Второй семинар João Sousa Monteiro, посвященный концепции эстетического конфликта.
Некоторые размышления из интервью:

Считается что первая душевная боль, которую мы все должны пережить и с которой нам приходится сталкиваться, - это не боль отсутствия матери, а скорее боль присутствия матери как невыносимо прекрасного объекта.
Концепция присутствия невыносимо прекрасного объекта – это концепция, которая вытекает из философии и истории искусства.

Бездумность и групповое поведение являются защитой от необходимости думать. И такое мышление возникает под давлением мыслей, порожденных эмоциональными переживаниями.

Психоанализ, начиная с Фрейда и особенно с Кляйн обращает внимание на потребность ребенка в заботе и его зависимости от матери в получении заботы.
Но изучение истории искусства и эстетики важны и связаны с его восприятием матери как объекта великой красоты, олицетворяющего красоту всего мира. И этот опыт, который подтверждают все поэты, заключается в том, что способность переносить этот опыт и боль от воздействия красоты объекта – это первая душевная боль, от которой защищает эмоциональное отчуждение.

Если эмоциональные переживания нельзя преобразовать в символы, чтобы их можно было осмыслить и сохранить в виде воспоминаний и т.п., то их необходимо каким-то образом эвакуировать. И средствами эвакуации, как правило, являются либо бессмысленная групповая идентификация и поведение, или психосоматические расстройства, галлюцинации и т.п.

Воздействие новой идеи на сознание вызывает то, что Бион называет катастрофическими изменениями. Это означает, что для того, чтобы интегрировать новую идею, необходимо скорректировать каждую другую идею, которую вы сформулировали в процессе своего развития. И для этого необходимо пережить период тотального хаоса и потрясений, прежде чем новая идея будет усвоена. И каждый этап развития – это этап, включающий в себя это катастрофическое изменение, необходимое для того, чтобы новая идея вошла в структуру нашего восприятия мира.
Richard Diebenkorn Woman with Chin in Hand, 1958

Сверх-Я, идеалы эго и слепые пятна: эмоциональное развитие терапевта
в сопровождении Вик Седлака. 27 марта 2026.
"Как сообщается, Бион говорил, что цель психоаналитического лечения — познакомить пациента с тем единственным человеком, с которым он проведет всю свою жизнь, а именно с самим собой. Это сразу же выводит на первый план великое открытие Фрейда — что все мы, в большей или меньшей степени, не осознаем силы и убеждения, которые управляют нашей жизнью и нашим поведением. Психоаналитическая работа исходит из предположения, что люди, которые осознают себя и которым можно помочь принять это личное знание, более способны относительно хорошо функционировать в жизни.
Фрейд также описывал, как наше поведение во взаимоотношениях проявляется в клинической ситуации, то есть в переносе, который пациент формирует между терапевтом и клинической обстановкой. Это неизбежно создает различное давление на терапевта, которому также приходится бороться со своими бессознательными предрасположенностями. Как терапевт справляется с этим и каково психоаналитическое понимание этого".

Герман Виноградов (1957–2022) — художник и музыкант, автор перформансов, фото- и видеопроектов. Вошел в историю российского перформанса музыкальными хеппенингам-мистериям, в которых он использовал шумо-импровизационную инсталляцию «БИКАПО», состоящую из найденных металлических труб, листов жести, бытовых предметов и технических устройств.
"Звук колокола притягивал меня еще с детства, а когда я начал делать студенческие модели и обрабатывать металл, стал прислушиваться к звукам… Так от простого предчувствия себя ты вдруг приходишь к чему-то революционному… И сразу все потекло… Я это не просто придумал, я это родил. Это целый мир, система, жизнь, судьба, все вместе, определенное сознание, способ существования в мире», — так описывал историю появления «БИКАПО» Виноградов в 2017 году.

Именно природное естество в импровизации и организации событий (иногда зрители ждали появления на их глазах рождающегося музыкального инструмента по 30–40 минут, а иногда даже случайные прохожие становились соавторами перформанса в ответ на незатейливое приглашение «подойдите поближе»), внешняя бытовая доступность артистических жестов Виноградова в сочетании с жизнестроительным пафосом, который явлен как в позднем самоописании художника, так и в ироничном подражании риторике исторического авангарда, создавали неповторимую и магически действующую комбинацию-мистерию. Ее суть — в процессуальном проживании таинства сотворения прекрасного через присоединение к стихийному вместе с художником, который иногда называл себя основателем мистериального искусства. «Если музыка — в культурном смысле — может работать с воображением, то такая „музыка“ работает не только с культурным восприятием человека, но и с подсознанием, глубинно», — утверждал автор.
https://garagemca.org/

"Когда Winnicott (1960) определил термин «центральное Я» или «истинное Я» как «наследственный потенциал, переживающий непрерывность бытия и приобретающий своим собственным способом и в своём собственном темпе личную психическую реальность и личную телесную схему» (p. 46), — проявляющийся в спонтанном жесте, — он тем самым концептуализировал аспект аналитических отношений, который ранее оставался «нетеоретизированным» (Bollas, 1989, p. 8): речь идёт о психическом движении, которое происходит, когда анализанды чувствуют себя достаточно свободными, чтобы использовать аналитика как объект, в и через которого они могут схватывать свою личную «идиому», свою индивидуальность. Спонтанность и персонализация — между «я» и «не-я» находится «моё не-я» — являются существенными характеристиками этого. Речь идёт о том, что существует, а не о том, что реагирует. «Спонтанный жест» — это истинное Я в действии. В классических терминах можно было бы сказать, что раннее ядро эго-ид, то есть телесность, играет здесь важную роль.
Термин «истинное Я» также относится к психическому движению, которое происходит, когда анализанд чувствует себя достаточно безопасно и свободно, чтобы использовать аналитика как объект (Winnicott, 1969), не принимая во внимание отношения, подобно тому как, так сказать, происходит оргазм. Можно было бы сказать, что хороший оргазм возможен тогда, когда отношения, вместе с их депрессивной позицией заботы, способны временно быть субъективно «аннигилированы» в фантазии, при том что остаётся очевидным, что партнёр может с полнотой жизненности— вновь восстать из пепла этого уничтожения.
Если это происходит с обеих сторон, это может значительно укрепить отношения, потому что сам факт наличия отношений больше не означает, что основа эго, истинное Я, должна быть отдана или, в соответствующих случаях, принесена в жертву этим отношениям. Это зависит от того, способен ли аналитик получать удовольствие от того, что его используют, и буквально быть способным «быть наедине вдвоём». Ибо если аналитики лишь стремятся разоблачать и выявлять конфликты и не готовы также позволить себя использовать для высвобождения истинного Я, они подвергаются серьёзному риску «проанализировать» потенциал истинного Я до исчезновения.
Когда на сцене появляются репрезентации инстинктивного и истинного Я — например, когда тревожный, подчинённый пациент наконец осмеливается начать запугивать аналитика как необходимую прелюдию к тому, чтобы позволить назвать своё садистическое удовольствие, — иногда уместно это отпраздновать, так же как Фрейд иногда делал это, например, закуривая сигару и поздравляя себя и пациента с выполненной аналитической работой. Здесь важно, чтобы аналитик отмечал истинное Я через свою аффективную реакцию". (On an Ethic of Psychoanalytic Technique
Nikolaas Treurniet)
Francis Picabia

О связи психоанализа и художественного опыта #МаргоУэделл
#психоанализ #литература

Основываясь на теории мышления Биона, согласно которой мысли рождаются посредством процесса, который Бион назвал «альфа-функцией» и который заключается в преобразовании эмоциональных переживаний в символы. Правдивые эмоциональные переживания – задача психоаналитической работы.

Совпадающие цели психоанализа и литературы - исследовать «процесс, посредством которого развиваются правдивые эмоциональные переживания и участвовать в росте разума». Рост разума (mind) предполагает, что все познание – это, в первую очередь, эмоции.
Описание человеческих эмоций – то, что ставят в центр поэты-романтики середины 19 века и посткляйнианские аналитики.

Еще одна задача психоаналитической работы – «противостоять отделению мысли от чувства». Это то, что по мнению М. Уэделл, объединяет Шекспира, Милтона, поэтов-романтиков, Эмили Бронте, Джорж Элиот.

«Близость между литературой и психоанализом заключается в том, что оба они основаны на принятии эмоций как лежащих в основе значения, а формирование символов - это начало размышлений о значении».

М. Уэделл проводит аналогию между поэтом, как «непризнанным законодателем мира» и отношениями матери и младенца, в которых «думающая» мать источник формирования символа для ребенка. Художник в своих отношениях с сообществом задает работу символизации.
«Думающая» способность матери состоит, согласно альфа-функции, в способности удерживать и таким образом преобразовывать психическое состояние ребенка.
(Художник – тот, кто вступает во внутреннюю коммуникацию с общечеловеческим тревогами, воплощая эту коммуникацию в символической форме).

Уэделл различает универсальный символ и автономный идеосинкратический символ.

Рост разума происходит через формирование автономного идеосинкратического символа эмоционального опыта. И здесь работа сновидений занимает центральное значение.
«Индивидуальность заключается в порождении автономных идиосинкразических символов - в придании формы «идеям в самом высоком смысле этого слова» (Кольридж), в поиске «своего жилища и имени». Именно в принятии этих идиосинкразических символов эмоционального опыта, изначально доступных в сновидениях, индивидуальность каждого человека развивается через самотворческое мышление».

Пример такого идеосинкратичного символического воплощения для Уэделл – образ Китца «долина создания души», создающим пространство для наполнения его личным смыслом. В другой статье Уэделл таким символом становится выражение Уолиса Стивенса «Идентичность точка исчезновения подобия».

Принимая идеи Биона о «эндоскелете» и «экзоскелете», Уэделл рассматривает цель анализа в обнаружении сущностного Я, то есть переживаемого, в противовес адаптивному Я.

Примером литературной работы показывающим изменение и обнаружение сущностного Я, для Уэделл - роман Джорж Элиот «Мидлмарч». (Марго Уэделл)

Луиза Олнатт о «бездомности» и возможности «быть дома»

«… человеку необходимо развить ясное чувство пространственных измерений и собственного места внутри них, наряду с достаточно прочными и безопасными отношениями с собой и другими, чтобы иметь возможность чувствовать себя дома — либо в смысле «присоединения к человеческой семье», как это описывает Роуд (2008), либо в смысле способности совершать переходы и пересекать пороги между различными пространствами без переживания утраты собственной связности». Переживание «быть дома» — как во внутреннем, так и во внешнем значении — является результатом психического развития.

Луиза Олнатт описывает терапию с усыновленным двухлетним ребенком Джозефом, в раннем опыте которого были утраты, разлуки и жестокое обращение. «Он бродил по коридорам, почти без какого-либо ощущения цели. Он не устанавливал зрительный контакт ни с родителями, ни с персоналом центра. У него почти отсутствовала речь, и он не плакал. Вместо этого были слышны и заметны его хрюкающие и стонущие звуки. Джозеф не играл. Он не искал утешения или присутствия какого-либо взрослого в своём окружении, включая обоих родителей». «Пространственная спутанность и дезориентация сочетались у него с тем, как он переживал и ожидал других людей, встречающихся ему «в пути». В попытке справляться с тревогой, Джозеф зависел от различных физических защитных форм «второй кожи», он падал, подпрыгивал, бился головой, бросал предметы. Только позднее появилась возможность помещать переживание в речь.

Аналитик описывает, важность сознания внешнего удерживающего пространства через физическое удерживание, ритмическое сопровождение голосом и т.п. Олнатт пишет: «ребёнок, лишённый раннего опыта удерживающей среды, оказывается не только эмоционально травмированным; у него нарушается сама его способность организовывать пространство опыта. Что выражается в том, что внутреннее и внешнее не связываются друг с другом, переходы между ними переживаются как катастрофические разрывы, а границы вызывают тревогу распада».

Прежде чем появится возможность к формированию отношений, должна появится способность «быть где-то», возможность интернализовать пространство другого ума.
« Мельцер показывает, что развитие внутреннего пространства для безопасных объектных отношений зависит от способности интернализировать внутренние пространства психики другого человека. Психика строится внутри отношений, предоставляющих опыт восприятия и идентификации с внутренним пространством другого. Следовательно, способность чувствовать себя «дома» является достижением развития. Возможность сохранять гравитационное притяжение к сердцевине собственного дома и одновременно существовать как в общих, так и в отдельных пространствах по отношению к другим требует, чтобы человек прошёл путь от состояния удерживаемости извне к большей способности удерживать себя изнутри».

Таже трудность «использовать дом» была выявлена в пилотном психотерапевтическом проекте для поддержки бездомных людей. Основной проблемой была признана неспособность бездомных людей полноценно использовать предоставляемое жильё. То есть бездомные люди не могут поддерживать социально ожидаемые отношения со своим жилищем. Именно внутреннее отношение бездомных людей к собственному чувству места фундаментально влияет на их способность использовать новый дом.

Подобные клинические примеры показывают, что отсутствие или наличие переживания «домашности», может лежать в основе многих клинических отношений: иногда в отношении к самому себе, иногда в отношениях с другими, возможно вследствие буквального смещения или трудностей, связанных с ошибочным распознаванием и искажённым восприятием. Тем самым психоаналитическая терапия может становится инструментом помощи в обретении «дома».

Поскольку сами эти суждения охвачены ядерной бессознательной фантазией, — например, что жизнь разочаровывает, — которая обеспечивает собственный источник единства самости».

Что означает – хорошо жить, если мы конституированы конфликтом и противоречием
и сознательное понимание хорошего наталкивается на другую форму ума?

«Наделять возникающие продукты психики улучшенной само-осведомленностью. Некоторые из этих продуктов выражают голос бессознательного, и в благоприятных случаях самосознание может посредством собственной деятельности вызывать непосредственную трансформацию».

«Ироническим образом, именно высказав правду о своей ситуации, она смогла ее исправить. И она исправила ее посредством прямого и непосредственного понимания того, что ранее делала бессознательно. Это дает пример самосознающей осведомленности, формирующей ранее бессознательную, нерациональную часть души.
Это другой режим самосознания, отличающийся от теоретического понимания, что я, например, склонна переживать события разочаровывающим образом. Это скорее непосредственное восприятие самосознания, формирующего ее жизнь».

«Психоанализ обеспечивает значимое осознание ранее плохо понятных форм человеческого страдания; но он также служит воплощением человеческого здоровья».

Джонатан Лир
«Мудрость, отвоеванная у болезни: психоаналитическое постижение человека»

#ДжонатанЛир #мудрость #самоосознание

«Сократ сомневался, что человеком рождаются; невозможно так легко стать человеком или узнать, что значит быть человеком…» (Søren Kierkegaard)

Как пишет Дж.Лир, «с самого возникновения психоанализа он претендовал на то, чтобы не только эффективно лечить психологическое страдание, но и освещать человеческую ситуацию».

Лир размышляет, сводится ли знание, добытое психоанализом, только к более обширному и детальному пониманию разнообразных форм психического страдания или патологий; более глубокому пониманию болезни, или также увеличению другого рода знания - «мудрости, отвоеванной у болезни».

В чем состоит эта мудрость?
Может ли мудрость происходить от знания разнообразных искажений души?

Лир ссылается на античный антропологический проект, Аристотеля, согласно которому, сущность живых организмов выказывается в ситуации здоровья. Тогда как патология – это искажение нарушение этой сути, и значит не может составлять знание сути вещей.

Вслед за Аристотелем, Лир ставит вопрос не о мудрости как таковой, а о практической мудрости, не общем знании важных, но отдаленных вещей, таких как например знание устройства космоса, но тех, которое позволяют достигать процветания в повседневной жизни.

Если психоанализ имеет дело с человеческим страданием, и попыткой его избыть, то означает ли это, что его деятельность связна с областью жизненной неудачи, теми, кто не смог попасть в ряды преуспевающих. Что поле его ведения – это человеческая неудача. А обращаться к психоанализу, значит свидетельствовать себе и другим об этой неудачи.

Постепенно техника Фрейда меняется, концентрация на какой-то проблеме и попытка проникнуть в ее скрытую причину сменяется содействием ассоциациям и исследованием того, что находится в данный момент на поверхности психики. Фундаментальное правило психоанализа, сформулированное Фрейдом, состоит в предписывании говорить все что приходит в голову. То есть психический материал который высказывается пациентом вместе с тем становится тем, что он оказывается способен понимать, и одновременно его знанием о себе.

«Широкомасштабная цель, которую Фрейд заложил в психоанализ, это беспрепятственное движение самосознающей психики в ее собственной деятельности» - это то, что Лир обозначает - «наследием Фрейда», что позволяет обозначить цель психоанализа как – развитие самосознания.
То, что дает фундаментальное правило психоанализа, отмечает Лир, - возможность «видеть, как развертывается психическая жизнь человека, когда он пытается высказать ее вслух».

«Если мы задумаемся о том, что делает человеческую жизнь ценной, то получим горсть терминов — свобода, счастье, разум, любовь, истина, контакт с реальностью и самосознание, — общее у которых вот что: хотя их можно обнаружить в частностях жизни, все они также являются глобальными терминами, — жизненными ценностями, на самом деле, — по самой своей сути расплывчатыми. Вот почему нам нужны поэты, драматурги, романисты и философы — чтобы помочь нам заново вообразить и заново осмыслить, в чем могли бы состоять эти ценности, как их можно было бы проживать».
«Один из способов жить значимой человеческой жизнью — это придавать определенность в своей жизни этим поддающимся определению (и потому несколько расплывчатым) категориям».

«Но признание Фрейдом, что мы конституционно неспособны следовать фундаментальному правилу, означает другую важную вещь: не просто существует запрещенное желание за горизонтом самосознающей осведомленности, но сама область самосознания нарушена и искажена так, что она обычно этого не распознает и определенно не понимает»

Второе крупное открытие Фрейда: что бессознательное действует согласно своей собственной форме психической деятельности.

«Мы не можем на законных основаниях мыслить самость как сконструированную самосознательными суждениями — о том, как действовать, какие желания удовлетворять, во что верить и так далее (см., напр., Korsgaard, 2006, 2009).

Поскольку сами эти суждения охвачены ядерной бессознательной фантазией, — например, что жизнь разочаровывает, — которая обеспечивает собственный источник единства самости».

Что означает – хорошо жить, если мы конституированы конфликтом и противоречием
и сознательное понимание хорошего наталкивается на другую форму ума?

«Наделять возникающие продукты психики улучшенной само-осведомленностью. Некоторые из этих продуктов выражают голос бессознательного, и в благоприятных случаях самосознание может посредством собственной деятельности вызывать непосредственную трансформацию».

«Ироническим образом, именно высказав правду о своей ситуации, она смогла ее исправить. И она исправила ее посредством прямого и непосредственного понимания того, что ранее делала бессознательно. Это дает пример самосознающей осведомленности, формирующей ранее бессознательную, нерациональную часть души.
Это другой режим самосознания, отличающийся от теоретического понимания, что я, например, склонна переживать события разочаровывающим образом. Это скорее непосредственное восприятие самосознания, формирующего ее жизнь».

«Психоанализ обеспечивает значимое осознание ранее плохо понятных форм человеческого страдания; но он также служит воплощением человеческого здоровья».

Still Beings - CCBB - Anthony Gormley

Альберто Анджелини Psychoanalytic Perspectives on Sergei M. Eisenstein’s Work: Cinema and Psychoanalysis in Soviet Russia
#Кино #психоанализ #Эйзенштейн #архаическое

Понимание кино у Эйзенштейна выходит далеко за пределы кинематографа становясь антропологической теорией искусства. Анджелини подчёркивает, что Эйзенштейн понимал кино и искусство как антропологическое предприятие - нечто структурно присущее человеческому существованию и развивающееся вместе с историей человечества. Где кино Эйзенштейн помещает на вершину современной иерархии искусств.

«Кино является подлинно синтетическим искусством... метод кино, если он будет понят во всей полноте, позволит раскрыть понимание метода искусства вообще».
«Метод всех искусств, взятых вместе, является фундаментальным методом любой формы искусства. Без кино мы не смогли бы с такой точностью наблюдать самый сокровенный организм формы».

Вопрос - что такое кинотворчество и творчество как таковое - у Эйзенштейна предполагает вопрос как устроена человеческая психика и мышление вообще. Кино становится внешним аналогом работы психики. Его теория монтажа – модель самого мышления.

«Фундаментальная идея состоит в том, что форма монтажа соответствует форме мышления, не исключая при этом мотивирующую роль эмоций».
«Задача монтажа состоит в том, чтобы соединять интеллектуальное и эмоциональное измерения».

«Ни одно другое искусство не обладает в монтаже столь важной предпосылкой для непосредственного контакта с чувственным мышлением».

Если психика создаёт смысл через столкновение различных представлений, эмоций, воспоминаний и образов, то кино создаёт смысл через столкновение кадров. Эйзенштейн принципиально отвергает представление о художественном произведении как о последовательном изложении идеи. Он противопоставляет свой взгляд позиции Пудовкина. Если для Пудовкина монтаж разворачивает уже имеющуюся мысль, то для Эйзенштейна мысль рождается в столкновении элементов. Смысл транслируется не как законченный, он инициируется у зрителя через столкновение кадров.

Одно из центральных понятий его эстетики - регрессия. Эйзенштейна особенно привлекали формы так называемого «дологического» мышления, которые он заимствует у Леви-Брюля. Однако интересуют его не архаические культуры сами по себе, а сохранение дологических форм психики внутри современного сознания и искусства. Художник тот, кто способен временно выйти за пределы рационального мышления и обратиться к более древним способам переживания мира.

Побывав в Мексике Эйзенштейн встретил то, что его всегда интересовало: примеры экстатических состояний.

«При первом контакте с Мексикой я был охвачен таким чувством, как будто передо мной действительность, целиком возникшая в порядке излучения вовне всех тех склонностей и увлечений, которые бродили и бродят во мне». Присущая ему интуиция архаического нашла в этом опыте примеры яркого воплощения.

Через Выготского Эйзенштейн приходит к представлению о том, что высшие формы мышления не уничтожают ранние формы психической жизни. Они включают их в себя и преобразуют. Поэтому творческая работа искусства не является победой рационального сознания над бессознательным, оно представляет собой сложную интеграцию различных уровней психической организации. Режиссера интересовало каким образом искусство получает доступ к более глубоким слоям психики.

«Кинематограф посредством монтажа может проникать к наиболее архаическим слоям психики, связанным с аффектами и влечениями, и одновременно восходить к уровню сознательного и интеллектуального мышления».

Кино – это перевод вербальных понятий на визуальный язык, перевод вторичного процесса в формы первичного, вовлекающем аффективно-образное мышление. «Метод моего интеллектуального кино состоит в том, чтобы от форм выражения сознания более развитого двигаться к формам сознания более раннего < >, а что если этот перевод форм и есть секрет искусства вообще».

Эйзенштейн всю жизнь сохранял интерес к психоанализу, вдохновлялся идеями Отто Ранка и Шандора Ференци, в чьих работах искал подтверждения его концепции регресса к первоначальному состоянию.

Художественное наслаждение, согласно Эйзенштейну связано с переживанием океанического чувства единения, или растворения, которое режиссер стремился вызвать у зрителя. Для режиссера основная задача художника на уровне эстетики состояла в том, чтобы пробудить с помощью произведения искусства эти регрессивные ощущения, дав им возможность вызвать эмоциональную вовлеченность.
«Если есть состояние мышления, когда нет еще понятия и единственным средством выражения является образ, то есть и более ранние когда состояние ограничено только ощущением еще не находящем никаких средств для выражения себя, кроме простых признаков самого состояния».

Эйзенштейн задается вопросом, «где находятся истоки творчества» и «каковы качества, порождающие у индивида способность к выражению …».

«Законы художественной формы определяются законами так называемого чувственного мышления, основанного на глубинных механизмах психического функционирования человека». В разных случаях он определяет это психическое функционирование как архаические состояния ума.
В этих размышлениях Эйзенштейн оказывается удивительно близок позднейшим психоаналитическим идеям Уилфреда Биона, Ханны Сегал, Антона Эренцвейга и др.

https://www.youtube.com/watch?v=EPqR4jixHoA poem in recognition of the work of Professor Robert HInshelwood; delivered at the Conference in Colchester in November 2009.
Стихотворение Эмили Хиншелвуд
"взгляд дочери на психоанализ", прочитанное на конференции в честь работы Роберта Хиншелвуда:
Кубок Хиншелвуда
Все они в стойлах и готовы к скачкам.
У нас есть Эго в звездах и Бессознательное обращенное к небу. Параноидальный Цикл с широко раскрытыми глазами проверяет лошадей слева от себя; проверяет лошадей справа от себя...

Bob Hinshelwood

«Отличие взглядов Винникотта и Биона состоит в понимании природы коммуникации.

Винникотт понимает коммуникацию как разговор со взрослой частью пациента. Он использует слова таким образом, чтобы представлять что-то для взрослой части пациента.

Я думаю, что Бион занят младенческой частью пациента, потому что младенец довербальный не употребляет слов, но что-то делает.

Пациент помещает части своего Эго в Биона, и затем Бион что-то делает с этими частями.

Для Винникотта слова используются как имеющие значение в гораздо более взрослой форме.

Поэтому они представляют различные уровни, когда говорят о коммуникации.

Бион рассматривает – что делается в коммуникации, а Винникотт – что говорится в коммуникации.

У Винникотта и Биона различные подходы к аналитической технике, основанные на различных теоретических парадигмах.

Бион видит коммуникацию как связанную с проективной идентификацией.

Кляйн не согласна с регрессией, это вытекает из понятия внутренних объектов, которые являются активными в психике.

Кляйн полагала, что описывает глубинный уровень бессознательной психики, отличный от невротического уровня, более глубокие слои бессознательного.

То, что интересует Кляйн – это не конфликты в психике, а само существование связной психики, которая не сформирована в достаточной степени, чтобы иметь конфликты.

Это уровень бессознательного, связанный с тревогой аннигиляции.

В работах Винникотта много размышлений о психическом распаде, потери чувства непрерывности.

Кляйн думала о младенце, как испытывающем тревогу за выживание, тревогу преследования».

#удовольствие_интеграции
"Хотя миссис Кляйн рассматривала жажду знания прежде всего как стремление узнать о материнском теле, которое первоначально представляет для ребёнка весь мир, а затем распространяется и на внешний мир в целом, она также замечала проявления стремления к знанию о внутреннем мире, то есть о психической реальности".
"Она обращала внимание на то удовольствие, которое пациенты могут получать — и которое здесь получает Ричард — от открытия чего-то о бессознательном, несмотря на то что эти открытия могут приносить элементы душевной боли. Она считала это удовольствием интеграции — удовольствием открытия малоизвестных частей самого себя, вытесненных, расщеплённых или по тем или иным причинам неосознаваемых".
По её мнению, это удовольствие от соединения различных частей личности и от переживания себя как более целостного существа является одним из величайших благ аналитического процесса. (Д.Мельтцер)
Wassily Kandinsky (1866-1944) A Floating Figure. 1941

Замечательный разговор Meg Harris Williams and Aner Govrin: Introductions to Contemporary Psychoanalysis Donald Meltzer Seminar, некоторые идеи из него.
#сновидение #эстетическийконфликт #музыка #красота
Для Мельцера психоанализ представляет собой художественную форму сотрудничества между двумя людьми или, точнее, между их внутренними объектами, направленную на спасение потерянных детей личности.
Существует музыка переноса и контрпереноса. Именно там происходит подлинная коммуникация, потому что именно так внутренние объекты получают возможность говорить друг с другом. Этот процесс лишь отчасти является словесным. Как и в сновидениях, он отчасти вербальный, отчасти образный, но в него также входит эта музыка. Все эти элементы носят художественный характер и должны быть каким-то образом приведены в действие; причём они активизируются почти естественным образом.
Его взгляд на интерпретацию сновидений основывался на том, что всё в анализе связано со сновидениями. Сновидения — это единственный путь, который действительно даёт доступ к бессознательной фантазии, а именно она и составляет подлинное содержание внутреннего мира. А внутренний мир он рассматривал как реальное место. И единственный способ получить хоть какую-то картину происходящего там — это сновидения. Поэтому для него психоанализ был прежде всего интерпретацией сновидений. Он рассматривал сновидческую жизнь как непрерывный процесс, точно так же как бессознательная фантазия является непрерывным процессом. Просто обычно мы этого не осознаём. Мы не направляем на неё своё внимание. Если воспользоваться фрейдовским определением органа сознания, мы не фокусируемся на ней так, как это происходит в интенсивной работе аналитического кабинета. Но постепенно возникает впечатление, что вы словно погружаетесь в эту сновидческую жизнь и вновь из неё выныриваете. А эта сновидческая жизнь представляет собой весь внутренний психический мир пациента и всю историю его психического развития. Поэтому постепенно не одно отдельное сновидение, а все сновидения в анализе начинают рассказывать собственную историю через эти опорные сновидения. Затем вы возвращаетесь к прежним сновидениям и начинаете видеть их более полно и богато. Они могут использоваться для нового понимания последующих сновидений, а те, в свою очередь, помогают по-новому увидеть предыдущие.
Мельцер рассматривал эстетический опыт как центральный фактор психического развития. В момент рождения первым переживанием младенца становится переживание матери как прекрасной. Таким образом, красота оказывается почти первым чувственным опытом — опытом, который одновременно является и чувственным, и абстрактным. Это происходит через восприятие матери как существа, обладающего внешней красотой и внутренней, загадочной красотой, которую младенец не понимает и которая может казаться ему двусмысленной, подозрительной. Именно это становится исходной матрицей, первоначальным образцом для всех последующих переживаний. Это действительно становится образцом для всех будущих интимных переживаний мира и всего, что в нём существует. Сначала приходит хорошее. Потому что без первоначального воздействия красоты и добра ничего не может начаться. Первичный опыт эстетического конфликта, возникающий при рождении, затем повторяется снова и снова. По существу, он становится основанием для всех последующих этапов психического развития.
Общение между внутренними объектами одного человека и внутренними объектами другого человека он воспринимал как эстетическое событие. Этот своеобразный разговор между внутренними мирами он понимал как эстетическое явление, как особую форму соответствия, созвучия, согласованности. Эти отношения возникают не только в психоанализе. Их можно встретить и во многих других жизненных ситуациях.
Переживание красоты всегда неоднозначно. Всегда возникает вопрос: «Настоящая ли это красота?» «Могу ли я доверять этому прекрасному объекту?» «Могу ли я верить в его доброту, даже если он причиняет мне боль?» Для Мельцера это был абсолютно центральный вопрос развития личности.

Он считал, что если ребёнок оказывается неспособным переносить эстетический конфликт, он обращается к особому типу идентификации, который он вместе с Эстер Бик называл адгезивной идентификацией. Смысл её заключается в том, что ребёнок пытается избежать любых конфликтов и неприятных переживаний. Для этого он как бы демонтирует свой опыт. Причём делает это буквально, демонтируя собственное чувственное восприятие.
Эстетический конфликт связан с вопросом: «Могу ли я доверять своим внутренним объектам или же мне необходимо делать что-то другое, потому что я не могу им доверять?».
Завершился вечер песней, которую очень любил Дональд Мельцер, — Mack the Knife.
https://www.youtube.com/watch?v=28ULUQgxJ5M

КРИСТЕВА, ПОЭЗИС, СТРАНСТВИЕ, КЛЯЙН
Кристева думает о Кляйн:
«Человеческие существа — это не столько «идентичности» (“identities”), сколько странствия (journeys), поскольку они всегда пребывают в пути между памятью, в той или иной степени вытесненной, и сознанием, в той или иной степени господствующим, — именно этому Фрейд терпеливо учил нас.
Фрейд создал то, что некоторые называли его собственным «личным романом», когда выдвинул предположение, что со времени ледникового периода, наложившего психозы поверх неврозов, homo religiosus продолжает жить в современном человеке благодаря своему тайному странствию внутри наших психических структур, сновидений и симптомов.
Можно предположить, что фрейдовское видение было сформировано новым опытом утраты устойчивого жизненного уклада, который человечество пережило в XX веке. Технологии и политика всё более отрывали нас от естественной среды нашего существования и вновь превращали нас в кочевников. К политическим изгнанникам, преследуемым властью, присоединились мигранты глобальной экономики и странники, путешествующие посредством спутникового телевидения или Интернета.
Наряду с пересмотром авторитета, закона и ценностей, который часто интерпретировался как нападение на роль отца, утрата среды обитания, определяющая нашу судьбу, подрывает изначальное место нашего существования, разрушает материнскую опору и угрожает уничтожить саму идентичность.
Поэтому восприимчивые поэты и встревоженные хранители культуры воспели сохранение этого места посредством возвращения к истокам, к экологии среды обитания и защите родной земли. Все эти стремления направлены на сохранение возможности вновь обрести устойчивое жилище, надёжный порядок и первичное, почти религиозное размышление о человеческом существовании, зависящем от такого пространства, которое само умеет открывать простор.
Как можно не понять их? Как можно не идти вместе с ними, если мы знаем, что разрушение этого первого источника безопасности — того основания, на котором укореняются наши идентичности, того первоначального обладания объектами нашей любви и ненависти, воплощённого в языке и устройстве дома, — лишило бы нас того, что пока ещё остаётся последним признаком человеческого: способности сначала к сублимации, а затем к символизации биологического котла наших влечений?
Другие же — среди них и Мелани Кляйн — избирают иной путь сохранения возможности порождать смысл.
Их целью становится освоение самого места боли, то есть первичного искоренения, — не вытеснять его, поспешно восстанавливая утраченную среду обитания, а, напротив, «обитать» внутри самого лишения дома и первичного отделения, если только глагол обитать не кажется слишком спокойным для описания того внимательного вслушивания в первичную рану, которым занималась психоаналитик Кляйн.
Наша Мелани была своего рода кочевницей: Вена, Розенберг, Краппиц, Будапешт, Берлин, Лондон; несколько адресов в Берлине и пять разных домов в Лондоне. Её сын Эрик утверждал, что никогда не имел собственного дома.
И всё же эта женщина любила менять место жительства, хотя каждый новый дом обставляла всё более роскошно.
В странствиях Кляйн существовали две противоречащие друг другу тенденции, пронизывавшие как места её жизни, так и сам ход её мышления.
Первая представляла собой раскрытие, лишавшее её внутреннего равновесия и откликавшееся утратой собственного Я.
Вторая — замыкание, которое охватывало, защищало и уравновешивало опасность.
С одной стороны — работа влечения к смерти, с которой она встречалась лицом к лицу; с другой — создание столь жёстких структур, как теория, школа мысли и буржуазное домашнее устройство.
И всё же господствующей нотой оставались предельно возможное раскрытие, непрерывное высвобождение и пребывание в вневременном «не-пространстве».
Но тогда возникает вопрос: что может провести нас через ту жестокость, которую мы одновременно претерпеваем и сами же разыгрываем?
Мелани Кляйн открыла по меньшей мере два возможных решения этой проблемы.

Во-первых, она доверилась памяти, предшествующей языку: тайна утраченного времени может быть вновь обретена благодаря психоаналитическому инсайту и посредством проективной идентификации с пациентом. «Если бы я была вами», — говорит она, — и затем действительно следует собственному предположению.
Во-вторых, она усвоила новый язык: сначала язык отцов — Фрейда, Ференци и Абрахама, а затем и язык англичан. Почему бы и нет? Ведь они ценили её и приняли её. Разве их цивилизация не является империей — более того, Империей, — особенно в свете разворачивающейся глобализации?
Именно так ей в конечном счёте удалось создать собственный код.
Войдя в мир знания, систем и коллективного обмена мыслями, она сделала его своим, проложила в нём новые пути и создала корпус работ, который затем защищала.
Нетрудно посмеяться над пожилой женщиной, которая, пока Лондон разрушали бомбы, могла думать лишь о своей Werk — своей работе, произнося это слово на смешанном немецко-английском языке, разумеется.
И всё же в конце концов мы испытываем к ней уважение.
Можно говорить о существовании Мелани Кляйн как о существовании, в самом центре которого находилось чуждость.
Иностранный язык был лишь его наиболее заметным проявлением — разумеется, английский, но ещё глубже — сам психоанализ как система, увенчанная собственным идиолектом «кляйнианской теории».
Перед нами предстает Мелани-клиницист, спускающаяся «туда», посредством собственной фантазии, в бессловесный мир заторможенного, психотического и аутистического детства.
Но перед нами также возникает Кляйн — глава школы, говорящая, систематизирующая и руководящая своими учениками.
Именно эта вторая Мелани породила свои предельно сжатые формулировки и плотные по стилю тексты, насыщенные строго определёнными понятиями, которые разворачивают свою аргументацию терпеливо, кругами, вновь и вновь возвращаясь к одним и тем же положениям, — но при этом время от времени вспыхивают внезапными озарениями, смысл которых обрушивается на читателя без всякого предварительного предупреждения и возникает не как результат постепенного развертывания словесной или риторической аргументации.
Именно странствие соединяло оба лица Кляйн».
(Julia_Kristeva_Melanie_Klein)