор показывает достаточно трезвую картину: каннабиноиды обладают определённым медицинским потенциалом, но он ограничен конкретными клиническими показаниями и сопровождается побочными эффектами, тогда как идея каннабиса как универсального безопасного средства научными данными не подтверждается.
#Каннабис #ДоказательнаяМедицина #BMJ #Наука
Сегодня узнал, что 17 января умер Ralph Towner. Поставил одну из его старых записей и снова услышал то, что когда-то меня в этой музыке зацепило. Акустическая гитара звучит так спокойно, будто ей не нужно ни спешить, ни производить впечатление. Ноты разворачиваются медленно, паузы не торопятся исчезать, и постепенно начинаешь слушать не столько мелодию, сколько само звучание.
Если захочется познакомиться с этой музыкой, советую альбом Diary. Это очень тихая и камерная запись, в которой гитара звучит почти наедине со слушателем.
#НаПолях #Музыка
Если захочется познакомиться с этой музыкой, советую альбом Diary. Это очень тихая и камерная запись, в которой гитара звучит почти наедине со слушателем.
#НаПолях #Музыка
Есть должности, где коррупция встроена изначально. Один и тот же кабинет распоряжается огромными бюджетами и сам же их контролирует. Распределение материальных средств и их контроль сходятся в одной точке.
Басманный суд отправил под домашний арест Руслана Цаликова, бывшего первого заместителя министра обороны. Следствие обвиняет его в создании преступного сообщества, растратах и взятках. Цаликов много лет входил в ближайший круг Сергея Шойгу и курировал хозяйственный контур Минобороны — строительство, жильё для военных, имущество и государственные контракты.
Домашний арест при таких обвинениях выглядит необычно: в российской практике по подобным статьям людей почти автоматически отправляют в СИЗО. Коррупцию производит не та или иная личность, а сама структура должности.
#ОднаНовость #МалыеТеории #Политика #Наблюдение
Басманный суд отправил под домашний арест Руслана Цаликова, бывшего первого заместителя министра обороны. Следствие обвиняет его в создании преступного сообщества, растратах и взятках. Цаликов много лет входил в ближайший круг Сергея Шойгу и курировал хозяйственный контур Минобороны — строительство, жильё для военных, имущество и государственные контракты.
Домашний арест при таких обвинениях выглядит необычно: в российской практике по подобным статьям людей почти автоматически отправляют в СИЗО. Коррупцию производит не та или иная личность, а сама структура должности.
#ОднаНовость #МалыеТеории #Политика #Наблюдение
🗿1
Сквозное действие и иллюзия цельной жизни
В театре есть понятие «сквозного действия» — линии желания персонажа, которая проходит через всю пьесу и связывает отдельные сцены в единую историю. Актёру этот приём нужен как рабочий инструмент: ясная цель героя превращает разрозненные слова и поступки в последовательность шагов. Гамлет ищет справедливости, Жан Вальжан пытается искупить вину, Фродо должен уничтожить кольцо — драматургия держится на том, что у персонажа есть желание, которое объясняет происходящее.
Похожие рассуждения всё чаще звучат и за пределами театра. Книги о «предназначении», разговоры о главной цели жизни, советы найти дело, которое объяснит всё остальное, строятся на той же логике. Человеку предлагают обнаружить собственное «сквозное действие» — главный мотив, который якобы связывает решения, отношения и карьеру в одну линию.
Жизнь редко подчиняется такой логике. Желания меняются, мотивы противоречат друг другу, случайности вмешиваются в планы. Цельная линия возникает главным образом тогда, когда прошлое уже рассказано и приведено в порядок. Биография начинает выглядеть как пьеса с ясным сюжетом, хотя эта драматургия почти всегда появляется задним числом.
#МалыеТеории #Культура #Театр #Наблюдение
В театре есть понятие «сквозного действия» — линии желания персонажа, которая проходит через всю пьесу и связывает отдельные сцены в единую историю. Актёру этот приём нужен как рабочий инструмент: ясная цель героя превращает разрозненные слова и поступки в последовательность шагов. Гамлет ищет справедливости, Жан Вальжан пытается искупить вину, Фродо должен уничтожить кольцо — драматургия держится на том, что у персонажа есть желание, которое объясняет происходящее.
Похожие рассуждения всё чаще звучат и за пределами театра. Книги о «предназначении», разговоры о главной цели жизни, советы найти дело, которое объяснит всё остальное, строятся на той же логике. Человеку предлагают обнаружить собственное «сквозное действие» — главный мотив, который якобы связывает решения, отношения и карьеру в одну линию.
Жизнь редко подчиняется такой логике. Желания меняются, мотивы противоречат друг другу, случайности вмешиваются в планы. Цельная линия возникает главным образом тогда, когда прошлое уже рассказано и приведено в порядок. Биография начинает выглядеть как пьеса с ясным сюжетом, хотя эта драматургия почти всегда появляется задним числом.
#МалыеТеории #Культура #Театр #Наблюдение
💅2
Набросок к психополитологии (2)
Политические конфликты часто выглядят как борьба идей или интересов. Однако на уровне субъективности они нередко устроены иначе. Политика легко превращается в пространство, где идентичность удерживается через отрицание другого.
В такой конфигурации противник перестаёт быть субъектом. Он начинает восприниматься как препятствие, угроза или источник хаоса. Именно поэтому политическая риторика так быстро скатывается к образам врага, предателя или разрушителя порядка.
Парадокс в том, что подобная логика не усиливает субъектность, а наоборот её ослабляет. Чем сильнее идентичность зависит от отрицания другого, тем менее устойчивой она оказывается. Любая новая угроза начинает требовать ещё более жёсткого врага.
В этом смысле политическая радикализация может быть понята как форма хрупкой идентичности, которая пытается удержать себя через постоянное производство внешнего противника.
#НаброскиПсихополитологии #Психополитология
Политические конфликты часто выглядят как борьба идей или интересов. Однако на уровне субъективности они нередко устроены иначе. Политика легко превращается в пространство, где идентичность удерживается через отрицание другого.
В такой конфигурации противник перестаёт быть субъектом. Он начинает восприниматься как препятствие, угроза или источник хаоса. Именно поэтому политическая риторика так быстро скатывается к образам врага, предателя или разрушителя порядка.
Парадокс в том, что подобная логика не усиливает субъектность, а наоборот её ослабляет. Чем сильнее идентичность зависит от отрицания другого, тем менее устойчивой она оказывается. Любая новая угроза начинает требовать ещё более жёсткого врага.
В этом смысле политическая радикализация может быть понята как форма хрупкой идентичности, которая пытается удержать себя через постоянное производство внешнего противника.
#НаброскиПсихополитологии #Психополитология
🌭2
Незаметность как самая надёжная форма власти
Шесть лет работы Михаила Мишустина во главе правительства позволяют увидеть одну из негласных стратегий российской политики. Поле власти здесь организовано вокруг центра, связанного с фигурой Владимира Путина, что создаёт особую психологическую гравитацию внутри элиты. Слишком заметная фигура начинает восприниматься как источник напряжения, поэтому устойчивость чаще получают те, кто принимает роль координатора большой государственной машины.
Работа премьера в такой конфигурации напоминает постоянную настройку сложного механизма: свести интересы министерств, удержать баланс между группами влияния, сгладить аппаратные трения. Избыточная публичность внутри этой среды быстро начинает считываться как сигнал борьбы за влияние, поэтому осторожность в медиа и аккуратная аппаратная работа становятся частью политической техники. Публичная речь Мишустина сохраняет технократическую интонацию и в период военной операции, удерживая его образ в пространстве экономики, управления и социальной политики.
Российская власть плохо переносит яркие фигуры рядом с центром. Политик, который хочет долго оставаться внутри такой конструкции, постепенно растворяется в самой должности. В этой системе устойчивее всего тот, кого почти не видно.
#МалыеТеории #Психополитология #Фигура #Власть #Наблюдение
Шесть лет работы Михаила Мишустина во главе правительства позволяют увидеть одну из негласных стратегий российской политики. Поле власти здесь организовано вокруг центра, связанного с фигурой Владимира Путина, что создаёт особую психологическую гравитацию внутри элиты. Слишком заметная фигура начинает восприниматься как источник напряжения, поэтому устойчивость чаще получают те, кто принимает роль координатора большой государственной машины.
Работа премьера в такой конфигурации напоминает постоянную настройку сложного механизма: свести интересы министерств, удержать баланс между группами влияния, сгладить аппаратные трения. Избыточная публичность внутри этой среды быстро начинает считываться как сигнал борьбы за влияние, поэтому осторожность в медиа и аккуратная аппаратная работа становятся частью политической техники. Публичная речь Мишустина сохраняет технократическую интонацию и в период военной операции, удерживая его образ в пространстве экономики, управления и социальной политики.
Российская власть плохо переносит яркие фигуры рядом с центром. Политик, который хочет долго оставаться внутри такой конструкции, постепенно растворяется в самой должности. В этой системе устойчивее всего тот, кого почти не видно.
#МалыеТеории #Психополитология #Фигура #Власть #Наблюдение
#ОднаНовость
Смирение как политическая программа
В Тюменской областной думе депутат Алексей Салмин объяснил своё отношение к политике неожиданно просто: «вся власть от Бога». Если человеку не нравится режим, значит, по его словам, он «ещё не дорос» до понимания происходящего; в таком случае лучше не критиковать власть и не противостоять ей, а заниматься своим делом. Эта формула подаётся как личный вывод человека, который когда-то сомневался, но со временем якобы повзрослел и понял устройство мира.
Интереснее всего здесь сама логика рассуждения. Несогласие с властью переводится из политической плоскости в личную: проблема оказывается не в решениях власти, а в уровне понимания гражданина. Если что-то кажется несправедливым, значит, человек просто ещё не достиг нужной зрелости. Античные софисты хорошо знали подобный приём. Протагору приписывают формулу: «о всякой вещи есть два противоположных рассуждения». Спор можно повернуть так, что обсуждаться будет уже не само дело, а качества того, кто спорит — его разумность, зрелость или способность понимать происходящее.
Подобные формулы интересны как психополитический механизм. Они не запрещают спорить и не опровергают критику, а заранее объясняют её как признак незрелости. В результате возникает довольно странная конструкция: депутат, чья работа состоит в участии в политике и представлении интересов граждан, советует обществу отказаться от политики и заняться личной жизнью. Политика при этом остаётся делом власти, а гражданам предлагается лишь правильно относиться к происходящему.
Смирение как политическая программа
В Тюменской областной думе депутат Алексей Салмин объяснил своё отношение к политике неожиданно просто: «вся власть от Бога». Если человеку не нравится режим, значит, по его словам, он «ещё не дорос» до понимания происходящего; в таком случае лучше не критиковать власть и не противостоять ей, а заниматься своим делом. Эта формула подаётся как личный вывод человека, который когда-то сомневался, но со временем якобы повзрослел и понял устройство мира.
Интереснее всего здесь сама логика рассуждения. Несогласие с властью переводится из политической плоскости в личную: проблема оказывается не в решениях власти, а в уровне понимания гражданина. Если что-то кажется несправедливым, значит, человек просто ещё не достиг нужной зрелости. Античные софисты хорошо знали подобный приём. Протагору приписывают формулу: «о всякой вещи есть два противоположных рассуждения». Спор можно повернуть так, что обсуждаться будет уже не само дело, а качества того, кто спорит — его разумность, зрелость или способность понимать происходящее.
Подобные формулы интересны как психополитический механизм. Они не запрещают спорить и не опровергают критику, а заранее объясняют её как признак незрелости. В результате возникает довольно странная конструкция: депутат, чья работа состоит в участии в политике и представлении интересов граждан, советует обществу отказаться от политики и заняться личной жизнью. Политика при этом остаётся делом власти, а гражданам предлагается лишь правильно относиться к происходящему.
❤1🤓1