Война как пророчество
Иногда политические события начинают объяснять языком, который больше подходит теологии, чем политике. Правозащитная организация, работающая с военнослужащими США, получила десятки жалоб: некоторые командиры объясняют войну с Ираном как часть божественного плана. На брифингах цитируют Откровение Иоанна Богослова и говорят о приближении Армагеддона. Сам по себе религиозный язык в армии не новость. Новость в другом: война начинает описываться не как инструмент политики, а как исполнение пророчества.
В старой, «обычной» политике война — это средство. Она может быть циничной, жестокой, корыстной, но у неё есть рациональная цель, будь то ресурсы, влияние, безопасность. Когда появляется пророчество, логика меняется и война перестаёт быть средством, превращаясь в знак. Событие нужно уже не для достижения цели, а для подтверждения того, что история движется к заранее предписанному финалу.
Психополитология фиксирует здесь характерный механизм: политика начинает обслуживать не интерес, а сам сюжет: апокалипсис становится воображаемой рамкой для интерпретации политики. В этой рамке разрушение перестаёт быть проблемой — чем масштабнее катастрофа, тем убедительнее выглядит пророчество.
Парадокс наблюдаемой нами современной политической сцены в том, что фундаментализм оказывается не только там, где его привычно искать. Он может появляться и внутри институтов, которые принято считать рациональными. И тогда конфликт начинает выглядеть зеркально: одни объявляют войну врагам веры, другие видят в войне приближение конца времён, а история оказывается лишь материалом для подтверждения пророчества.
#БлижнийВосток #Америка #Война #КСИР #психология
Иногда политические события начинают объяснять языком, который больше подходит теологии, чем политике. Правозащитная организация, работающая с военнослужащими США, получила десятки жалоб: некоторые командиры объясняют войну с Ираном как часть божественного плана. На брифингах цитируют Откровение Иоанна Богослова и говорят о приближении Армагеддона. Сам по себе религиозный язык в армии не новость. Новость в другом: война начинает описываться не как инструмент политики, а как исполнение пророчества.
В старой, «обычной» политике война — это средство. Она может быть циничной, жестокой, корыстной, но у неё есть рациональная цель, будь то ресурсы, влияние, безопасность. Когда появляется пророчество, логика меняется и война перестаёт быть средством, превращаясь в знак. Событие нужно уже не для достижения цели, а для подтверждения того, что история движется к заранее предписанному финалу.
Психополитология фиксирует здесь характерный механизм: политика начинает обслуживать не интерес, а сам сюжет: апокалипсис становится воображаемой рамкой для интерпретации политики. В этой рамке разрушение перестаёт быть проблемой — чем масштабнее катастрофа, тем убедительнее выглядит пророчество.
Парадокс наблюдаемой нами современной политической сцены в том, что фундаментализм оказывается не только там, где его привычно искать. Он может появляться и внутри институтов, которые принято считать рациональными. И тогда конфликт начинает выглядеть зеркально: одни объявляют войну врагам веры, другие видят в войне приближение конца времён, а история оказывается лишь материалом для подтверждения пророчества.
#БлижнийВосток #Америка #Война #КСИР #психология
В домовом чате сообщили о проверке пожарной сигнализации. Буквально за минуту до того, как она случилась.
Я почему-то сразу вспомнил сцену из «Газонокосильщика», где одновременно начинают звонить все телефоны.
Только у нас всё будет наоборот: сначала включится сирена,
а через секунду 300 человек одновременно напишут в чат
один и тот же вопрос — «а долго она будет орать?».
Кажется порой система оповещения возникает сама.
Я почему-то сразу вспомнил сцену из «Газонокосильщика», где одновременно начинают звонить все телефоны.
Только у нас всё будет наоборот: сначала включится сирена,
а через секунду 300 человек одновременно напишут в чат
один и тот же вопрос — «а долго она будет орать?».
Кажется порой система оповещения возникает сама.
#ОднаНовость
В Ростовской области, в Неклиновском районе, отдел ЗАГС опубликовал данные за февраль 2026 года. Формальная, сухая информация о записях актов гражданского состояния.
Цифры простые.
28 — рождений.
106 — смертей.
Почти не сенсация, но для нас важен не масштаб, а эффект. В публичном воображаемом демография давно стала метафорой будущего, гарантией продолжения, обещанием коллективного «мы будем». Когда соотношение выглядит как формула убывания, происходит сбой не в статистике — в символическом порядке. Цифра начинает работать как образ исчезновения. Она прорезает риторику и оставляет голый контур: продолжение не гарантировано.
Дальнейшая реакция разворачивается почти автоматически: если «нас» становится меньше, значит, кто-то займёт место. Это не про анализ миграции и даже не демографическая теория — это горький фантазм утраты позиции. Цифра становится экраном для страха быть вытесненным. Внезапно коллективная идентичность ощущает себя конечной, а демография перестаёт быть статистикой. Она превращается в вопрос: сохранится ли наше место в символическом пространстве?
Рождение ребёнка — это инвестиция желания в будущее. Если будущее переживается как неопределённое или хрупкое, либидинальная энергия не направляется вперёд. Она сжимается, уходит в выживание, в индивидуальные стратегии безопасности. Поэтому пугает не само число 106. Пугает то, что цифра вскрывает разрыв между речью о приоритетах и переживанием реальности. Демография в этом смысле — индикатор распределения желания в обществе. Если желание будущего ослабевает, никакие административные усилия не устранят симптом.
#Демография #Смертность
В Ростовской области, в Неклиновском районе, отдел ЗАГС опубликовал данные за февраль 2026 года. Формальная, сухая информация о записях актов гражданского состояния.
Цифры простые.
28 — рождений.
106 — смертей.
Почти не сенсация, но для нас важен не масштаб, а эффект. В публичном воображаемом демография давно стала метафорой будущего, гарантией продолжения, обещанием коллективного «мы будем». Когда соотношение выглядит как формула убывания, происходит сбой не в статистике — в символическом порядке. Цифра начинает работать как образ исчезновения. Она прорезает риторику и оставляет голый контур: продолжение не гарантировано.
Дальнейшая реакция разворачивается почти автоматически: если «нас» становится меньше, значит, кто-то займёт место. Это не про анализ миграции и даже не демографическая теория — это горький фантазм утраты позиции. Цифра становится экраном для страха быть вытесненным. Внезапно коллективная идентичность ощущает себя конечной, а демография перестаёт быть статистикой. Она превращается в вопрос: сохранится ли наше место в символическом пространстве?
Рождение ребёнка — это инвестиция желания в будущее. Если будущее переживается как неопределённое или хрупкое, либидинальная энергия не направляется вперёд. Она сжимается, уходит в выживание, в индивидуальные стратегии безопасности. Поэтому пугает не само число 106. Пугает то, что цифра вскрывает разрыв между речью о приоритетах и переживанием реальности. Демография в этом смысле — индикатор распределения желания в обществе. Если желание будущего ослабевает, никакие административные усилия не устранят симптом.
#Демография #Смертность
Андрей Губин как трещина в мифе о славе
Истории исчезнувших или «сломавшихся» артистов почти всегда вызывают сильное притяжение. Когда речь заходит о таких фигурах, как Андрей Губин, разговор быстро перестаёт быть разговором о фактах. Люди начинают строить версии, объяснять, диагностировать, вспоминать интервью и искать скрытые причины. Но дело обычно не только в судьбе одного человека.
Любая публичная фигура постепенно превращается в культурный сюжет. Вроде бы биография остаётся реальной: здоровье, семья, случайности жизни, но вокруг неё возникает нарратив, который публика начинает читать как историю о цене таланта и хрупкости успеха. Отдельный человек становится носителем более общего мифа. Такие истории начинают читаться задним числом даже через песни: фигура «мальчика-бродяги» — героя без устойчивого места — или холодные пейзажи вроде «зимы, холодов и одиноких домов». То, что когда-то звучало как лёгкая поп-лирика, со временем начинает выглядеть почти как образ судьбы. Эти истории цепляют потому, что позволяют обществу перерабатывать собственные тревоги. С одной стороны — тревогу успеха: что если признание и внимание имеют цену, которую невозможно выдержать? С другой — тревогу посредственности: когда трагедию объясняют исключительностью артиста («он был слишком чувствительным, слишком талантливым»), это одновременно возвышает его и успокаивает слушателя.
Особенно притягивают случаи, когда человек не исчез окончательно, а словно выпадает из прежнего мира. Он живёт, иногда появляется в интервью, но уже не принадлежит той сцене, на которой когда-то был. Такое состояние превращает его в загадку, которую публика пытается расшифровать: что именно сломалось — индустрия, психика или сама структура славы? В каком-то смысле подобные истории показывают трещину в самом идеале популярности. Сцена обещает признание и любовь, но она же создаёт зависимость от взгляда других. Когда этот взгляд исчезает, возникает болезненный вопрос: кем человек остаётся без него.
Именно поэтому истории «сломавшихся звёзд» никогда не бывают только личными драмами. Через них общество обсуждает собственные страхи — о цене успеха, хрупкости признания и о том, насколько сильно человеческая идентичность может зависеть от чужого взгляда.
#психоанализ #психополитология #культура #попкультура #андрейгубин #симптомэпохи
Истории исчезнувших или «сломавшихся» артистов почти всегда вызывают сильное притяжение. Когда речь заходит о таких фигурах, как Андрей Губин, разговор быстро перестаёт быть разговором о фактах. Люди начинают строить версии, объяснять, диагностировать, вспоминать интервью и искать скрытые причины. Но дело обычно не только в судьбе одного человека.
Любая публичная фигура постепенно превращается в культурный сюжет. Вроде бы биография остаётся реальной: здоровье, семья, случайности жизни, но вокруг неё возникает нарратив, который публика начинает читать как историю о цене таланта и хрупкости успеха. Отдельный человек становится носителем более общего мифа. Такие истории начинают читаться задним числом даже через песни: фигура «мальчика-бродяги» — героя без устойчивого места — или холодные пейзажи вроде «зимы, холодов и одиноких домов». То, что когда-то звучало как лёгкая поп-лирика, со временем начинает выглядеть почти как образ судьбы. Эти истории цепляют потому, что позволяют обществу перерабатывать собственные тревоги. С одной стороны — тревогу успеха: что если признание и внимание имеют цену, которую невозможно выдержать? С другой — тревогу посредственности: когда трагедию объясняют исключительностью артиста («он был слишком чувствительным, слишком талантливым»), это одновременно возвышает его и успокаивает слушателя.
Особенно притягивают случаи, когда человек не исчез окончательно, а словно выпадает из прежнего мира. Он живёт, иногда появляется в интервью, но уже не принадлежит той сцене, на которой когда-то был. Такое состояние превращает его в загадку, которую публика пытается расшифровать: что именно сломалось — индустрия, психика или сама структура славы? В каком-то смысле подобные истории показывают трещину в самом идеале популярности. Сцена обещает признание и любовь, но она же создаёт зависимость от взгляда других. Когда этот взгляд исчезает, возникает болезненный вопрос: кем человек остаётся без него.
Именно поэтому истории «сломавшихся звёзд» никогда не бывают только личными драмами. Через них общество обсуждает собственные страхи — о цене успеха, хрупкости признания и о том, насколько сильно человеческая идентичность может зависеть от чужого взгляда.
#психоанализ #психополитология #культура #попкультура #андрейгубин #симптомэпохи
Нефть по 150 как симптом войны
После нового витка конфликта вокруг Ирана почти сразу заговорили о нефти по 150 долларов — цифре, которая автоматом всплывает всякий раз, когда напряжение на Ближнем Востоке касается Ормузского пролива, через который проходит значительная доля мировых поставок нефти и газа. Подобные прогнозы отражают прежде всего состояние рынка: в моменты неопределённости цена барреля быстро впитывает тревогу и растёт как своеобразная страховка от возможных перебоев поставок. Такие скачки, однако, редко становятся долгой нормой. Длительное перекрытие пролива ударило бы не только по противникам Ирана, но и по странам региона, экономики которых сами зависят от экспорта углеводородов, поэтому спустя некоторое время рынок обычно возвращается к более прозаическим факторам — объёму добычи, спросу и политическим договорённостям.
Гораздо устойчивее оказывается другой эффект подобных конфликтов. Война постепенно меняет язык, которым общество объясняет собственные трудности: инфляция, стагнация и социальные перекосы начинают восприниматься как неизбежная плата за внешнее давление. Такая схема работает не только на уровне политики, но и на уровне коллективной психологии. Внешняя угроза позволяет вынести напряжение наружу и тем самым на время снять вопросы о внутренних противоречиях. Некоторое время это действительно создаёт ощущение сплочённости. Постоянное напряжение, однако, постепенно производит противоположный результат: тревога превращается в усталость, а усталость — в раздражение. В этот момент внешний конфликт перестаёт служить универсальным объяснением происходящего, уступая место более простому и неприятному вопросу о том, почему издержки кризиса оказываются общими, тогда как благополучие остаётся частным.
#БлижнийВосток #Война #Нефть #ОрмузскийПролив #Геополитика #Психополитика
После нового витка конфликта вокруг Ирана почти сразу заговорили о нефти по 150 долларов — цифре, которая автоматом всплывает всякий раз, когда напряжение на Ближнем Востоке касается Ормузского пролива, через который проходит значительная доля мировых поставок нефти и газа. Подобные прогнозы отражают прежде всего состояние рынка: в моменты неопределённости цена барреля быстро впитывает тревогу и растёт как своеобразная страховка от возможных перебоев поставок. Такие скачки, однако, редко становятся долгой нормой. Длительное перекрытие пролива ударило бы не только по противникам Ирана, но и по странам региона, экономики которых сами зависят от экспорта углеводородов, поэтому спустя некоторое время рынок обычно возвращается к более прозаическим факторам — объёму добычи, спросу и политическим договорённостям.
Гораздо устойчивее оказывается другой эффект подобных конфликтов. Война постепенно меняет язык, которым общество объясняет собственные трудности: инфляция, стагнация и социальные перекосы начинают восприниматься как неизбежная плата за внешнее давление. Такая схема работает не только на уровне политики, но и на уровне коллективной психологии. Внешняя угроза позволяет вынести напряжение наружу и тем самым на время снять вопросы о внутренних противоречиях. Некоторое время это действительно создаёт ощущение сплочённости. Постоянное напряжение, однако, постепенно производит противоположный результат: тревога превращается в усталость, а усталость — в раздражение. В этот момент внешний конфликт перестаёт служить универсальным объяснением происходящего, уступая место более простому и неприятному вопросу о том, почему издержки кризиса оказываются общими, тогда как благополучие остаётся частным.
#БлижнийВосток #Война #Нефть #ОрмузскийПролив #Геополитика #Психополитика
Технонегативизм и призрак утраченной креативности
Небольшая заметка о зонтичном понятии
Чем заметнее становится технический прогресс, тем чаще начинают звучать разговоры о том, что человек утрачивает свою креативность. Особенно настойчиво эта мысль заявляет о себе в контексте обсуждения цифровых технологий — прежде всего искусственного интеллекта и его влиянии на нашу повседневную жизнь. Кажется, будто когда-то существовал некий внутренний источник творчества, некая искра, принадлежавшая человеку, а теперь технологические платформы, дескать, постепенно вытесняют её или подменяют. Однако в самом этом рассуждении скрыта странная предпосылка: оно предполагает, что креативность — это некий ресурс, которым можно обладать, который можно потерять или у которого можно отнять часть. Именно эта предпосылка и делает разговор несколько тупиковым, потому что само слово «креативность» устроено гораздо более расплывчато, чем обычно предполагается.
«Креативность» — довольно странное слово. Им называют сразу слишком многое: способность придумывать, художественный талант, оригинальность, воображение, мастерство, иногда просто смелость делать иначе. Когда столь разные вещи собираются под одним словом, возникает иллюзия, будто существует особое качество — некий внутренний «орган креативности». На практике за этим словом скрываются куда более прозаические процессы: обучение, техника, культурные формы, память, случайность и длительная практика. Даже в научной литературе определения креативности довольно расплывчаты. Чаще всего её описывают как способность производить «новые и полезные идеи», иногда связывают с дивергентным мышлением, а иногда — с созданием идей, которые являются новыми, неожиданными и ценными. Уже из этого видно, что речь идёт скорее о совокупности разных процессов, чем о каком-то едином психическом свойстве.
Любопытно и то, что само слово «креативность» относительно позднее. До середины XX века о ней почти не говорили: обсуждали воображение, талант, изобретательность или гений. Термин creativity начинает активно распространяться лишь после выступления психолога Дж. П. Гилфорда в 1950 году, когда возникает целое направление исследований креативности, а затем это слово быстро перекочёвывает в образование, менеджмент и популярную культуру. Поэтому разговоры о «краже креативности» часто оказываются разговором не о том. Когда говорят, что технологии «забирают творчество», обычно имеют в виду смещение навыков: когда-то таксисты держали в голове карту города, но GPS сделал это ненужным; когда-то музыкант должен был знать механику записи, художник — устройство красок, фотограф — химический процесс проявки. Каждая технологическая эпоха меняет распределение того, что именно нужно уметь, но это не уничтожение творчества, а перестройка среды, в которой оно происходит.
История искусства вообще плохо подтверждает идею «чистой креативности». Практически любое новое художественное средство сначала воспринималось как угроза: фотография — живописи, синтезатор — музыке, сэмплер — «настоящему» инструментальному мастерству. Но со временем выяснялось, что инструмент не отменяет творчество, а открывает другой слой практики. Можно сказать и жёстче: «креативность» — довольно пустое понятие. Не потому, что творчества не существует, а потому что этим словом удобно называть слишком разные вещи. Поэтому вопрос, возможно, стоит ставить иначе: не крадёт ли технология нашу креативность, а какие формы деятельности она делает возможными и какие — менее нужными. И уже внутри этого пространства человек решает, чем он будет заниматься — учиться играть, писать, рисовать, конструировать звук или действительно просто нажимать кнопку генерации; иногда это разные вещи, а иногда — одна и та же.
Можно предположить, что именно в связи с описанным выше разговоры об «утрате креативности» так легко возвращаются: они говорят не столько о творчестве, сколько о тревоге перед изменением привычных форм деятельности.
#ТеорияИскусства #Культура
Небольшая заметка о зонтичном понятии
Чем заметнее становится технический прогресс, тем чаще начинают звучать разговоры о том, что человек утрачивает свою креативность. Особенно настойчиво эта мысль заявляет о себе в контексте обсуждения цифровых технологий — прежде всего искусственного интеллекта и его влиянии на нашу повседневную жизнь. Кажется, будто когда-то существовал некий внутренний источник творчества, некая искра, принадлежавшая человеку, а теперь технологические платформы, дескать, постепенно вытесняют её или подменяют. Однако в самом этом рассуждении скрыта странная предпосылка: оно предполагает, что креативность — это некий ресурс, которым можно обладать, который можно потерять или у которого можно отнять часть. Именно эта предпосылка и делает разговор несколько тупиковым, потому что само слово «креативность» устроено гораздо более расплывчато, чем обычно предполагается.
«Креативность» — довольно странное слово. Им называют сразу слишком многое: способность придумывать, художественный талант, оригинальность, воображение, мастерство, иногда просто смелость делать иначе. Когда столь разные вещи собираются под одним словом, возникает иллюзия, будто существует особое качество — некий внутренний «орган креативности». На практике за этим словом скрываются куда более прозаические процессы: обучение, техника, культурные формы, память, случайность и длительная практика. Даже в научной литературе определения креативности довольно расплывчаты. Чаще всего её описывают как способность производить «новые и полезные идеи», иногда связывают с дивергентным мышлением, а иногда — с созданием идей, которые являются новыми, неожиданными и ценными. Уже из этого видно, что речь идёт скорее о совокупности разных процессов, чем о каком-то едином психическом свойстве.
Любопытно и то, что само слово «креативность» относительно позднее. До середины XX века о ней почти не говорили: обсуждали воображение, талант, изобретательность или гений. Термин creativity начинает активно распространяться лишь после выступления психолога Дж. П. Гилфорда в 1950 году, когда возникает целое направление исследований креативности, а затем это слово быстро перекочёвывает в образование, менеджмент и популярную культуру. Поэтому разговоры о «краже креативности» часто оказываются разговором не о том. Когда говорят, что технологии «забирают творчество», обычно имеют в виду смещение навыков: когда-то таксисты держали в голове карту города, но GPS сделал это ненужным; когда-то музыкант должен был знать механику записи, художник — устройство красок, фотограф — химический процесс проявки. Каждая технологическая эпоха меняет распределение того, что именно нужно уметь, но это не уничтожение творчества, а перестройка среды, в которой оно происходит.
История искусства вообще плохо подтверждает идею «чистой креативности». Практически любое новое художественное средство сначала воспринималось как угроза: фотография — живописи, синтезатор — музыке, сэмплер — «настоящему» инструментальному мастерству. Но со временем выяснялось, что инструмент не отменяет творчество, а открывает другой слой практики. Можно сказать и жёстче: «креативность» — довольно пустое понятие. Не потому, что творчества не существует, а потому что этим словом удобно называть слишком разные вещи. Поэтому вопрос, возможно, стоит ставить иначе: не крадёт ли технология нашу креативность, а какие формы деятельности она делает возможными и какие — менее нужными. И уже внутри этого пространства человек решает, чем он будет заниматься — учиться играть, писать, рисовать, конструировать звук или действительно просто нажимать кнопку генерации; иногда это разные вещи, а иногда — одна и та же.
Можно предположить, что именно в связи с описанным выше разговоры об «утрате креативности» так легко возвращаются: они говорят не столько о творчестве, сколько о тревоге перед изменением привычных форм деятельности.
#ТеорияИскусства #Культура
Мессенджер, в который не приходят
Заметил одну странную вещь: о MAX почти никто не говорит как о сервисе, которым хочется пользоваться. Про него говорят «надо поставить». В школе просят подписаться на канал, в поликлинике советуют записываться через приложение, знакомые пересылают сообщения из домовых чатов, так что мессенджер распространяется как бытовая процедура. Открываешь приложение и видишь ту же логику: каналы школ, администраций, учреждений, государственных медиа; интернет обычно начинается с мемов, блогов и хаотичных разговоров, здесь же сначала появляется список официальных голосов, а уже потом пытаются запустить общение. В результате MAX устанавливают, но живут всё равно в других платформах, и получается редкий эксперимент: социальную сеть пытаются вырастить административным способом.
Заметил одну странную вещь: о MAX почти никто не говорит как о сервисе, которым хочется пользоваться. Про него говорят «надо поставить». В школе просят подписаться на канал, в поликлинике советуют записываться через приложение, знакомые пересылают сообщения из домовых чатов, так что мессенджер распространяется как бытовая процедура. Открываешь приложение и видишь ту же логику: каналы школ, администраций, учреждений, государственных медиа; интернет обычно начинается с мемов, блогов и хаотичных разговоров, здесь же сначала появляется список официальных голосов, а уже потом пытаются запустить общение. В результате MAX устанавливают, но живут всё равно в других платформах, и получается редкий эксперимент: социальную сеть пытаются вырастить административным способом.
#ОднаНовость
Минфин сообщил, что в марте не будет проводить операции с валютой и золотом. Объяснение техническое: меняются параметры бюджетного правила и цена отсечения нефти, поэтому механизм ставят на паузу.
Интересный факт: бюджетное правило вводилось как способ убрать произвольность решений. Предполагалось, что оно работает автоматически: если цена нефти выше порога, излишек уходит в ФНБ. Финансовый автопилот.
Трудно не заметить, что каждая такая пауза выглядит симптоматично. Она показывает простую вещь: автоматизм существует только пока его поддерживает решение. Формула работает, но сама формула остаётся предметом политического выбора.
В психоаналитическом словаре есть понятие психического автоматизма — переживания, будто нечто происходит само собой, минуя волю субъекта: галлюцинации, голоса и т.д. Политические правила создают похожий эффект: всякий раз, когда механизм ставят на паузу, видно, что за «автоматизмом» всё равно стоит решение.
Минфин сообщил, что в марте не будет проводить операции с валютой и золотом. Объяснение техническое: меняются параметры бюджетного правила и цена отсечения нефти, поэтому механизм ставят на паузу.
Интересный факт: бюджетное правило вводилось как способ убрать произвольность решений. Предполагалось, что оно работает автоматически: если цена нефти выше порога, излишек уходит в ФНБ. Финансовый автопилот.
Трудно не заметить, что каждая такая пауза выглядит симптоматично. Она показывает простую вещь: автоматизм существует только пока его поддерживает решение. Формула работает, но сама формула остаётся предметом политического выбора.
В психоаналитическом словаре есть понятие психического автоматизма — переживания, будто нечто происходит само собой, минуя волю субъекта: галлюцинации, голоса и т.д. Политические правила создают похожий эффект: всякий раз, когда механизм ставят на паузу, видно, что за «автоматизмом» всё равно стоит решение.
Ссылка как улика: когда знание становится формой связи
Новость о признании Калифорнийского университета в Беркли «нежелательной организацией» на первый взгляд выглядит очередным юридическим эпизодом, однако куда интереснее оказывается тот тип власти, который через такие решения проявляется. Речь идёт о смещении акцента с контроля действий на регулирование связей: под вопросом оказывается не столько возможность говорить, писать или исследовать, сколько сама допустимость принадлежности к определённым сетям — сотрудничать, ссылаться, цитировать, упоминать.
В такой конфигурации субъект оказывается ответственным уже не только за собственное высказывание, но и за сеть отношений, внутри которой оно существует. В психоаналитической оптике это можно описать как расширение поля символической вины, где санкция начинает следовать не за поступком, а за следом связи: ссылка, упоминание или архив старой публикации начинают функционировать как индексы сопричастности. Возникает сдвиг в самой инфраструктуре научного языка: академическое знание строится через сеть ссылок и цитирований, однако ситуация, в которой ссылка начинает трактоваться как форма участия, превращает эту базовую операцию науки в потенциальную улику. Цитата, означавшая включённость в интеллектуальную традицию, начинает работать как знак подозрительной связи.
Возникает парадокс: наука существует благодаря ссылке, через которую знания соединяются в общую традицию, однако именно эта операция постепенно оказывается помещённой в зону риска, а вместе с ней под вопросом оказывается и сама сеть интеллектуальных связей, благодаря которой научное знание вообще способно существовать.
#Психополитология #Наука #Цензура #Академия #ПолитикаЗнания #СвободаИсследований #ОднаНовость
Новость о признании Калифорнийского университета в Беркли «нежелательной организацией» на первый взгляд выглядит очередным юридическим эпизодом, однако куда интереснее оказывается тот тип власти, который через такие решения проявляется. Речь идёт о смещении акцента с контроля действий на регулирование связей: под вопросом оказывается не столько возможность говорить, писать или исследовать, сколько сама допустимость принадлежности к определённым сетям — сотрудничать, ссылаться, цитировать, упоминать.
В такой конфигурации субъект оказывается ответственным уже не только за собственное высказывание, но и за сеть отношений, внутри которой оно существует. В психоаналитической оптике это можно описать как расширение поля символической вины, где санкция начинает следовать не за поступком, а за следом связи: ссылка, упоминание или архив старой публикации начинают функционировать как индексы сопричастности. Возникает сдвиг в самой инфраструктуре научного языка: академическое знание строится через сеть ссылок и цитирований, однако ситуация, в которой ссылка начинает трактоваться как форма участия, превращает эту базовую операцию науки в потенциальную улику. Цитата, означавшая включённость в интеллектуальную традицию, начинает работать как знак подозрительной связи.
Возникает парадокс: наука существует благодаря ссылке, через которую знания соединяются в общую традицию, однако именно эта операция постепенно оказывается помещённой в зону риска, а вместе с ней под вопросом оказывается и сама сеть интеллектуальных связей, благодаря которой научное знание вообще способно существовать.
#Психополитология #Наука #Цензура #Академия #ПолитикаЗнания #СвободаИсследований #ОднаНовость
Когда встреча производит смысл
В анализе всегда есть соблазн заняться бухгалтерией: это твоё, это моё, это твоя проекция, это мой контрперенос. Но узел часто не распутывается, потому что он и не завязан «верёвками» двух людей. Его завязывает сама встреча.
Важнее становится другой вопрос: что именно здесь производится. Не «третья субстанция» из двух психик, а третий объект — повторяющийся знак, жест, ритм разговора, странная игра, через которую начинает возникать смысл. У двух людей может не быть общего языка: разные истории, разные способы чувствовать, разная семантика тела. В таких местах возникает что-то третье — общий символ, своего рода протез понимания. Он не объясняет всё и не устраняет конфликт, но удерживает контакт и возвращает способность символизировать.
Задача анализа состоит не в том, чтобы разоблачить, кому принадлежит чувство или фантазия. Задача в другом: заметить игру, которая происходит между людьми, назвать её и посмотреть, что меняется, когда она становится видимой.
#ПопулярныйПсихоанализ
В анализе всегда есть соблазн заняться бухгалтерией: это твоё, это моё, это твоя проекция, это мой контрперенос. Но узел часто не распутывается, потому что он и не завязан «верёвками» двух людей. Его завязывает сама встреча.
Важнее становится другой вопрос: что именно здесь производится. Не «третья субстанция» из двух психик, а третий объект — повторяющийся знак, жест, ритм разговора, странная игра, через которую начинает возникать смысл. У двух людей может не быть общего языка: разные истории, разные способы чувствовать, разная семантика тела. В таких местах возникает что-то третье — общий символ, своего рода протез понимания. Он не объясняет всё и не устраняет конфликт, но удерживает контакт и возвращает способность символизировать.
Задача анализа состоит не в том, чтобы разоблачить, кому принадлежит чувство или фантазия. Задача в другом: заметить игру, которая происходит между людьми, назвать её и посмотреть, что меняется, когда она становится видимой.
#ПопулярныйПсихоанализ
Зонтичный обзор каннабиса в BMJ
30 августа 2023 года в журнале The BMJ опубликован зонтичный обзор «Balancing risks and benefits of cannabis use: umbrella review of meta-analyses of randomised controlled trials and observational studies», подготовленный международной группой исследователей под руководством Marco Solmi.
Авторы попытались систематически оценить баланс пользы и рисков каннабиса сразу на трёх уровнях: употребление цельного растения, действие отдельных каннабиноидов и применение лекарств на их основе. Для этого был проведён поиск метаанализов в базах PubMed, Embase и PsycINFO (до 9 февраля 2022 года) с дополнительной проверкой Кокрейновской библиотеки. В итоговый анализ вошёл 101 метаанализ — 51 с рандомизированными контролируемыми исследованиями и 50 с наблюдательными. Качество доказательств оценивалось по системе GRADE framework.
Картина получилась довольно сдержанной. Терапевтический эффект препаратов на основе каннабиса подтверждается лишь для ограниченного круга состояний: хронической боли, спастичности при рассеянном склерозе и некоторых форм эпилепсии, где каннабидиол снижает частоту приступов. Одновременно практически во всех случаях фиксируются побочные эффекты — головокружение, сонливость, желудочно-кишечные нарушения и другие нежелательные реакции.
Для общей популяции убедительных положительных эффектов употребления каннабиса обнаружено не было. Напротив, наиболее надёжные данные указывают на повышенные психиатрические риски, вред при употреблении во время беременности и неблагоприятное влияние на подростков и молодых взрослых.
В целом обзор показывает достаточно трезвую картину: каннабиноиды обладают определённым медицинским потенциалом, но он ограничен конкретными клиническими показаниями и сопровождается побочными эффектами, тогда как идея каннабиса как универсального безопасного средства научными данными не подтверждается.
#Каннабис #ДоказательнаяМедицина #BMJ #Наука
30 августа 2023 года в журнале The BMJ опубликован зонтичный обзор «Balancing risks and benefits of cannabis use: umbrella review of meta-analyses of randomised controlled trials and observational studies», подготовленный международной группой исследователей под руководством Marco Solmi.
Авторы попытались систематически оценить баланс пользы и рисков каннабиса сразу на трёх уровнях: употребление цельного растения, действие отдельных каннабиноидов и применение лекарств на их основе. Для этого был проведён поиск метаанализов в базах PubMed, Embase и PsycINFO (до 9 февраля 2022 года) с дополнительной проверкой Кокрейновской библиотеки. В итоговый анализ вошёл 101 метаанализ — 51 с рандомизированными контролируемыми исследованиями и 50 с наблюдательными. Качество доказательств оценивалось по системе GRADE framework.
Картина получилась довольно сдержанной. Терапевтический эффект препаратов на основе каннабиса подтверждается лишь для ограниченного круга состояний: хронической боли, спастичности при рассеянном склерозе и некоторых форм эпилепсии, где каннабидиол снижает частоту приступов. Одновременно практически во всех случаях фиксируются побочные эффекты — головокружение, сонливость, желудочно-кишечные нарушения и другие нежелательные реакции.
Для общей популяции убедительных положительных эффектов употребления каннабиса обнаружено не было. Напротив, наиболее надёжные данные указывают на повышенные психиатрические риски, вред при употреблении во время беременности и неблагоприятное влияние на подростков и молодых взрослых.
В целом обзор показывает достаточно трезвую картину: каннабиноиды обладают определённым медицинским потенциалом, но он ограничен конкретными клиническими показаниями и сопровождается побочными эффектами, тогда как идея каннабиса как универсального безопасного средства научными данными не подтверждается.
#Каннабис #ДоказательнаяМедицина #BMJ #Наука
Сегодня узнал, что 17 января умер Ralph Towner. Поставил одну из его старых записей и снова услышал то, что когда-то меня в этой музыке зацепило. Акустическая гитара звучит так спокойно, будто ей не нужно ни спешить, ни производить впечатление. Ноты разворачиваются медленно, паузы не торопятся исчезать, и постепенно начинаешь слушать не столько мелодию, сколько само звучание.
Если захочется познакомиться с этой музыкой, советую альбом Diary. Это очень тихая и камерная запись, в которой гитара звучит почти наедине со слушателем.
#НаПолях #Музыка
Если захочется познакомиться с этой музыкой, советую альбом Diary. Это очень тихая и камерная запись, в которой гитара звучит почти наедине со слушателем.
#НаПолях #Музыка
Есть должности, где коррупция встроена изначально. Один и тот же кабинет распоряжается огромными бюджетами и сам же их контролирует. Распределение материальных средств и их контроль сходятся в одной точке.
Басманный суд отправил под домашний арест Руслана Цаликова, бывшего первого заместителя министра обороны. Следствие обвиняет его в создании преступного сообщества, растратах и взятках. Цаликов много лет входил в ближайший круг Сергея Шойгу и курировал хозяйственный контур Минобороны — строительство, жильё для военных, имущество и государственные контракты.
Домашний арест при таких обвинениях выглядит необычно: в российской практике по подобным статьям людей почти автоматически отправляют в СИЗО. Коррупцию производит не та или иная личность, а сама структура должности.
#ОднаНовость #МалыеТеории #Политика #Наблюдение
Басманный суд отправил под домашний арест Руслана Цаликова, бывшего первого заместителя министра обороны. Следствие обвиняет его в создании преступного сообщества, растратах и взятках. Цаликов много лет входил в ближайший круг Сергея Шойгу и курировал хозяйственный контур Минобороны — строительство, жильё для военных, имущество и государственные контракты.
Домашний арест при таких обвинениях выглядит необычно: в российской практике по подобным статьям людей почти автоматически отправляют в СИЗО. Коррупцию производит не та или иная личность, а сама структура должности.
#ОднаНовость #МалыеТеории #Политика #Наблюдение
🗿1
Сквозное действие и иллюзия цельной жизни
В театре есть понятие «сквозного действия» — линии желания персонажа, которая проходит через всю пьесу и связывает отдельные сцены в единую историю. Актёру этот приём нужен как рабочий инструмент: ясная цель героя превращает разрозненные слова и поступки в последовательность шагов. Гамлет ищет справедливости, Жан Вальжан пытается искупить вину, Фродо должен уничтожить кольцо — драматургия держится на том, что у персонажа есть желание, которое объясняет происходящее.
Похожие рассуждения всё чаще звучат и за пределами театра. Книги о «предназначении», разговоры о главной цели жизни, советы найти дело, которое объяснит всё остальное, строятся на той же логике. Человеку предлагают обнаружить собственное «сквозное действие» — главный мотив, который якобы связывает решения, отношения и карьеру в одну линию.
Жизнь редко подчиняется такой логике. Желания меняются, мотивы противоречат друг другу, случайности вмешиваются в планы. Цельная линия возникает главным образом тогда, когда прошлое уже рассказано и приведено в порядок. Биография начинает выглядеть как пьеса с ясным сюжетом, хотя эта драматургия почти всегда появляется задним числом.
#МалыеТеории #Культура #Театр #Наблюдение
В театре есть понятие «сквозного действия» — линии желания персонажа, которая проходит через всю пьесу и связывает отдельные сцены в единую историю. Актёру этот приём нужен как рабочий инструмент: ясная цель героя превращает разрозненные слова и поступки в последовательность шагов. Гамлет ищет справедливости, Жан Вальжан пытается искупить вину, Фродо должен уничтожить кольцо — драматургия держится на том, что у персонажа есть желание, которое объясняет происходящее.
Похожие рассуждения всё чаще звучат и за пределами театра. Книги о «предназначении», разговоры о главной цели жизни, советы найти дело, которое объяснит всё остальное, строятся на той же логике. Человеку предлагают обнаружить собственное «сквозное действие» — главный мотив, который якобы связывает решения, отношения и карьеру в одну линию.
Жизнь редко подчиняется такой логике. Желания меняются, мотивы противоречат друг другу, случайности вмешиваются в планы. Цельная линия возникает главным образом тогда, когда прошлое уже рассказано и приведено в порядок. Биография начинает выглядеть как пьеса с ясным сюжетом, хотя эта драматургия почти всегда появляется задним числом.
#МалыеТеории #Культура #Театр #Наблюдение
💅2