Почему при понимании у нас все равно может ничего не меняться?

Наше Я (эго) формируется в отражении Другого с младенчества, и порой оно становится искаженным, т.к. само зеркало – «кривое». Здесь искажаются наши фантазии, самоощущение, саморефлексия, и через эту призму мы начинаем видеть реальный мир. Наши собственные потребности и чувства могут казаться ненормальными, и на чувственном опыте для нас это может ощущаться правдой, ведь мы опираемся на тот опыт соприкосновения с Другим, в котором прибывали долгое время. Например, дети дефицитарных родителей ощущают себя «слишком» или «жадными»: они слишком много просят, слишком много эмоционируют, слишком много проявляются, они могут слишком быстро надоесть, и поэтому нужно «быть меньше и тише».

Помню, как один раз мой супервизор сказал, что то, что может казаться нормальным и безопасным (и таковым в целом и является) для пациента/анализанта может не быть безопасным совсем. Потому что этого опыта в его жизни просто не присутствовало, это что-то новое, а все новое для психики – страшное и небезопасное. Лучше знакомый Ад, чем незнакомый Рай. В Аду мы знакомы с демонами и привыкли с ними сражаться. Поэтому порой можно себя заметить в повторяющихся сценариях, где сменяются только лица.

«Близость – это страшно».

Тяжелым в терапии становится момент, когда пациент начинает видеть свои психические защиты и со временем они перестают работать как раньше, но новых он еще не выработал. Здесь мы остаемся будто на пустыре без каких-либо средств. Но это как раз и есть начало переживания нового опыта, когда в отношениях, в контакте можно не бороться, прятаться или нападать. Не заполнять тишину или пустоту, а просто быть. Мы начинаем видеть себя все чаще без искажений через другого, и это знакомство очень часто удивляет и даже вызывает гнев.

Человек не отделим от отношений, как бы актуальное коллективное течение не транслировало утрированную автономность. Повторюсь, наша психика может увидеть себя только в отражении другого. Поэтому любые отношения исцеляются в отношениях. Невозможно «проработаться» в изоляции, достигнуть какой-то шкалы и выйти в люди. Основа психотерапии – выстраивание отношений в безопасных условиях, где может развернуться весь внутренний мир пациента без осуждений, а с целью быть увиденным и пройти этот путь вместе.

Малыш не начинает сразу бежать. Долгое время он ползает, затем пытается встать с опорой, держится за нее все меньше и в дальнейшем делает свои самостоятельные шаги, все более уверенные. И терапия не может быть бесконечной, но срок готовности психики к шагам у каждого свой, и как нам самим нужно уважать свой темп, так и психологу/психоаналитику необходимо уважать темп своих пациентов. Развитие не приемлет саботажа и давления, тогда это становится насилием. Это означает, что какое-то время психологу придется испытывать невыносимые чувства за клиента, пока тот не будет готов.

Исцеление происходит не через понимание, а через живое присутствие Другого, т.к. травма всегда живет в изоляции, засасывает нас туда же и заставляет молчать. Когда есть тот, кто способен выдержать наши чувства и нашу боль, наш психический мир начинает меняться, ведь у нас появляется необходимый опыт безопасности.

В психотерапии мы проявляемся всеми своими частями, в том числе соматически. Часто пациентами затрагивается вопрос веса, как его избыточности, так и недостаточности. Сегодня поговорю именно про набор веса, особенно стремительного.

Для начала всегда важно замечать свой протокол питания, а именно, сбалансированно ли оно, есть ли достаточно белка, сколько раз вы едите и т.д. Немаловажным будет наличие каких-либо заболеваний. Да, некоторые из них могут запускаться на психосоматической почве, но! Болезнь не появляется из ниоткуда, ее не создает обида, органическая предрасположенность уже должна существовать, а психологический компонент (напряжение, стресс и т.д.) является спусковым механизмом.

Тело, которое копит энергию, обычно копит ее на черный день, если понадобится защищаться, и обычно психика находится в режиме выживания, а не жизни. Это не то, что контролируется сознанием, нам предстают в этом глубинные бессознательные механизмы, от чего простое урезание каллорий может быть мало результативным или привести к обратному результату, в том числе к расстройствам пищевого поведения (РПП).

В выживании всегда есть место огромной подавленной агрессии, той энергии, которой питается любая наша деятельность и появляются силы на дела и защиту себя. Также есть и место большой небезопасности, где защитить себя невозможно, и мы снова уходим в энергосбережение, круг замыкается.

Само переедание может выполнять определенные психические функции:

1. Переедание/заедание, как символический способ напитаться, когда мы испытываем «внутренний» голод и пытаемся заполнить пустоту. Часто это вопрос родительской дефицитарности, где у ребенка не было возможности эмоционально напитаться другим и самому стать ресурсным, а происходит в детстве это именно так. Таким образом человек заглушает в себе что-то, с чем пока не научился справляться.

2. Получить хоть какое-то удовольствие, почувствовать себя живым, когда мало что приносит удовольствия и мы находимся в хронической фрустрации. Это может заводить в порочный круг, создавая элемент зависимости, как и в первом примере. Вкусная еда приносит нам достаточное количество эндорфинов и порой это единственный доступный нам способ разрядки.

3. Избыточный вес, как защита от настоящей близости и уязвимости. Когда у нас есть глубинный страх близости, в том числе сексуальной, мы можем наращивать некоторую броню, как эмоциональный барьер, и дистанцироваться. Могут подниматься различные фантазии и чувства по поводу своего самоощущения, самооценки и проекции того, как нас могут воспринимать другие, где может происходить/проецироваться отвержение. Я отстранюсь первым, чтобы мне не сделали больно.

4. Безопасные условия. Когда психика попадает в стабильные и безопасные условия, она может постепенно выходить из контроля и выживания и начинать расслабляться, ведь нас выбирают и принимают такими, какие мы есть, и это принятие стабильное. Мы начинаем в контакте с Другим проявлять отдельность: выражать недовольство, здоровую агрессию, не сливаться с Другим, желая его удовлетворить. Когда мы долго находимся в плохом, то совершенно нормально, что нам хочется надолго остаться в хорошем, и поэтому в контексте питания велика вероятность быть «унесенным течением».

Про сепарацию и слияние

Чтобы прийти к желаемой сепарации, нужно, чтобы было от чего сепарироваться. Когда мы находимся в слиянии и/или у нас в этом большая потребность, то порой разделение, особенно давящее и принудительное, сепарация, может привести к крайней и дестабилизирующей тревожности, к компенсаторной ярости и временному нарушению способности к рефлексии и ясному мышлению.

Самый простой пример: во время сильной влюбленности слияние непременно будет, оно переживается как приятное единение с партнером, но спустя время мы натыкаемся на границы Другого и начинаем в целом его видеть, как отдельного. Ну или хорошо, если бы это было так. Часто мы можем найти себя в состоянии, что проявление отдельности партнером расценивается бессознательно как угроза отношениям, ведь в таком бессознательном контексте, вместе – это слитно, а раздельность равна отвержению.

Чтобы мы смогли выдержать сепарационную тревогу, внутри нас должны быть две вещи: сформированный хороший (добрый) внутренний объект и опыт безопасной зависимости. Это образует безопасное внутреннее пространство, на которое можно опереться.

Все это создается, когда удовлетворяются две важнейшие наши потребности в детстве: быть обнаруженными/увиденными и отраженными, и быть любимыми, т.е. когда на уровне чувств и переживаний мы бы чувствовали вклад другого, а не функциональное присутствие. Нам страшно разъединятся с объектом, страшно провалиться в никуда, как если бы не существовало некоторой опоры или бы от нашей самостоятельности она пропала вовсе. И такое состояние часто поднимается в ходе терапии, ведь развитие самосознания увеличивает тревогу, так как мы начинаем выделяться из общего, принимать отдельный контур. Слияние же помогает с этой тревогой справиться, мы снова погружаемся в гущу недифференцированного. Таким образом человек справляется с тревогой теряя себя.

Такой паттерн будет продолжаться и быть цикличным, пока этот процесс как минимум не будет замеченным, пока хороший объект внутри нас не сформируется, и пока здоровая отдельность, автономность не станет для нас выносимой, а не уничтожающей и болезненной.

Например, как часто вы говорите в общении «мы»? Или как часто приносите кого-то другого в терапию, но очень мало себя? Ориентированы ли вы в первую очередь на чувства и проблемы других, или на свои? Испытываете ли чувство вины, когда ведете себя так, как хотите вы, а не ожидает другой?

Опять же, чтобы не чувствовать тревоги от отсутствия стабильного и безопасного пространства (объекта) внутри нас, мы хотим этот объект найти снаружи и слиться с ним. В таком случае мы можем найти себя полностью погруженными и растворенными в работе, спорте, увлечениях, находим себя сменяющими одни отношения другими. Тогда по механизму борьбы с тревогой это может мало отличаться от зависимости от химических веществ или алкоголя. С ними человек тоже сливается, чтобы не существовать субъектно и не чувствовать, заглушить аффект.

Таким образом вырастая, мы продолжаем испытывать огромнейший «голод» и ищем слияния с объектом, как младенец сливается с грудью матери, что обеспечивает ему чувство тотальной безопасности. Мы ждем, что отношения, с Другим или с работой и т.д., куда мы спроецировали хороший объект, наконец нас допитают, и приходим в ярость и отчаяние, когда этого не происходит, ведь напитать себя становится нашей задачей.

Но долгий голод тоже необходимо оплакать, чтобы у нас появились силы и желание питать себя самостоятельно, и даже получать от этого удовольствие.

Глубинные истоки депрессивности

Исследования показывают, что у людей, обладающих депрессивным типом личности (когда есть выраженные акцентуации в характере, но все в пределах нормы), или у которых наблюдается нечтно похожее на депрессивные расстройства, возникали сильные страдания из-за потери любви в раннем детстве, и они развивают идеи, что причиной этой потери послужили какие-то их личные плохие качества. Такой вывод обычно поддерживается моральным осуждением родителей, подчеркивающим «неправильность ребенка.

Однако, несмотря на свое отчаяние, люди с депрессивной динамикой держатся за бессознательную идею о том, что любимый не теряется для них неотвратимо и безвозвратно. Идея, что они могут сделать так, что другой человек их полюбит снова, основывается на опыте, что однажды такое уже случалось.

Исследуя младенцев, Спитц наблюдал, что те из них, кто попадал в депрессивное состояние, ранее имели позитивную связь с матерью и переживали ее потерю. Младенцы, у которых такой связи не было, в депрессию не впадали, так как они ничего не утрачивали.

Соответсвенно, дети начинают обвинять себя, за то, что родитель их оставил, и притягивать разные причины этого, основанные на своем поведении, характере и неудобности для взрослого. «Знаете, я был маленьким чудовищем в детстве».
Вследствие депрессивные пациенты (как характер, так и расстройство) верят в то, что, если они снова будут вести себя послушно и не выражать недовольства, их полюбят снова.

Бессознательно они надеются на то, что возрождение любящего человека восстановит их самооценку.
Таким пациентам принципиально важно избегать переживания потери в настоящем, которое могло бы вызвать переживание раннего детства. Любая деятельность, которая может привести к потере, возбуждает у них депрессивную тревожность, панику и потому избегается. И если они теряют любовь, настоящую или воображаемую, они отвечают искупительным актом подчинения, где даже могут переступать через себя.

На практике же это может выглядеть так, когда мы остаемся в дискомфортных для нас условиях, лишь бы не сталкиваться с утратой, где важно наличие отношений/объекта, а не их качество и наше собственное благополучие.

Любой наш гнев, направленный на обозначение границ и самозащиту блокируется чувством вины, уверяя, что все происходит из-за нас, и из этой парадигмы выйти очень тяжело. Как и принять, что желание существовать в психическом и физическом комфорте и полагаться на свои чувства не делает нас плохими, как бы в этом не уверяли.

«А обо мне ты подумал? Совсем меня не жалко…»

Когда мы говорим, что испытываем душевную боль, сострадание и жалость к животным, пожилым и больным людям и т.д, то к чему мы можем испытывать чувства действительно?

Наша психика имеет свойство проецировать свои разные необнаруженные части как раз для того, чтобы мы могли их обнаружить и прикоснуться ним хотя бы в реальности, когда внутренний контакт невозможен.

Обычно в животных, пожилых и одиноких людей, в тех, кто будто бы нуждается, мы бессознательно размещаем свою уязвленную и одинокую часть, которая подвергалась давлению, насилию, одиночеству и не получала заботы и помощи. Получается некоторая реверсия, когда мы можем позаботиться о себе только через другого. Но опять же, внутри этому не находится места.

Но там, где существует уязвленный человек, жертва, на которую нападали, есть и тот, кто нападал. В нас присутствует весь этот опыт, отпечаток агрессора тоже, и тогда эта модель «жертва-агрессор (хищник)» живет внутри нас, проявляясь в виде полярности и импульсивности поведения и чувств.

Только вот свою агрессивную или эмоционально отстраненную, ледяную часть, порой очень пассивную и подавленную, одним словом плохую, которая проявляется только в виде аффекта (эмоционального взрыва, срыва, когда мы не можем контролировать себя) нам неприятно обнаруживать внутри. Она уходит в тень.

Любая жертва рано или поздно перейдет в нападение, проигрывая знакомый ей цикл. Возможность выйти из него есть, но только тогда, когда обе эти части будут обнаружены, исследованы и интегрированы, делая когда-то расщепленную душу целостной.

Если бы меня спросили, в чем моя узкая специализация, как психотерапевта/аналитика, то я бы ответила, что опыт оставленности, одиночества и внутреннего сиротства.

Недавно облетевшая весь мир за короткий миг история про малыша-обезьянку Панчи, отвергнутую и оставленную своей матерью после рождения и не принимаемую стаей всколыхнула людей, поднимая заряд внутренних переживаний. Люди делятся чувствами тоски, злости, несправедливости, желанием защитить и скорбью от того, что эта ситуация им знакома.

На это можно посмотреть, как на активацию комплекса, когда наше внутреннее психическое содержание задевается об внешний триггер и бессознательно отсылает нас в прошлые травматические переживания. Там время застывает, и мы снова чувствуем себя так, будто проживаем все заново. То, на что психологически откликаются тысячи людей – внутренний комплекс Сироты, где отвергнутая обезьянка становится его символом.

В основе комплекса встает архетип Сироты – он несет в себе опыт утраты, отверженности и недостатка базового принятия, и является одним из самых глубоких и сложных в психотерапевтической практике. Пациенты с этим архетипом приходят в терапию с историей травмы ранних отношений и с бессознательной надеждой, что в безопасном контакте они смогут «дополучить» то, что не получили в детстве.

Истоки этот комплекс берет из раннего опыта нелюбви, эмоциональной холодности, отвержения и насилия. Родительская фигура становится недоступным объектом любви, и вся ярость ребенка и ненависть к ней вытесняется и бессознательно направляется на себя и других. Этот травматический опыт остается с человеком на всю жизнь, как рана, в виде внутренней боли и сверхчуткости на любые «движения» в отношениях. Архетип Сироты также проявляется не только на уровне личности, но и в коллективном поле, передаваясь из поколения в поколение. Травма первого поколения нарушает привязанность во втором, что усиливает травму отношений в третьем.

Главные симптомы, которые формируется при таком опыте – это недоверие к миру и амбивалентность, расщепленность чувств. Хотеть тепла, но бояться истинной близости, которая никогда не существует без выдерживания собственной уязвимости. Держать все под контролем, чтобы снова не окунуться в знакомый хаос и боль. И в первую очередь контролировать свои чувства.

Когда Сирота захватывает пространство внутри нас, мы можем предавать собственные ценности. Формируется ложная персона, и мы отказываемся от своей глубинной природы. Мы зачастую живем фальшивую жизнь, желая обезопасить себя и получить то самое желаемое одобрение и принятие, но это делает нас только более раненными и разочарованными, мы оборачиваемся против самих себя. Малейшие ошибки могут восприниматься как доказательство собственной никчемности или неправильности, и тогда внутри мы либо топим себя в критике, нападая из раза в раз, либо нападаем на других, проецируя на них вину. Сирота живет в системе «жертва–агрессор», и чтобы выйти из жертвенности, спасти себя, нередко он переходит на другую сторону, где есть власть и контроль. Порой он перемещается из одной роли в другую.

Люди, пережившие опыт внутреннего сиротства могут быть очень талантливы, но внутри всегда будто бы есть ограничитель, как очень тихое, глубокое и бессознательное чувство ничтожности, которое никто не должен заметить.

Но самое главное, по моему мнению, чего хочет этот бедный ребенок внутри – проявление той же расщепленной динамики. С одной стороны, хочется наконец-то найти теплый объект, начать отогреваться, быть принятыми, как прижимается Панчи к плюшевой обезьяне, материнскому суррогату. И с другой, темной стороны нашей души, одномоментно обрушить ярость за все невзгоды и получить извинения, признание ответственности теми, кто сделал больно, чтобы не нести ответственность за то, за что никогда не могли. И тут нам хочется отловить всех этих взрослых обезьян в одном вольере с Панчи и придать их суду.

Любые вопросы по типу «А это нормально?», «Это можно сделать?», «Это правильно?», то есть прояснить реальную действительность и опереться на нее, исходят из нашего отцовского принципа. Как если бы мы пришли к буквальному отцу и попросили объяснить, что происходит.

Отец, как внутренняя фигура внутри нас, в том числе архитипическая, проясняет и задает наши границы, структуру, дает силы для трудностей и опору. «Я вижу, что тебе трудно, но я верю в тебя. Если ошибешься, я подстрахую».

Из чувств (материнский принцип) он выделяет логику, не дает чувствам захватывать нас, и внутреннее начинает обретать границы, сознание структурирует аффект.

Если буквальный отец был нестабильным, нарушал наши границы внешние и внутренние, не давал безопасное пространство для их выстраивания, то и наше ощущение границ будет нестабильным. Если он был отсутствующим или агрессивным, трудности тоже будут. Внутри не будет стойкого ощущения опоры и границ, и их придется находить долгое время наощупь.

Первозданная Женщина – здоровье всех женщин. Без нее женская психология лишается смысла. Эта дикарка – прототип женственности; она не зависит ни от культуры, ни от эпохи, ни от общественного устройства. Меняются ее циклы, ее символы и олицетворения, неизменна лишь сущность: Она. Она – то, что она есть. Она сохраняет свою целостность. Она – энергия, которая протекает через женщин.

Если их притесняют, она устремляется вверх. Если женщины свободны, она тоже свободна. К счастью, сколько бы ее ни подавляли – она снова вырывается на волю, сколько бы ни запрещали, угнетали, пресекали, ослабляли, мучили, обзывали ненадежной, опасной, безумной, каким бы еще унижениям ни подвергали, – она всегда пробивается на поверхность; даже самая кроткая, самая сдержанная женщина таит в себе сокровенный уголок для Первозданной Женщины.

И у самой угнетенной женщины есть своя тайная жизнь, и ей присущи тайные мысли и тайные чувства, дикие и буйные – то есть естественные. Даже самая порабощенная и загнанная в угол женщина оберегает обитель своей дикой самости, ибо интуитивно знает, что однажды возникнет лазейка, отверстие, шанс – и она бросится наутек.

Как выглядят окрашенные ощущениями симптомы нарушенных взаимоотношений с этой первозданной силой души?

«Я ощущаю себя чрезвычайно истощенной, утомленной, неустойчивой, подавленной, растерянной, заезженной, загнанной, бесчувственной. Я ощущаю себя испуганной, хрупкой, слабой; виноватой, вечно сердитой или раздраженной; бездушной, никчемной, увязшей, зажатой, помешанной; не чувствую ни вдохновения, ни воодушевления, ни смысла».

«Ощущаю себя бессильной, постоянно сомневающейся, колеблющейся, зашедшей в тупик, неспособной пробиться; чувствую, что отдаю все свои творческие силы другим, выбираю таких мужчин, работу или друзей, которые высасывают из меня все соки; страдаю от разрушения собственных жизненных циклов».

«Ощущаю, что слишком закрыта, инертна, неуверенна, нерешительна, неспособна управлять собой или ставить пределы».

«Боюсь дать сдачи, когда не остается другого выхода, боюсь испытать новое, боюсь встать в полный рост, боюсь высказаться, выступить против; испытываю боль в животе, тошноту, изжогу, резь под ложечкой, удушье, склонна слишком легко сдаваться или уступать, мстительна».

Все это не является болезнью какой-то одной эпохи или столетия – они превратились в эпидемию, которая поражает женщин в любое время и в любом месте, где их притесняют, где их дикая природа оказалась в западне.

Здоровая женщина во многом похожа на волчицу: она крепка, бодра, полна жизни и энергии, знает свою территорию, изобретательна, верна, подвижна. А разобщение со своей дикой природой ведет к тому, что личность женщины обедняется, становится слабой, вялой, призрачной. Мы не для того приходим в этот мир, чтобы прожить свой век тщедушными созданиями, неспособными к прыжку и погоне, к сотворению жизни.

Если жизнь женщины пришла в упадок или прокисла от скуки, значит, Дикой Женщине настала пора появиться, творческой силе души – переполнить русло.

«Бегущая с волками. Женский архетип в мифах и сказаниях»,
Кларисса Пинкола Эстес