невыносимая утрата иллюзии постоянной телесной связи с кормящей матерью приводит к тому, что эмоциональное развитие аутичных детей было задержано на самой ранней стадии процесса скорби, когда человек, лишившийся матери, застывает в шоке, оцепенев и онемев. Эти дети были призваны к скорби еще до того, как их физический аппарат был готов к выполнению этой задачи. Я пришла к выводу, что этому состоянию предшествовала пламенная и ослепляющая ярость от разочарования. Это было невыносимо, потому что не нашло должного отклика и понимания. Таким образом, эти чувства обрушивались обратно на ребенка. Испытывая чувство, что им не за что ухватиться, они ощущают головокружительное вращение, так что их восприятие становится спутанным...

В трех пронзительных строках Т. С. Элиот описал эти состояния, приводящие к "ледяному покрову" аутизма. Он говорит, что такой человек будет:
В вихре, который приведет мир к тому разрушительному огню,
который горел до того,
как воцарился ледяной покров.
[Т. С. Элиот, Четыре квартета]
В психотерапии, когда пылающий гнев и ледяная паника по поводу этой потери "удерживаются" в понимании терапевта, так что они не обрушиваются обратно на ребенка, лед начинает таять, а слезы - течь

... как отмечает Рорти (1989), мы не решили на основании наблюдений или на основании чего-либо еще, что Земля не является центром Вселенной, что макроскопическое поведение может быть объяснено на основе микроструктурного движения и что предсказание и контроль должны быть главной целью научного теоретизирования. Культурные изменения такого масштаба не являются результатом применения критериев (или «произвольного решения») в той же мере, в какой люди становятся верующими или атеистами, или переходят от одного супруга или круга друзей к другому в результате применения критериев или беспричинных действий (actes gratuits) [akt gratwe; импульсивные действия, лишенные мотива] [с. 6].Сказать это - не значит отказаться от истины. Это значит отказаться от уверенности в истине. Отказываясь от определенности, мы принимаем бесконечность как самое несомненное в наших дискуссиях.Именно в ходе дискуссии истина всплывает, скрывается и всплывает снова. Мы наблюдаем и экспериментируем, чтобы изменить свой образ мышления, и "мы узнаем, что мы думаем, высказывая это вслух" (Эрвин, 1987, с. 434).

В той или иной степени все младенцы и маленькие дети, здоровые или нет, находятся под сильным влиянием веры в то, что их психические процессы являются магическими и контролируют окружение. Поэтому за любой реальный, внешний ущерб, нанесенный ненавистным объектам, младенец чувствует ответственность. Или это было бы так, если бы ребенок не был вынужден отчаянно защищаться от такого ужасного положения вещей, когда наказание и депрессия грозят захлестнуть его или ее. К числу ситуаций, которые все младенцы воспринимают как опасные для объекта и для самого ребенка, относится его внешнее исчезновение. Для младенцев "ушел, его там нет" означает "плохой, сломанный", а "сломанный" в какой-то степени всегда означает "сломает меня". Отсутствующий объект не дает никаких доказательств обратного, а такие доказательства необходимы. Более того, отсутствие, недоступность важного объекта и тревога, возникающая в результате его исчезновения, вызывают гневные, жадные и завистливые реакции и, таким образом, приводят к дальнейшим нападкам на любую хорошую внутреннюю репрезентацию объекта, которое могло быть достигнуто. Я думаю, что вера в личное всемогущество у разных людей врожденная и является важным фактором, определяющим реакцию младенца на предлагаемую ему заботу. Взаимосвязь между всемогуществом, нарциссизмом, завистью и неизбежной смертью является предметом многочисленных психоаналитических исследований и дискуссий. Возможно, все они являются названиями одного и того же врожденного качества - неприятия или ненависти к тому, что есть, к тому, что существует, потому что оно вне контроля младенца или взрослого.

Всю жизнь я был заключен в тюрьму, фрустрирован, предан здравому смыслу, разуму, воспоминаниям, желаниям и - величайшей проблеме для всех - способности понимать и быть понятым. Это попытка выразить мое возмущение, сказать «Прощай» всему этому. Это мое желание, теперь я понимаю, что обречен на неудачу, написав книгу, не имеющую никакого отношения к здравому смыслу, разуму и т. д.

Моя собственная школа жестокости началась с маленькой девочки по имени Сара. Она была деструктивным и жестоким ребенком, который регулярно нападал на меня физически. Когда она швыряла в меня стулья на пятничных сессиях, я говорил: «Ты бьешь меня сегодня, потому что сегодня выходные и мы должны попрощаться, а тебе не нравится, что тебя оставляют». Она соглашалась: «Да», а затем снова била меня. В понедельник я делал аналогичную интерпретацию: «Ты бьешь меня, потому что я оставил тебя на выходных». Постепенно я начал думать: «Но ведь она бьет меня и во вторник, и в среду, и в четверг! Ей просто нравится бить людей. С запозданием я узнал, что в ее характере был сильный садо-мазохистский элемент. После нескольких лет физического насилия она перешла к психической жестокости. Она умела прерывать меня с безупречной, почти музыкальной точностью именно в тот момент, когда я собирался окончательно сформулировать и прояснить что-то важное. Она умела зародить надежды, а затем разрушить их. Это было высокое искусство, и ее концентрация была целеустремленной, точной и неустанной. ... Когда я наконец осознал, насколько Сара любит вставлять нож в рану, а затем выкручивать его, я сначала был шокирован и ужаснулся. Я сказал: «Ты действительно хочешь разбить мне сердце, не так ли? Подозреваю, что в моем слове «действительно» все еще звучала нотка неверия и тщетная надежда на то, что она будет отрицать это. Вместо этого она пристально посмотрела на меня и горячо прошептала: «Да!»

Труды Бетти Джозеф (Betty Joseph, 1989) полезны тем, что не позволяли поверхностно использовать объяснительные интерпретации в работе с подобными пациентами. Ее уроки и труды по аддиктивным процессам были незаменимы (1982). Кроме того, Герберт Розенфельд подсказал, что сентенция Биона об избавлении от памяти и желаний не подходит для таких пациентов. Напротив, он считал, что нужно быть очень бдительным и всегда на шаг впереди, потому что иначе они будут вас презирать. (Конечно, они удивительно внимательны к лицемерию). Я соглашусь с Розенфельдом в том, что касается психопатической части пациента, и предположу, что задолго до того, как речь заходит о доброте, такие пациенты проверяют нас на мужество, силу и неспособность быть одураченными. (Однако их отчаяние и преследование могут потребовать от нас не столько жестких, сколько нежных чувств). Эти пациенты, вероятно, находятся на шизоидном конце того, что Мелани Кляйн (1935) назвала параноидным/шизоидно-депрессивным континуумом, и для наиболее ожесточенных или грандиозных из них превращение в параноика и преследователя на самом деле иногда является чем-то вроде развития. Когда вместо того, чтобы не чувствовать беспокойство за себя, они начинают бояться возмездия, это, как ни странно, может свидетельствовать о снижении грандиозности или, по крайней мере, о таянии эмоционального льда. Внутренний объект, возможно, начал обретать немного реальности и жизни, пусть даже опасной. Какой-то объект где-то стал способен наблюдать и серьезно воспринимать опасность для себя. По крайней мере, что-то имеет значение. (Очевидно, что по уровню заботы о других это и близко не стоит с депрессивной позицией; тем не менее, развитие параноидной позиции остается процессом развития, и его не следует сбрасывать со счетов только потому, что оно не связан с заботой или чувством вины в депрессивной позиции)...