Кафка о невозможности писать

29 января. Снова пытался писать, почти безрезультатно. <…>

30 января. Прежняя неспособность. Едва лишь на десять дней прервал писание, как уже отброшен. Опять предстоят большие усилия. Необходимо вернуться под воду и погрузиться быстрее, чем погружающиеся перед тобой.

7 февраля. Полнейший застой. Бесконечные мучения. <…>

9 февраля. Вчера и сегодня немного писал. Собачья история.
Прочитал начло. Оно безобразно и вызывает головную боль. Несмотря на всю правдивость, оно зло, педантично, механистично написано – еле дышащая на отмели рыба. Я слишком преждевременно пишу своего «Бувара и Пекюше». <…>

15 февраля. Все застопорилось. Плохое, бестолковое распределение времени <…>

16 февраля. Не нахожу себе места. Словно все, чем владел, покинуло меня, а вернись оно – я едва ли был бы рад.

22 февраля. Неспособность – полная во всех смыслах.

11 марта. Как уходит время, опять прошло десять дней, и я ничего не достиг. Я не могу пробиться. Одна страница мне иногда удается, но я не могу держаться, на следующий день я бессилен. «Дневники»

В предверии семинара Тело аналитика как приемник бессознательного события: Дана Беркстед-Брин

В своих размышлениях Дана Беркстед-Брин обращается к нескольким вопросам: уточнению понятия «контрперенос», роли тела аналитика как инструмента в бессознательной коммуникации, и вопросу, как возможно знание о бессознательном.
Дана Беркстед-Брин восстанавливает Фрейдово уточнение «контрпереноса», под которым он имел в виду прежде всего вмешательство собственного бессознательного аналитика — его склонность к искажению, отыгрыванию, к невротическому ответу на пациента. В этом смысле контрперенос был проблемой, требующей дисциплины и работы.

В то же время Фрейд использует другое понятие — «инструмента», под которым он понимает способность бессознательного аналитика служить принимающим органом для бессознательного пациента. Он пишет, что «каждый обладает в собственном бессознательном инструментом, с помощью которого он может интерпретировать выражения бессознательного у других людей». Однако это возможно лишь при определённых условиях: аналитик должен настроить своё бессознательное, освободить его от сопротивлений и быть способным преобразовать то, что он воспринимает. Важно, что воспринимается не само бессознательное, а его производные; бессознательное как таковое остаётся недоступным и подлежит реконструкции.

Бёркстед-Брин показывает, что современная тенденция рассматривать контрперенос как «всё, что переживает аналитик», фактически стирает это различие. Тем самым утрачивается граница между переживанием как источником знания и переживанием как помехой.

Она возвращается к фрейдовскому принципу: знание в психоанализе возможно только опосредованно, через производные, а не через непосредственное совпадение переживаний. В этом контексте она вводит второе важное различие, также присутствующее у Фрейда, — между «инструментом» и тем, что он позднее называл «переносом мысли» или телепатией. В случае инструмента речь идёт о коммуникации бессознательного с бессознательным, доступной лишь через трансформированные формы, требующие интерпретации. В случае же «переноса мысли» предполагается некая прямая передача содержания, при которой у одного и другого субъекта возникает «та же самая мысль». Бёркстед-Брин подчёркивает, что современный язык контрпереноса нередко незаметно смещается в сторону этой второй модели, когда переживание аналитика трактуется как непосредственное знание о пациенте. Это создаёт иллюзию прямого доступа к психической реальности другого, тогда как психоанализ по своей сути основан на работе с косвенными признаками и их реконструкцией.

Бёркстед-Брин переводит фрейдовский «инструмент» на язык Биона: настройка и восприимчивость соответствуют состоянию мечтания (reverie), контейнирование — способности принимать проекции пациента, а альфа-функция — процессу преобразования неосмысленного материала в образы и мысли. Однако если у Биона мечтание подразумевает возможность трансформации, то Бёркстед-Брин сосредотачивается на ситуациях, где эта трансформация не происходит или оказывается недостаточной. В этих случаях производные бессознательного не достигают уровня мысли или даже образа, а проявляются в форме сенсорных или телесных переживаний.

Она вводит градиент трансформации, начиная с наиболее примитивных сенсорных форм и заканчивая мыслью. Отсюда следует, что наиболее примитивные проявления бессознательного будут телесными, поскольку Ид тесно связано с сомой. Соматическое возникает тогда, когда материал слишком примитивен и несимволизирован, а аналитик в данный момент не способен его трансформировать. Тело в этих условиях выступает как конкретный контейнер, обеспечивающий временное удержание того, что не может быть понято или осмыслено. Она подчёркивает, что такое удерживание нельзя в полном смысле назвать контейнированием, поскольку последнее предполагает трансформацию. Поэтому она говорит о «прото-контейнировании» — примитивной форме удерживания, предшествующей появлению значения.

Три клинические виньетки показывают различные степени разрыва между телесным переживанием и психическим знанием. В первом случае телесное проявление ещё связано с аффектом и словом: голос аналитика неожиданно становится носителем крика, который можно связать с переживанием пациента. Здесь трансформация частично удаётся. Во втором случае происходит более радикальный сбой: аналитик переживает деперсонализацию, утрату ориентировки и идентичности, что отражает разрушение границ между субъектами и невозможность удержать различие «кто есть кто». В третьем случае телесное переживание полностью изолировано от психического содержания: удушье возникает без всякой осознаваемой связи и лишь впоследствии, через сон и дальнейший материал пациентки, приобретает значение.
Соматическое указывает на предел психической обработки. Оно появляется там, где психика сталкивается с материалом, находящимся на уровне до-символического, где ещё нет ни образа, ни мысли. В этих ситуациях аналитик не может осознавать происходящее; он может лишь ощущать его телесно. Бёркстед-Брин связывает это с активацией психотических тревог, касающихся телесной целостности, смерти, пустоты и разрушения.

Бёркстед-Брин предлагает рассматривать бессознательное как имеющее два пути выражения — психический и соматический. Когда символизация возможна, производные принимают форму образов и мыслей; когда же она затруднена или невозможна, они проявляются в теле. Тело аналитика в этих случаях становится местом, где временно удерживается несимволизированный материал, до тех пор пока не появится возможность его психической переработки. Это делает тело структурным компонентом, особенно в работе с примитивными уровнями психики.
Louise Bourgeois.
Untitled

«Цель музыки преобразить душу?», «Вскружить голову?», «Тронуть сердце?»

«Музыка существует, чтобы выражать вещи, которые нельзя сказать словами».

«Для слуха?»
«Для золота?»
«Для славы?»
«Для молчания?»
- "Молчание – это только противоположность языка".
«Для любви?»
«Для любовных скорбей?»
«Ради каприза?»
«Облатка для неведомого?»
- "Что такое облатка? Ее можно видеть, пробовать на вкус, это - ничто".

«Ради потерянного детства,
Чтобы заглушить стук сапожных молотков.
Ради времени, что было до нашего рождения
До того, как мы начали дышать или увидели свет».

Ален Корно «Все утра мира» (Tous Les Matins Du Monde), 1991

Бионическая женщина (Bionic Woman)
#психоанализ #Бион #женщина

Мэри Якобус провела кропотливую работу по обнаружению присутствия женщины на станицах работ У.Биона. Вот, что она пишет:

«Хотя Бион анализировал женщин, таких как детский аналитик Фрэнсис Тастин, он редко, если вообще когда-либо, обращается к теме женщин непосредственно в своих психоаналитических работах».

«В его откровенно автобиографических мемуарах о Первой мировой войне и периоде, предшествующем Второй мировой войне, девушки и женщины (будь то сестра, мать, невеста или жена) играют роли, которые часто раздражают, вызывают чувство вины, манят или загадочны. По словам самого Биона, и секс, и женщины были проблемой».

Но «Бионическая женщина» все же появляется, появляется она на страницах «Мемуаров будущего» - «нетрадиционная автобиография Биона оказывается одним из немногих мест, где он пишет о женщинах, представляя их (футуристически или анахронически) как сожительниц своего личного, сома-психического мира»; Алиса, Розмари, Ксантиппа.

«В других местах его эпистемическое переписывание кляйнианских концепций находит место для женщин как матерей, чья способность принимать и детоксифицировать примитивные проективные идентификации, страх или дистресс младенца служит моделью для сдерживающей восприимчивости аналитика».

«Тем не менее, "Мемуары будущего" показывают, что он проявлял живой психоаналитический интерес к женщинам и их различным точкам зрения, и не рассматривал их просто как метонимическое место для груди или как "контейнеры" для ощущений плода и проекций младенца. Женщины Биона, на самом деле, обладают собственным голосом, проницательным и сварливым, и они играют заметную, а иногда и обескураживающую роль в разворачивающейся психодраме его жизни. Они функционируют как самостоятельные персонажи и одновременно служат критическими собеседниками для свободной группы альтер-эго Биона».

«Бион из "Мемуаров" склонен ассоциировать женщин с беспокойством, постоянно представляя их в терминах провокационных, разрушительных или связанных с опасным вторжением как ретроградных, так и "предвосхищающих" мыслей».

«Их роль одновременно реакционная и предвосхищающая; они функционируют в равной степени как респектабельные сдерживающие факторы и как источники эмоциональной турбулентности; они представляют смертоносные силы и в то же время являются хранителями важнейших (и потенциально эссенциалистских) знаний; они озвучивают оппозицию и по-своему генерируют перемены. В крайнем случае, бионическая женщина может быть прочитана не только как предвестник эмоциональных потрясений, но и как фигура "непредвиденного" - той в конечном счете непознаваемой формы эмоциональной турбулентности, которая не может не вызывать любопытства: the end of one’s life…».
Мэри Якобус «Поэтика психоанализа: по следам Кляйн»

"Чтица" (La lectrice) Мишель Девиль
Слоган «She does more than read books»

Об отрицании женского

Размышления Джона Стайнера и Ирмы Бренман Пик посвящены осмыслению женского, и удивительно дополняют друг друга, если Джон Стайнер сосредотачивается на отрицании женского как препятствии в анализе, по преимуществу, относящемуся к опыту пациента, то Ирма Бренман Пик делает акцент на женской/материнской составляющей аналитической функции.

Джон Стайнер

Вопрос об отрицании женского Джон Стайнер помещает в рамки клинической реальности. По его мнению, отрицание женского может выступать одним из препятствий для того, кто все-таки решился отправиться в аналитическое предприятие; причиной остановки анализа, отсутствия развития.

Вместе с тем, отрицание женского вопрос не только клинической, но в значительной степени и социальной реальности, и культурных паттернов.

Психоаналитическое понимание здесь дает возможность исследования более глубокого значения этих процессов.

Психоаналитическое понимание примитивного "космоса" дает теоретический инструмент в возможности различить инфантильную составляющую любого зрелого ума – всегда несущего в себе первоначальную уязвимость и зависимость от питающего, дающего и непостижимого в своей логике начала.

В этой связи принятие эмоциональной реальности зависимости и нуждаемости – становится психической задачей, на другом полюсе которой располагается соблазн всемогущества, обладания собственным персональным жезлом.

Джон Стайнер полагает, что очернение женского – это следующий шаг после того, как значимость была воспринята, но с чем не удалось справиться.

«Кажется, что в женственности есть что-то невыносимое, что заставляет как мужчин, так и женщин идеализировать мужские качества и недооценивать женские. Хотя здесь задействовано много возможных факторов, я предположу, что наша ранняя зависимость от женских качеств матери ведет сначала к идеализации женской добродетели, а затем к завистливому очернению».

Традиционно вменяемая женскому пассивность и недостаточность, Стайнером переосмысливается как восприимчивость.

«И мужчины, и женщины должны быть в состоянии занять восприимчивую позицию не только по отношению к груди в младенчестве, но и для того, чтобы быть восприимчивыми к мыслям и чувствам других через способность принимать и сдерживать проекции».

«Мне кажется, что восприимчивость - это способность, которая приводит к некоторым из наиболее важных и ценных качеств, которые мы связываем с женственностью как у мужчин, так и у женщин. К ним относятся творчество и способность взаимодействовать с внутренним миром, связанным с образом беременности и заботы о других».

Отождествление фаллоса и интеллекта, отсылает к логике превосходства и иерархии, раба и господина, однозначного распределения/расщепления слабости и силы.

Как видится, творческое, в том, как его разворачивает в своем размышлении Джон Стайнер, расщеплению противопоставляет движение интеграции, наведения мостов, связи, удержания неопределенности и понимания, отсутствия и обнаружения, причинения и претерпевания, где фаллическое всемогущество заменяет творческая маскулинность и рецептивная женственность.


Ирма Бренман Пик

Для Ирмы Бренман Пик женская составляющая и ее возможное отрицание осмысливается в отношении фигуры аналитика: «материнская творческая функция как часть творческой функции аналитика; эта способность может присутствовать в аналитике женщине и аналитике мужчине. Кроме того, меня особенно интересует подлинность - или нет - материнской творческой функции и аналитического функционирования.»

Где "подлинность основана на некотором принятии внешней реальности и некотором принятии себя таким, какой вы есть на самом деле".

Размышляя о клинической реальности, Ирма Бренман Пик также обращается к реальности социальной, существующему консенсусу в отношении «материнских» ролей - медсестер, учителей, опекунов в целом, - «они «не стоят» больше».

Ирма Бренман Пик полагает, что «нехватка», вмененная женской роли, отсылает все к той же инфантильной уязвленности.

«Эта (подлинная) творческая функция матери настолько важна для эмоционального развития ребенка, от которого младенец больше всего зависит, может быть тем, что наиболее подвержено завистливому нападению».

Вместе с тем попытка подменить ценность привилегированной связи, бутылочкой для кормления как средства удовлетворения потребности, отсылает, к «разнице между личностно значимым общением и «трахом» от безличного фаллоса». Вопрос об аутентичности – это также вопрос возможности различения первого и второго.

Материнская функция связана с открытостью и принятием, что предполагает принятие собственной частичной недостоверности наряду с аутентичностью. «Творческое исследование того, что является ложным и что является подлинным, или, скорее, насколько ложным и насколько достоверным». Где «… творческая способность включает в себя способность нести потерю, не в последнюю очередь потерю иллюзии совершенства».

John Steiner Illusion, Disillusion, and Irony in Psychoanalysis.

Irma Brenman Pick Creativity and authenticity.

«Небо над Берлином» В. Вендерс

Второй семинар João Sousa Monteiro, посвященный концепции эстетического конфликта.
Некоторые размышления из интервью:

Считается что первая душевная боль, которую мы все должны пережить и с которой нам приходится сталкиваться, - это не боль отсутствия матери, а скорее боль присутствия матери как невыносимо прекрасного объекта.
Концепция присутствия невыносимо прекрасного объекта – это концепция, которая вытекает из философии и истории искусства.

Бездумность и групповое поведение являются защитой от необходимости думать. И такое мышление возникает под давлением мыслей, порожденных эмоциональными переживаниями.

Психоанализ, начиная с Фрейда и особенно с Кляйн обращает внимание на потребность ребенка в заботе и его зависимости от матери в получении заботы.
Но изучение истории искусства и эстетики важны и связаны с его восприятием матери как объекта великой красоты, олицетворяющего красоту всего мира. И этот опыт, который подтверждают все поэты, заключается в том, что способность переносить этот опыт и боль от воздействия красоты объекта – это первая душевная боль, от которой защищает эмоциональное отчуждение.

Если эмоциональные переживания нельзя преобразовать в символы, чтобы их можно было осмыслить и сохранить в виде воспоминаний и т.п., то их необходимо каким-то образом эвакуировать. И средствами эвакуации, как правило, являются либо бессмысленная групповая идентификация и поведение, или психосоматические расстройства, галлюцинации и т.п.

Воздействие новой идеи на сознание вызывает то, что Бион называет катастрофическими изменениями. Это означает, что для того, чтобы интегрировать новую идею, необходимо скорректировать каждую другую идею, которую вы сформулировали в процессе своего развития. И для этого необходимо пережить период тотального хаоса и потрясений, прежде чем новая идея будет усвоена. И каждый этап развития – это этап, включающий в себя это катастрофическое изменение, необходимое для того, чтобы новая идея вошла в структуру нашего восприятия мира.
Richard Diebenkorn Woman with Chin in Hand, 1958

Сверх-Я, идеалы эго и слепые пятна: эмоциональное развитие терапевта
в сопровождении Вик Седлака. 27 марта 2026.
"Как сообщается, Бион говорил, что цель психоаналитического лечения — познакомить пациента с тем единственным человеком, с которым он проведет всю свою жизнь, а именно с самим собой. Это сразу же выводит на первый план великое открытие Фрейда — что все мы, в большей или меньшей степени, не осознаем силы и убеждения, которые управляют нашей жизнью и нашим поведением. Психоаналитическая работа исходит из предположения, что люди, которые осознают себя и которым можно помочь принять это личное знание, более способны относительно хорошо функционировать в жизни.
Фрейд также описывал, как наше поведение во взаимоотношениях проявляется в клинической ситуации, то есть в переносе, который пациент формирует между терапевтом и клинической обстановкой. Это неизбежно создает различное давление на терапевта, которому также приходится бороться со своими бессознательными предрасположенностями. Как терапевт справляется с этим и каково психоаналитическое понимание этого".

Герман Виноградов (1957–2022) — художник и музыкант, автор перформансов, фото- и видеопроектов. Вошел в историю российского перформанса музыкальными хеппенингам-мистериям, в которых он использовал шумо-импровизационную инсталляцию «БИКАПО», состоящую из найденных металлических труб, листов жести, бытовых предметов и технических устройств.
"Звук колокола притягивал меня еще с детства, а когда я начал делать студенческие модели и обрабатывать металл, стал прислушиваться к звукам… Так от простого предчувствия себя ты вдруг приходишь к чему-то революционному… И сразу все потекло… Я это не просто придумал, я это родил. Это целый мир, система, жизнь, судьба, все вместе, определенное сознание, способ существования в мире», — так описывал историю появления «БИКАПО» Виноградов в 2017 году.

Именно природное естество в импровизации и организации событий (иногда зрители ждали появления на их глазах рождающегося музыкального инструмента по 30–40 минут, а иногда даже случайные прохожие становились соавторами перформанса в ответ на незатейливое приглашение «подойдите поближе»), внешняя бытовая доступность артистических жестов Виноградова в сочетании с жизнестроительным пафосом, который явлен как в позднем самоописании художника, так и в ироничном подражании риторике исторического авангарда, создавали неповторимую и магически действующую комбинацию-мистерию. Ее суть — в процессуальном проживании таинства сотворения прекрасного через присоединение к стихийному вместе с художником, который иногда называл себя основателем мистериального искусства. «Если музыка — в культурном смысле — может работать с воображением, то такая „музыка“ работает не только с культурным восприятием человека, но и с подсознанием, глубинно», — утверждал автор.
https://garagemca.org/

"Когда Winnicott (1960) определил термин «центральное Я» или «истинное Я» как «наследственный потенциал, переживающий непрерывность бытия и приобретающий своим собственным способом и в своём собственном темпе личную психическую реальность и личную телесную схему» (p. 46), — проявляющийся в спонтанном жесте, — он тем самым концептуализировал аспект аналитических отношений, который ранее оставался «нетеоретизированным» (Bollas, 1989, p. 8): речь идёт о психическом движении, которое происходит, когда анализанды чувствуют себя достаточно свободными, чтобы использовать аналитика как объект, в и через которого они могут схватывать свою личную «идиому», свою индивидуальность. Спонтанность и персонализация — между «я» и «не-я» находится «моё не-я» — являются существенными характеристиками этого. Речь идёт о том, что существует, а не о том, что реагирует. «Спонтанный жест» — это истинное Я в действии. В классических терминах можно было бы сказать, что раннее ядро эго-ид, то есть телесность, играет здесь важную роль.
Термин «истинное Я» также относится к психическому движению, которое происходит, когда анализанд чувствует себя достаточно безопасно и свободно, чтобы использовать аналитика как объект (Winnicott, 1969), не принимая во внимание отношения, подобно тому как, так сказать, происходит оргазм. Можно было бы сказать, что хороший оргазм возможен тогда, когда отношения, вместе с их депрессивной позицией заботы, способны временно быть субъективно «аннигилированы» в фантазии, при том что остаётся очевидным, что партнёр может с полнотой жизненности— вновь восстать из пепла этого уничтожения.
Если это происходит с обеих сторон, это может значительно укрепить отношения, потому что сам факт наличия отношений больше не означает, что основа эго, истинное Я, должна быть отдана или, в соответствующих случаях, принесена в жертву этим отношениям. Это зависит от того, способен ли аналитик получать удовольствие от того, что его используют, и буквально быть способным «быть наедине вдвоём». Ибо если аналитики лишь стремятся разоблачать и выявлять конфликты и не готовы также позволить себя использовать для высвобождения истинного Я, они подвергаются серьёзному риску «проанализировать» потенциал истинного Я до исчезновения.
Когда на сцене появляются репрезентации инстинктивного и истинного Я — например, когда тревожный, подчинённый пациент наконец осмеливается начать запугивать аналитика как необходимую прелюдию к тому, чтобы позволить назвать своё садистическое удовольствие, — иногда уместно это отпраздновать, так же как Фрейд иногда делал это, например, закуривая сигару и поздравляя себя и пациента с выполненной аналитической работой. Здесь важно, чтобы аналитик отмечал истинное Я через свою аффективную реакцию". (On an Ethic of Psychoanalytic Technique
Nikolaas Treurniet)
Francis Picabia

О связи психоанализа и художественного опыта #МаргоУэделл
#психоанализ #литература

Основываясь на теории мышления Биона, согласно которой мысли рождаются посредством процесса, который Бион назвал «альфа-функцией» и который заключается в преобразовании эмоциональных переживаний в символы. Правдивые эмоциональные переживания – задача психоаналитической работы.

Совпадающие цели психоанализа и литературы - исследовать «процесс, посредством которого развиваются правдивые эмоциональные переживания и участвовать в росте разума». Рост разума (mind) предполагает, что все познание – это, в первую очередь, эмоции.
Описание человеческих эмоций – то, что ставят в центр поэты-романтики середины 19 века и посткляйнианские аналитики.

Еще одна задача психоаналитической работы – «противостоять отделению мысли от чувства». Это то, что по мнению М. Уэделл, объединяет Шекспира, Милтона, поэтов-романтиков, Эмили Бронте, Джорж Элиот.

«Близость между литературой и психоанализом заключается в том, что оба они основаны на принятии эмоций как лежащих в основе значения, а формирование символов - это начало размышлений о значении».

М. Уэделл проводит аналогию между поэтом, как «непризнанным законодателем мира» и отношениями матери и младенца, в которых «думающая» мать источник формирования символа для ребенка. Художник в своих отношениях с сообществом задает работу символизации.
«Думающая» способность матери состоит, согласно альфа-функции, в способности удерживать и таким образом преобразовывать психическое состояние ребенка.
(Художник – тот, кто вступает во внутреннюю коммуникацию с общечеловеческим тревогами, воплощая эту коммуникацию в символической форме).

Уэделл различает универсальный символ и автономный идеосинкратический символ.

Рост разума происходит через формирование автономного идеосинкратического символа эмоционального опыта. И здесь работа сновидений занимает центральное значение.
«Индивидуальность заключается в порождении автономных идиосинкразических символов - в придании формы «идеям в самом высоком смысле этого слова» (Кольридж), в поиске «своего жилища и имени». Именно в принятии этих идиосинкразических символов эмоционального опыта, изначально доступных в сновидениях, индивидуальность каждого человека развивается через самотворческое мышление».

Пример такого идеосинкратичного символического воплощения для Уэделл – образ Китца «долина создания души», создающим пространство для наполнения его личным смыслом. В другой статье Уэделл таким символом становится выражение Уолиса Стивенса «Идентичность точка исчезновения подобия».

Принимая идеи Биона о «эндоскелете» и «экзоскелете», Уэделл рассматривает цель анализа в обнаружении сущностного Я, то есть переживаемого, в противовес адаптивному Я.

Примером литературной работы показывающим изменение и обнаружение сущностного Я, для Уэделл - роман Джорж Элиот «Мидлмарч». (Марго Уэделл)

Луиза Олнатт о «бездомности» и возможности «быть дома»

«… человеку необходимо развить ясное чувство пространственных измерений и собственного места внутри них, наряду с достаточно прочными и безопасными отношениями с собой и другими, чтобы иметь возможность чувствовать себя дома — либо в смысле «присоединения к человеческой семье», как это описывает Роуд (2008), либо в смысле способности совершать переходы и пересекать пороги между различными пространствами без переживания утраты собственной связности». Переживание «быть дома» — как во внутреннем, так и во внешнем значении — является результатом психического развития.

Луиза Олнатт описывает терапию с усыновленным двухлетним ребенком Джозефом, в раннем опыте которого были утраты, разлуки и жестокое обращение. «Он бродил по коридорам, почти без какого-либо ощущения цели. Он не устанавливал зрительный контакт ни с родителями, ни с персоналом центра. У него почти отсутствовала речь, и он не плакал. Вместо этого были слышны и заметны его хрюкающие и стонущие звуки. Джозеф не играл. Он не искал утешения или присутствия какого-либо взрослого в своём окружении, включая обоих родителей». «Пространственная спутанность и дезориентация сочетались у него с тем, как он переживал и ожидал других людей, встречающихся ему «в пути». В попытке справляться с тревогой, Джозеф зависел от различных физических защитных форм «второй кожи», он падал, подпрыгивал, бился головой, бросал предметы. Только позднее появилась возможность помещать переживание в речь.

Аналитик описывает, важность сознания внешнего удерживающего пространства через физическое удерживание, ритмическое сопровождение голосом и т.п. Олнатт пишет: «ребёнок, лишённый раннего опыта удерживающей среды, оказывается не только эмоционально травмированным; у него нарушается сама его способность организовывать пространство опыта. Что выражается в том, что внутреннее и внешнее не связываются друг с другом, переходы между ними переживаются как катастрофические разрывы, а границы вызывают тревогу распада».

Прежде чем появится возможность к формированию отношений, должна появится способность «быть где-то», возможность интернализовать пространство другого ума.
« Мельцер показывает, что развитие внутреннего пространства для безопасных объектных отношений зависит от способности интернализировать внутренние пространства психики другого человека. Психика строится внутри отношений, предоставляющих опыт восприятия и идентификации с внутренним пространством другого. Следовательно, способность чувствовать себя «дома» является достижением развития. Возможность сохранять гравитационное притяжение к сердцевине собственного дома и одновременно существовать как в общих, так и в отдельных пространствах по отношению к другим требует, чтобы человек прошёл путь от состояния удерживаемости извне к большей способности удерживать себя изнутри».

Таже трудность «использовать дом» была выявлена в пилотном психотерапевтическом проекте для поддержки бездомных людей. Основной проблемой была признана неспособность бездомных людей полноценно использовать предоставляемое жильё. То есть бездомные люди не могут поддерживать социально ожидаемые отношения со своим жилищем. Именно внутреннее отношение бездомных людей к собственному чувству места фундаментально влияет на их способность использовать новый дом.

Подобные клинические примеры показывают, что отсутствие или наличие переживания «домашности», может лежать в основе многих клинических отношений: иногда в отношении к самому себе, иногда в отношениях с другими, возможно вследствие буквального смещения или трудностей, связанных с ошибочным распознаванием и искажённым восприятием. Тем самым психоаналитическая терапия может становится инструментом помощи в обретении «дома».

Поскольку сами эти суждения охвачены ядерной бессознательной фантазией, — например, что жизнь разочаровывает, — которая обеспечивает собственный источник единства самости».

Что означает – хорошо жить, если мы конституированы конфликтом и противоречием
и сознательное понимание хорошего наталкивается на другую форму ума?

«Наделять возникающие продукты психики улучшенной само-осведомленностью. Некоторые из этих продуктов выражают голос бессознательного, и в благоприятных случаях самосознание может посредством собственной деятельности вызывать непосредственную трансформацию».

«Ироническим образом, именно высказав правду о своей ситуации, она смогла ее исправить. И она исправила ее посредством прямого и непосредственного понимания того, что ранее делала бессознательно. Это дает пример самосознающей осведомленности, формирующей ранее бессознательную, нерациональную часть души.
Это другой режим самосознания, отличающийся от теоретического понимания, что я, например, склонна переживать события разочаровывающим образом. Это скорее непосредственное восприятие самосознания, формирующего ее жизнь».

«Психоанализ обеспечивает значимое осознание ранее плохо понятных форм человеческого страдания; но он также служит воплощением человеческого здоровья».

Джонатан Лир
«Мудрость, отвоеванная у болезни: психоаналитическое постижение человека»

#ДжонатанЛир #мудрость #самоосознание

«Сократ сомневался, что человеком рождаются; невозможно так легко стать человеком или узнать, что значит быть человеком…» (Søren Kierkegaard)

Как пишет Дж.Лир, «с самого возникновения психоанализа он претендовал на то, чтобы не только эффективно лечить психологическое страдание, но и освещать человеческую ситуацию».

Лир размышляет, сводится ли знание, добытое психоанализом, только к более обширному и детальному пониманию разнообразных форм психического страдания или патологий; более глубокому пониманию болезни, или также увеличению другого рода знания - «мудрости, отвоеванной у болезни».

В чем состоит эта мудрость?
Может ли мудрость происходить от знания разнообразных искажений души?

Лир ссылается на античный антропологический проект, Аристотеля, согласно которому, сущность живых организмов выказывается в ситуации здоровья. Тогда как патология – это искажение нарушение этой сути, и значит не может составлять знание сути вещей.

Вслед за Аристотелем, Лир ставит вопрос не о мудрости как таковой, а о практической мудрости, не общем знании важных, но отдаленных вещей, таких как например знание устройства космоса, но тех, которое позволяют достигать процветания в повседневной жизни.

Если психоанализ имеет дело с человеческим страданием, и попыткой его избыть, то означает ли это, что его деятельность связна с областью жизненной неудачи, теми, кто не смог попасть в ряды преуспевающих. Что поле его ведения – это человеческая неудача. А обращаться к психоанализу, значит свидетельствовать себе и другим об этой неудачи.

Постепенно техника Фрейда меняется, концентрация на какой-то проблеме и попытка проникнуть в ее скрытую причину сменяется содействием ассоциациям и исследованием того, что находится в данный момент на поверхности психики. Фундаментальное правило психоанализа, сформулированное Фрейдом, состоит в предписывании говорить все что приходит в голову. То есть психический материал который высказывается пациентом вместе с тем становится тем, что он оказывается способен понимать, и одновременно его знанием о себе.

«Широкомасштабная цель, которую Фрейд заложил в психоанализ, это беспрепятственное движение самосознающей психики в ее собственной деятельности» - это то, что Лир обозначает - «наследием Фрейда», что позволяет обозначить цель психоанализа как – развитие самосознания.
То, что дает фундаментальное правило психоанализа, отмечает Лир, - возможность «видеть, как развертывается психическая жизнь человека, когда он пытается высказать ее вслух».

«Если мы задумаемся о том, что делает человеческую жизнь ценной, то получим горсть терминов — свобода, счастье, разум, любовь, истина, контакт с реальностью и самосознание, — общее у которых вот что: хотя их можно обнаружить в частностях жизни, все они также являются глобальными терминами, — жизненными ценностями, на самом деле, — по самой своей сути расплывчатыми. Вот почему нам нужны поэты, драматурги, романисты и философы — чтобы помочь нам заново вообразить и заново осмыслить, в чем могли бы состоять эти ценности, как их можно было бы проживать».
«Один из способов жить значимой человеческой жизнью — это придавать определенность в своей жизни этим поддающимся определению (и потому несколько расплывчатым) категориям».

«Но признание Фрейдом, что мы конституционно неспособны следовать фундаментальному правилу, означает другую важную вещь: не просто существует запрещенное желание за горизонтом самосознающей осведомленности, но сама область самосознания нарушена и искажена так, что она обычно этого не распознает и определенно не понимает»

Второе крупное открытие Фрейда: что бессознательное действует согласно своей собственной форме психической деятельности.

«Мы не можем на законных основаниях мыслить самость как сконструированную самосознательными суждениями — о том, как действовать, какие желания удовлетворять, во что верить и так далее (см., напр., Korsgaard, 2006, 2009).

Поскольку сами эти суждения охвачены ядерной бессознательной фантазией, — например, что жизнь разочаровывает, — которая обеспечивает собственный источник единства самости».

Что означает – хорошо жить, если мы конституированы конфликтом и противоречием
и сознательное понимание хорошего наталкивается на другую форму ума?

«Наделять возникающие продукты психики улучшенной само-осведомленностью. Некоторые из этих продуктов выражают голос бессознательного, и в благоприятных случаях самосознание может посредством собственной деятельности вызывать непосредственную трансформацию».

«Ироническим образом, именно высказав правду о своей ситуации, она смогла ее исправить. И она исправила ее посредством прямого и непосредственного понимания того, что ранее делала бессознательно. Это дает пример самосознающей осведомленности, формирующей ранее бессознательную, нерациональную часть души.
Это другой режим самосознания, отличающийся от теоретического понимания, что я, например, склонна переживать события разочаровывающим образом. Это скорее непосредственное восприятие самосознания, формирующего ее жизнь».

«Психоанализ обеспечивает значимое осознание ранее плохо понятных форм человеческого страдания; но он также служит воплощением человеческого здоровья».

Still Beings - CCBB - Anthony Gormley