По следам теоретико-супервизионного семинара Мелани Кляйн Траст, посвященного теме Травмы.
Дэвид Тейлор отмечает: у многих людей некоторые области личности частично бездействуют, частично отщеплены от главного русла их жизни. Соответствие между характером травматического события и отщепленными аспектами личности часто означает, что человек не сможет заново приспособиться, если не отработает заново те тревоги, которые раньше были выведены из игры.
Одно из воздействий существенной травмы на Эго заключается в потере способности обрабатывать значимые события, - а это одна из наиболее важных эмоциональных задач, с которыми травмированное Эго должно справиться, чтобы восстановиться.
Некоторая проработка, обязательно следующая за травматическим эпизодом, будет происходить посредством экстернализации нарушенных внутренних объектных отношений и последующей реинтроекции конструктивных откликов от внешних объектов. Когда это происходит, может развиться более символическое функционирование и более личное осмысление, только так возможно избавиться от призраков.

Кляйн Юлии Кристевой

«Где мы можем найти объект желания женщины? " Мелани никогда не задавала этот вопрос, поскольку считала, что в женском желании больше, чем в любом другом желании, если такое вообще возможно, преобладает тревога.
Материнство заставляет женщину столкнуться с новым способом переживания объекта: ребенок, ее первое реальное присутствие, не является ни ab-ject (мино-микенская мать), ни объектом желания (пенис/фаллос), но первым Другим. Или, по крайней мере, ребенок способен быть таковым, поскольку он поощряет тенденцию своей матери к сублимации, … через подавление цели влечения и направление его вместо этого на язык и культуру.

С этого момента ребенок становится предвестником изменчивости, которая дает женскому нарциссизму последний шанс отказаться от сосредоточенности на себе и посвятить себя Другому, то есть радостям и горестям материнства. Правда, в этот момент мать рискует замкнуться во всемогуществе андрогинной матроны, которая воображает себя впервые реализованной через власть, которую она проявляет над своим слабым ребенком - ребенком, который, несомненно, позволит ей, наконец, стать "актуализированной".
Но она также может оказаться навсегда ослабленной, постоянно ощущая свою уязвимость по отношению к Другому, которого она делегировала в мир, Другому, который отделен с самого начала и которым невозможно овладеть: ее ребенок, ее любовь.

Уязвимость этого материнского состояния ума не должна мешать нам признать его цивилизующие тенденции: это сострадание к Другому, которое позволяет инстинкту отказаться от цели разделения и предоставить себе не другую цель, а Другого: проще говоря, заботу о раскрытии Другого.
Ребенок - это первый Другой, а опыт материнства - его необходимый элемент. Это бесконечный опыт, который совершенно недостаточен, и по одной только этой причине он возвышен».

По следам конференции Московского психоаналитического общества, посвященного работе Рональда Бриттона «С*кс, см*рть и супер-эго и многое другое».

Долго не получалось вернуться и собрать заметки, по следам прошедшей конференции МПО. Хочется зафиксировать какие-то идеи, которые запомнились.
Доклад «Нос из параллельной вселенной» был богат на литературные образы и сюжеты, иллюстрирующих сложные перипетии психической реальности. Химеры. Сирано, Франкенштейн, Нос, Пиноккио и др. Нарциссизм, мегаломанические фантазии, замещение фантазиями реальности, атаки на связь, невозможность любить, монструозные аспекты Я и др. Еще один затронутый аспект, как могут обнаруживать себя психотические феномены.
То, что запомнилось, это тема, проиллюстрированная с отсылкой на творчество Айзек Азимова. В романе Азимова «Сами боги» описан контакт человечества с расой трёхполых существ (пестун, рационал и эмоциональ), обитающих в параллельной вселенной, законы которой существенно отличаются от существующих в нашем мире. А также параллельных вселенных землян и лунитов. Что выражало, два аспекта аналитической работы: более земной, узнаваемый, во многом понятный, связанный с конкретными жизненными задачами – жениться, найти работу, продвинуться по карьерной лестнице. И другой – параллельный, фантазматический, странных объектов, неопределённости, отсутствия гравитации, но при этом аккумулирующем энергию. Параллельная вселенная творческого воображения, бессознательного, симметричной логики, притягательная и соблазнительная. Где Нос майора Ковалева может на время стать всем и отправиться в путешествие. Вопрос, который звучал, как отважиться и на время покинуть область узнаваемого и дать место архаическому, бессознательным фантазиям, природе внутреннего мира. И как сохранить баланс этих Вселенных.
Другая часть конференции была посвящена творчеству Рональда Бриттона, некоторые из затронутых вопросов: различия между истинной репрезентацией и репрезентацией истины, идолопоклонством и фундаментализмом, гиперсубъективностью и гиперобъективностью, тонкокожим или толстокожим нарциссизмом, архаическое супер-эго и т.д. Эти вопросы были поставлены в отношении характера связи аналитика и психоанализа. Каким образом мы верим в психоанализ? Как характер этой веры влияет на работу в кабинете? Оказывается ли психоанализ рабочим эго или эго-идеалом или архаическим супер-эго? И возможно ли аналитику сделать объектом наблюдения не только верования пациента, но и свои собственные верования?

Рильке о творчестве. «Ради единого стиха нужно увидеть множество городов, людей и вещей, нужно знать животных, нужно понимать полёт птиц и знать, как открываются по утрам цветы. Нужно суметь восстановить в памяти дороги неведомых стран, неожиданные встречи и расставания, так давно предчувствовавшиеся; дни детства, всё ещё необъяснимые, родителей, которым причиняет боль наш отказ от радости, что они пытаются нам доставить (это была радость для кого-то ещё); детские болезни, так странно начинающиеся с множества глубоких и серьёзных изменений; дни в тихой удалённой комнате и утро у моря, и само море, ночи путешествий, промчавшиеся так высоко наравне со звёздами, и всего этого недостаточно, если только думать обо всём этом.
Нужно помнить многие ночи любви, ни одна из которых не повторялась, крики рожающей женщины и лёгкую спящую женщину в детской кроватке. И нужно побыть рядом с умирающим, сидеть рядом с мёртвым в комнате с открытыми окнами, наполненной прерывающимся шумом.
И всё же недостаточно только помнить. Нужно уметь забыть всё это, когда этого слишком много, и нужно обладать огромным терпением, чтобы ждать, пока они не придут вновь. Ведь это не просто воспоминания. Пока они не войдут в нашу кровь, взгляд и жест, ни один стих не возникнет, ни одно слово в тот редкий час, который называется творчество».

Я еще не нашел времени, чтобы поговорить со своей женской стороной.
(Фрейд, 1897, стр. 290-1, письмо Флиссу, 29 декабря)

Тревога существования/онтологическая тревога или о философской функции психики: размышления Криса Моусона

В своей философии Дэвид Юм констатировал наличие присущих людям «естественных убеждений»: «мы верим в постоянство объектов», «мы верим, что солнце взойдет завтра», что «мы это мы, а не кто-то другой» и т.д. В своем философском кабинете Юм ставил под сомнение эти «естественные убеждения» здравого смысла, будучи в состоянии к ним возвращаться за дверью философского кабинета, в своей гостиной.

Возможность переживать каузальность, связность и постоянство внешнего мира и Самости опирается на чувство собственной непрерывности, обеспечивается психическими защитами, а также работой мозга. Однако, не все так удачливы как Юм, и тревога «взойдет ли солнце» или «лишиться себя, например, в опыте любви» может стать определяющей все существование. Эта тревога интересует психоаналитика Криса Моусона, который видит в ней не столько область психопатологии, а острую чувствительность к небытию, лакунам, тревогу указывающую на истину человеческого существования незащищенного и смертного. Эту тревогу Моусон называет отнологической.

К. Моусон ссылается на клинические описания Бионом психотического пациента, который испытывал страх перед носками состоящими для него из массы дырок, там, где другие увидели бы сплошной шерстяной материал. Моусон отмечает изменение в трактовке этого случая Бионом, где психопатологическая трактовка ретроспективно была дополнена пониманием особого рода чувствительности пациента и способности к наблюдению за рамками «естественных убеждений».
Страх пациента перед носками, как вместилищем дыр (онтическим), согласно Моусону и его трактовке позднего Биона, отсылает к философской тревоге (онтологической), страху перед небытием, несуществованием.
«Повторим: что бы мы ни наблюдали в плане психопатологии у наших пациентов, мы не хотели бы игнорировать осознание пациентом некой истины, относящейся к человеческому состоянию, а лакунность - это такое восприятие истины, которое, кстати, согласуется с открытиями физики малых частиц - где все, на самом деле, в основном ничто». Тревога существования или онтологическая тревога не быть или не быть тем, кто ты есть на самом деле.
Эта тревога может присутствовать в той или иной степени. Моусон ссылается на Томаса Огдена отмечавшего, что время от времени ему приходится писать, чтобы обнаружить, кем он стал. Рильке страдал от страха потерять себя в близкой связи с другим. Сартр испытывал тревогу объективации, где мое бытие-для-себя будет скомпрометировано объективирующим взглядом Другого: «ад – это другие».

Моусон, опираясь на позднего Биона, обращает внимание на важность психоаналитической чувствительности к онтологической тревоге, что в свою очередь переконфигурирует и характер психоаналитического взгляда, способного быть открытым. Он замечает: «Такие термины, как "фобия" в классическом анализе, не соответствуют действительности, и в особенности не соответствуют чрезвычайной способности к наблюдению, которая естественна для некоторых пациентов ... у такого пациента есть зрительная способность, которая отличается, делая его способным видеть то, что я не могу видеть. Пациент сильно настроен на отсутствие, и болезненно осознает то, чего нет, в то время как мы более склонны воспринимать то, что есть».

Моусон полагает, что восприимчивость позднего Биона к онтологической тревоге лежит в основе смены им фокуса с «К» (знание) на «О» (бытийствование). Понимания, что работа в области «К» и в области преимущественно онтического недостаточна.
«Психоаналитик должен быть способен не только видеть нечто, что очевидно является игрой в теннис, но и быть способным переместиться в другую вершину и увидеть ту же игру с этой позиции; тогда он сможет увидеть то, что видит пациент, который не может носить носки. Точно так же можно переместить вершину и приблизиться к возможности видеть то, что видит художник или теолог. Это зависит от определенной гибкости ума всех нас, кто занимается человеческим разумом. Очевидно, что это трудно... .

Это означает, что область современного анализа гораздо шире, чем та, которая была известна классическому анализу». (Бион, 1990)

Что может позволить «перейти от знания о реальном Я к бытию реальным Я?»
Правило Биона «без памяти и желания» - может быть понято как способ притормозить действие защит, «знания о» как памяти. В регистре «О» (бытийствования) нечто должно быть терпимо как присутствующее, прежде чем оно может быть представлено. Как сказал Камю, "опыт не может быть сконструирован, он должен быть пройден", и пока он "проходит", или, по выражению Биона, "бытийствует", он не познается». Что может способствовать возможности пациента не просто знать о себе, но и стать тем, кто он есть на самом деле.

Поскольку в психоанализе на первом месте стоит тревога, которая является императивом не только для пациента, но и для аналитического слушания, согласно Моусону, важно «сделать себя доступным для тревоги пациента, как онтической (специфические страхи, связанные с идентифицируемыми психологическими объектами и ситуациями), так и онтологической (тревоги человеческого состояния, не имеющего ни средства, ни "объекта")», где последняя может быть выдержана только с участием другой психики.

«Истины нашего общего человеческого существования могут переживаться нами как опасные, они могут быть действительно нарушающими спокойствие, но они никуда нас не "заведут". Это потому, что мы, так сказать, "уже там". Это наше Dasein: быть там, там, где мы есть; фактически здесь».

«Голодарь» Кафки как художественный опыт самосознания: интерпретация Т.Огдена
#психоанализ #литература

«Франц Кафка прожил короткую жизнь, преимущественно исполненную самоистязания, в течение которой он неотступно воспринимал себя как неудачника в двух вещах, которые были для него наиболее важны: в писательстве и в становлении независимым взрослым человеком. При жизни он решил опубликовать лишь небольшое число своих рассказов и ни одного из трёх незавершённых романов — главным образом потому, что считал подавляющее большинство своих работ недостойными публикации. За исключением двух периодов, каждый продолжительностью всего по два года, он прожил всю жизнь в доме своих родителей, даже в те времена, когда мог позволить себе жить самостоятельно. Хотя он трижды был помолвлен, все три помолвки он разорвал и так и не женился и не имел детей».

Огден выстраивает интерпретацию «Голодаря» как медленное, почти клиническое приближение к тому, как в тексте возникает и разрушается самосознание. С самого начала «Голодаря» мир рассказа организован как пространство сжатого времени и истощённой жизненности. Страх голодаря быть разоблачённым как обманщик, согласно Огдену, напоминает непрерывные сомнения Кафки в собственной состоятельности — как писателя и как мужчины.

Голодарь методично занимается своим делом, но при этом совершенно не способен осмыслить его, извлечь из него какой-либо опыт:
Он был вполне доволен перспективой провести бессонную ночь с … наблюдателями [которые относились к своим обязанностям серьёзно]; он был готов обмениваться с ними шутками, рассказывать им истории из своей кочевой жизни — всё что угодно, лишь бы не дать им уснуть и вновь и вновь демонстрировать им, что в его клетке нет никакой пищи и что он постится так, как не способен поститься ни один из них. (Голодарь)

Голодарь существующествует лишь постольку, поскольку его видят.
Поворот в тексте происходит в тот момент, когда появляется осознание того, что поститься легко. До этого момента страдание можно было удерживать как доказательство ценности; теперь же оно лишается смысла. Если пост не требует усилия, если он не является жертвой, тогда он ничего не доказывает. Именно здесь впервые возникает подлинное самосознание. Непосредственно вслед за актом самосознания и зарождающегося самопризнания голодарь (и рассказчик) вновь нисходят в бездумность — на этот раз в форме горечи и негодования. Ответом на это краткое самопонимание становится регресс во всемогущество. Огден, следуя Биону, называет это состоянием «сведение к всемогуществу»: как невозможность выдержать ограниченность, зависимость, телесную нужду.

Дальнейшее развитие рассказа — это постепенный распад символических координат. Числа теряют значение, время перестаёт измеряться, публика исчезает.
В конце концов надсмотрщик цирка замечает, казалось бы, пустую клетку и обнаруживает слабого, истощённого голодаря, глубоко зарывшегося в солому на дне клетки:
— Вы всё ещё поститесь? — спросил надсмотрщик. — И когда же вы, ради всего на свете, собираетесь остановиться?
— Простите меня, все, — прошептал голодарь; понял его лишь надсмотрщик, приложивший ухо к прутьям. …
— Я всегда хотел, чтобы вы восхищались моим постом, — сказал голодарь.
— Мы и восхищаемся, — доброжелательно сказал надсмотрщик.
— Но вам не следует им восхищаться, — сказал голодарь.
— Ну, тогда мы не восхищаемся, — сказал надсмотрщик, — но почему же нам не следует им восхищаться?
— Потому что я должен поститься, я не могу иначе, — сказал голодарь.
— Ну и человек же вы, — сказал надсмотрщик, — и почему же вы не можете иначе?
— Потому что, — сказал голодарь, слегка приподняв голову и говоря, с сомкнутыми губами, словно для поцелуя, прямо в ухо надсмотрщику, чтобы ни один слог не был утерян, — потому что я не мог найти пищу, которая бы мне нравилась. Если бы я её нашёл, поверьте мне, я не стал бы поднимать никакого шума и наелся бы до отвала, как вы или кто угодно другой. (Голодарь)

«Голодарь» (1924) — оказывался хронически увязшим в борьбе (часто переживавшейся как обречённой на неудачу) за достижение и поддержание состояния «бодрствования» (самосознания) по отношению к самому себе, даже ценой психической боли. Голодарь — и, как я полагаю, сам Кафка — не мог найти в жизни того, чего он хотел и в чём нуждался».

«Мрачная ирония здесь состоит в том, что он действительно нашёл пищу, которая ему нравилась, — в переживании дарения и принятия любви, в опыте узнавания и возможности быть узнанным. Трагедия жизни голодаря заключалась не в том, что он не мог найти пищу, которая ему нравилась; напротив, трагедия состояла в том, что, найдя её (и найдя самого себя), он отверг её и отверг себя (равно как и осознание и того и другого)».

Т.Огден: «Голодарь» — это произведение литературного искусства, в котором Кафка был вовлечён в попытку встретиться с самим собой в самом акте письма. Я представляю опыт Кафки при написании этого рассказа как опыт создания художественного произведения, свидетельствующего об истине того, кем он был, и, более того, как акт совершения с этой истиной чего-то адекватного ей (Ogden, 2000). «У нас есть искусство, — писал Ницше в 1888 году, — чтобы мы не были уничтожены истиной». Мне представляется, что Кафка, написав «Голодаря», создал искусство затем, чтобы истина, которой это искусство придало форму и жизненность, не уничтожила его».

#психоанализ #творчество #феноменология
Размышляя над клиническим материалом пациента художника, испытывающего торможение в творческой деятельности, М.Парсонс столкнулся со следующей ситуацией. Его пациент, описывая свои трудности, произнес: "Он сказал — как я позже это вспоминал, — что стал «производителем вещей, а не исследователем состояний ума». Однако вернувшись к материалу позже, Парсонс заметил, что сам заменил фразу пациента "состояния бытия" на "состояние ума".
Далее Парсонс размышляет:
Оказавшись в Риме перед Моисеем Michelangelo , Sigmund Freud несколько жалобно спросил: «Почему намерение художника не может быть передано и понято в словах, как любой другой факт душевной жизни?» . Чтобы обнаружить намерение художника, писал он, «я должен прежде всего выяснить смысл и содержание того, что представлено в его произведении; другими словами, я должен быть в состоянии его интерпретировать» . В работе «Бессознательное» , написанной вскоре после этого фрагмента, Фрейд обсуждал то, что он называл вещными представлениями и словесными представлениями. Вещные представления состоят просто из отдалённых, бессознательных следов памяти. Словесные представления состоят из вещных представлений с добавлением слов, которые на них указывают. Только в том случае, если нечто доступно как словесное представление, говорил Фрейд, оно может стать сознательным и быть предметом мышления.
Но произведения искусства — это вещи, а не слова. Даже когда они сделаны из слов, они всё равно остаются вещами. Это стало для меня особенно наглядным, когда я встретилась с автором замечательного романа, получившего признание за качество письма и за изображение характеров. Будучи глубоко тронут этой книгой, я с интересом спросил автора об опыте её написания. Он охотно говорил об этом, но то, что он говорил, показалось мне банальным по сравнению с силой самого романа. Я ожидал чего-то более глубокого и испытал разочарование — до тех пор, пока не осознал, что глубина, разумеется, заключалась в самом произведении искусства. Это конкретное произведение было создано из слов, но это не означало, что от художника следовало ожидать, что он будет глубоко говорить о нём словами — точно так же, как мы не ожидаем от живописцев, скульпторов или композиторов, что они будут объяснять свои работы словами. Намерение художника является фактом душевной жизни, который, вопреки Фрейду, может оказаться невозможным представить в словах или интерпретировать. Оно не пребывает нигде, кроме как в самом произведении.
Моя ошибка, пишет Парсонс, обнаруживает желание — подобное желанию Фрейда перед Моисеем Микеланджело — иметь дело с такими аспектами душевной жизни, которые я мог бы интерпретировать. Формула «состояния бытия», по-видимому, охватывает все уровни субъективности человека, включая те переживания самости, которые не могут быть выражены словами.
Paul Klee
Paesaggio invernale, 1923
Centre Pompidou - Paris

Встреча (20.01.24), посвященная выходу книги «БЫТЬ САМИМ СОБОЙ. Клинические исследования идентичности на семинаре Джона Стайнера
«ON BEING ONE’S SELF Clinical Explorations in Identity from John Steiner’s Workshop»

Семинар длился 15 лет, и состоял из теоретической и клинической части. Как отмечают участники, книга не претендует на "новую" теорию, а исследует какие аспекты теории объектных отношений наиболее полезны для прояснения проблем идентичности.

Несмотря на то, что вопрос "идентичности" как тема сама по себе был обойден вниманием в кляйнианском творчестве, участники семинара стремятся прояснить как понимание защитных механизмов и бессознательных фантазии, связанных с расщеплением, проективной идентификацией, интроекцией и патологической идентификацией, дают понимание того, что значит иметь чувство собственного Я или идентичность.

Один из его фокусов работы – это нарушения, связанные с развитием чувства самости и идентичности.

Препятствия на пути развития или стабильности идентичности пациентов, препятствия, которые привели к возникновению защитных позиций или патологических организаций; компромиссных позиций; ложные идентичности или заимствованные идентичности; "несформированные" или явно неинтегрированные структуры личности, в которых чувство идентичности слабо или отсутствует. Но также, что может лежать в самых глубоких слоях формирования идентичности.

Одно из направлений исследования - связь вопросов скорби с идентичностью; роль траура в становлении отдельности.

«Фрейд описал, как в процессе работы над трауром (1917) каждое воспоминание об утраченном объекте изымается и к нему применяется вердикт реальности. Этот вердикт отделяет живое от мертвого, то, что может быть сохранено, от того, что потеряно, и позволяет вернуть в эго элементы самости, ранее спроецированные в объект. Таким образом, эго укрепляется, а объект становится менее искаженным. Эти изменения помогают установить личную идентичность, основанную на более сильном эго, и одновременно наладить внутренние отношения с менее искаженными фигурами суперэго». (Стайнер)

Процесс проработки таких потерь, принятия ответственности за них и оплакивания их позволяет вернуть "Я" проекции, ранее приписываемые объектам (Steiner, 1996).

о важности иронии в оценке идентичности

«Способность сомневаться, избегать грандиозности и смеяться над своими притязаниями требует способности отстраниться и беспристрастно взглянуть на себя. Ироничный взгляд означает, что мы можем принимать более чем одно представление о себе и улыбаться возникающим противоречиям».

«Ироничную позицию трудно поддерживать, если объектные отношения конкретны, а "я" и "объект" перепутаны, как в патологических организациях, о которых говорилось выше. Когда объект более обособлен, символическая функция облегчается, и с ней становится возможной ирония». (Стайнер)

Ралука Сореану: «Навязчивое повторение» Фрейда и «репаративное повторение» Ференци

"В работе «По ту сторону принципа удовольствия» Фрейд выделяет два типа повторения. Первый служит принципу удовольствия и осуществляется через связывание. Это происходит в переносе, в психоаналитической ситуации, и приводит к воспоминанию. Второй тип повторения подчинён инстинкту смерти, и это попытка восстановить предыдущее состояние вещей, попытка вернуться к неодушевлённому состоянию через полное угасание напряжения в психической жизни. Этот второй тип «демонического» повторения является ключевым открытием текста «По ту сторону принципа удовольствия»...

С Ференци можно представить себе вид повторения, который не служит напрямую принципу удовольствия и не связан в первую очередь с инстинктом смерти. Это, прежде всего, восстановительное повторение, направленное на устранение последствий непрожитых травм и на восстановление некоторых элементов предтравматического состояния эго (или протоядра эго). Такое повторение принимает форму событийного повторного проживания травмы...

Повторное проживание у Ференци имеет собственный путь, поскольку оно включает регистр памяти, сформированный вокруг телесных ощущений...

Таким образом, это сильно отличается от простого воспоминания (которое, в фрейдовских терминах, было бы «более холодной» активностью сознательной части эго или передачей знаков от бессознательной части эго к сознательной)...

Повторное проживание у Ференци также направлено на устранение остатков травмы — поэтому его можно считать восстановительным повторением. Оно происходит в сновидениях, в определённых формах регрессии или в разыгрывании внутри психоаналитической рамки. Наконец, оно находится в любопытной связи с идеей восстановления прежнего состояния вещей, что у Фрейда интерпретируется как возвращение к неодушевлённому состоянию, где отсутствует напряжение. В ференцианской парадигме восстанавливается состояние, похожее на предтравматическое состояние эго или протоядра эго...

Мэрион Олинер (2013) - мы всё ещё сталкиваемся с тревожной клинической-эмпирической загадкой: зачастую в разыгрывании и актуализациях травматических событий наблюдается поразительная точность, даже когда память о них остаётся недоступной сознанию. Это говорит о том, что психосома способна с большой точностью воссоздавать травматические события. Эта точность и детализированность заставляют нас поверить, что суть проблемы не в том, что эти следы никак не были представлены психике, или что они принадлежат к области непредставимого...

Суть вопроса, скорее, заключается в другой теме у Ференци: расщеплении психики в момент чрезмерной стимуляции, когда психика не способна преобразовать количество свободной энергии, вторгающейся в неё, в связанную энергию. Вкратце, можно сказать, что причина, по которой ассоциации иногда оказываются очень сложными и болезненными между различными сенсорными модальностями, заключается в том, что мы имеем дело с режимами представления, принадлежащими к различным расщеплённым частям психики, а не в том, что травматическое событие не было представлено психике так, чтобы оставить след...

Ференцианское прочтение повторения включает, во-первых, психоаналитически обоснованную версию своеобразного «путешествия во времени», когда, благодаря тому, что Ференци называет памятью ид или сенсорной памятью, мы становимся способны «коснуться» другого времени...

Когда в клинической ситуации различные сенсорные модальности связываются друг с другом, и память ид начинает сильнее связываться с памятью эго, мы получаем эффекты аутентичности, которые лежат в основе процесса исцеления. Изначально травма вызвала расщепление сенсорных модальностей и частей более или менее развитого эго, что привело к эффектам неаутентичности....

Повторное проживание другого момента во времени и восстановление расщеплённых частей эго разворачиваются в духе следов, оставленных памятью ид. Иными словами, исцеление происходит под руководством и в духе памяти ид...

«Путаница языков» представляет собой асимметричное столкновение двух психических регистров.

Более того, для Ференци любое травматическое событие происходит в два момента и включает три присутствия. Первый момент — это когда язык страсти вторгается в язык нежности Второй момент — это момент отрицания, когда третий взрослый, к которому обращаются за признанием вторжения, не делает этого. Только благодаря действию отрицания вторгающееся событие становится травмой, вызывая почти полное разрушение самости, разрыв в памяти и утрату способности субъекта доверять своим чувствам....

Событие фрагментации не является единичным или абстрактным. Оно, скорее, представляет собой множество граней. Можно сказать, что фрагментация конденсирует различные формы событийности… событие выживания, событие «вне себя», событие отчуждения, автопластические события, включая появление фрагмента Орфы в психике, а также событие повторного проживания на психоаналитической кушетке".

Марк Ротко 1945