Агуайо акцентирует значение трёх фигур: Кляйн, чья теория бессознательных фантазий оказала на него огромное влияние, но от которой он одновременно начал отдаляться; Рикмана, с его интересом к теориям Курта Левина и к динамике ролей в группах, что определило будущие идеи Биона о базисных допущениях; и Паулы Хайман, которая ввела его в работу с контрпереносом не как помехой, а как инструментом распознавания психических состояний пациента. Агуайо показывает, что статья «Близнец» — это не просто клинический отчёт, а зашифрованное заявление о новом аналитическом подходе, который будет сосредоточен на настоящем, на внутренней правде переживания, а не на реконструкции линейной причинности. В этом раннем случае уже появляются те элементы, которые станут основой для «Заметок о памяти и желании» (1967) — отказа от работы с прошлым как с неоспоримой реальностью и обращения к тому, как прошлое создаётся в переносе. «Близнец» — это также первый случай, где проявляется идея контаминации мышления аналитика психотическим состоянием пациента, и поисков выхода через обнажение этой диады.

Так, как в раннем клиническом тексте Биона уже свернуто всё направление его будущей работы — интерес к мышлению, к реальности, к воображаемому, к катастрофе и трансформации, а главное — к тому, как живой аналитический контакт способен прорваться через застой, ложность и псевдосвязь.

ДЖОВАННИ БЕЛЛИНИ
Святое собеседование Джованелли. 1504
Sacra conversazione Giovanelli. ЭСТЕТИЧЕСКИЙ КОНФЛИКТ И НАЧАЛО ПСИХИКИ.

NICOLA ABEL-HIRSCH. ВСТРЕЧА С БИОНОМ
ИНСТИТУТ ПСИХОАНАЛИЗА, 4 ИЮЛЯ, 2025.
Nicola Abel-Hirsch: «Почему работы Биона оказывают такое воздействие? Я попробую описать одну из возможных причин: Бион расширяет самого себя. Он заходит дальше по путям исследования, чем это обычно принято. Думаю, когда люди встречаются с его работами, они это чувствуют. Они ощущают возможность того, что и их самих можно растянуть, и что они могут жить в большем мире».
Центральным в размышлении Абель-Хирш становится возвращение к тексту Notes on Memory and Desire (1965/1968), в котором Бион сформулировал свою наиболее радикальную идею — отказ от «памяти и желания» как условий аналитического мышления.
«Что Бион имел в виду под «памятью и желанием». Что именно нужно отложить в сторону в уме? Бион заметил нечто в своём собственном мышлении и мышлении других аналитиков, что он стал рассматривать как нечто, что вообще не является «мышлением». Вместо этого это было накопление умственных «обладаний» (possessions), собираемых для того, чтобы заверить самого себя в том, что живёшь в привычном мире, которым можно управлять».
Отказ от интеллектуального обладания, от «владения теорией», от желания видеть в пациенте то, что уже известно, и, главное, от надежды управлять процессом. Взамен — пребывание в тревожной, нестабильной, открытой позиции, в которой аналитик становится уязвим перед реальностью психического. Последствия этого отказа для аналитика: усиление тревоги, открытость к вине, изоляция от базовых предположений группы.
После смерти Мелани Кляйн и распада кляйнианского кружка происходит Бионовский поворот к «мистикам», где дисциплина военного «мышления под огнём» сменяется доверием к безымянному «O» — опыту, который нельзя присвоить и описать. Абель-Хирш показывает, что то, что начиналось как героическая военная дисциплина — способность «думать под огнём», — в конце 1960-х перерастает в мистическую форму мышления, где Бион отказывается не только от памяти и желания, но и от нарративности как таковой.
О важности принадлежности к группе и опасности принадлежности к группе.
Nicola Abel-Hirsch: Действительно, когда он всё больше отходил от группы Кляйн, он сообщал о чувствах дезориентации и временами не мог различить, что безумно, а что разумно" Тогда он начнёт разрабатывать аналитические инструменты, которые могли бы служить своего рода компасом вместо сильного группового членства".
«Изоляция от базовых предположений группы», как и тревога и вина, это пункты, которые одновременно историчны и теоретичны.
««В чём же разница между моделью мистика и существовавшей у Биона более военной моделью «думания под огнём»? Когда мистики освобождают свой ум от «воспоминаний и желаний», они говорят о том, что чувствуют себя заключёнными в нечто первичное и центральное, в более глубокий организующий принцип... Бион называет это «О».
Доклад был устроен так, чтобы не сообщить о Бионе внешнее знание, а индуцировать в слушателе то же поле напряжений, которое Бион именовал «работой без памяти и желания».

ПРОЕКТИВНАЯ ИДЕНТИФИКАЦИЯ IN UTERO.
"Фелтон, более десяти лет интенсивно работавшая с аутичными детьми и их матерями, обнаружила процесс, который она описала как «осмотическое переполнение» (osmotic overflow) или «давление» (pressure). В этом процессе чувства, переживания и воспоминания, присутствующие в матери, но невыносимо её тревожащие — те, которые она хочет скрыть и «не знать», — активируются во время беременности присутствием плода и оказываются под давлением. Независимо от сознания матери эти нарушающие факторы «просачиваются» к плоду. Она описывает этот процесс как антитезу коммуникации и проекции: нет давления сообщить; имеется лишь перелив чего-то, что мать намерена скрывать всегда. Тревожащим для наблюдателя оказывается факт, что ребёнок глубоко затронут и захлёстываем этими процессами. Интересно, что Бион наблюдал сходные тревожащие процессы, которые, как он полагал, остаются скрытыми и недоступными у плода, но внезапно захватывают подростка или взрослого человека в период кризиса, всплывая в сознание.
Поскольку плод, а затем младенец совершенно беспомощен перед «давлениями», которые вливаются в него, наполняя его тревожащими противоречивыми впечатлениями, можно заметить аутистические паттерны поведения. Ребёнок чувствует себя чужим самому себе и отличным от всех. Он ощущает, что ему «нельзя» знать или понимать, что происходит, из за мощного давления тайны, захлёстывающего его. Когда мать разговаривает с ребёнком, он, по видимому, не слышит, будто он глух; он отходит от неё или кружится по кругу, или двигается бесцельно; ничто в его телесных процессах не показывает, что он вступает с ней в связь.
В его позе тело часто демонстрирует признаки угнетённости, захлёстнутости, словно он не может держать себя, будто ему «не позволено» жить. Он выглядит вялым, оседающим к полу. Ребёнок также проявляет признаки того, что у него нет «внутреннего пространства», и он пытается создавать артефакты, помогающие ему существовать или двигаться. Например, один ребёнок собирал кассеты с мелодиями заданной длительности, и когда он переходил из одной части дома в другую, он ставил кассету, которая длилась ровно столько, сколько занимал переход из одного места в другое. Затем, когда он шёл на более дальние расстояния, тот же процесс был заметен, и без магнитофона и тщательно подобранных кассет он не двигался — или не мог двигаться. Чтобы защитить себя от «осмотического давления», этот аутичный ребёнок использовал блокирующие механизмы, препятствующие проникновению давления внутрь. Кажется, ребёнок постоянно предвосхищал тревожащие реакции матери и блокировал их, потому что распознавал мать как опасную и должен был «закрыть её снаружи». Этот процесс блокирования и «выключения» (shutting out) подразумевает, разумеется, что внутрь ребёнка можно допустить лишь очень немногое, но, по видимому, это необходимо ребёнку, чтобы выживать".

RUDI VERMOTE
Experiencing the shadow of the future
"Некоторые причины, по которым трудно читать будущее и настоящее.
Бион, по-видимому, был глубоко убежден в невозможности реально знать, что есть и что будет. По мнению Биона, основная причина этого заключается в том, как функционирует наш разум. Человеческий разум слишком сильно привязан к чувствам; мы заранее настроены таким образом, чтобы выжить как вид. С точки зрения выживания, возник разум, который характеризуется категоризацией восприятия и опыта (см. колонку 1 решетки Биона; Bion, 1963). Для выживания эта категоризация часто является примитивной и быстрой, как, например, хорошее и плохое, с простыми действиями в качестве следствия: отбросить или принять, избегать или приближаться. У людей и, в определенной степени, у всех млекопитающих эти ментальные категории адаптируются к опыту с растущей степенью сложности и абстракции.
Согласно Биону и таким нейродарвинистам, как Эдельман (1992), эта изменяющаяся или трансформирующаяся категоризация лежит в основе сознания, мышления и обучения. Учитывая предпосылки выживания, эта психическая категоризация в основе своей сенсорная и практическая. Разум не приспособлен для восприятия неощутимых граней реальности, которые являются основополагающими для того, чтобы увидеть закономерности в прошлом и настоящем и предсказать будущее. Это первое ограничение нашего разума для чтения будущего.
Второе ограничение связано с тем, что наш вид движим процессом размножения и принципом "удовольствие-боль" (в биологических терминах, мезолимбическая система и такие структуры, как миндалина, управляются дофамином). Принцип удовольствия и боли заставляет нас иметь искаженные очки для восприятия того, что есть. Хуже того, мы можем расщеплять нежелательные восприятия, чувства таким образом, что они даже не становятся психическими. В терминах Биона (1962/1982), они остаются бета-элементами и не пригодны для психической обработки, только для эвакуации. Мы склонны закрываться от неприятных переживаний (колонка 2 решетки Биона) и использовать чувства, мысли и теории в качестве защиты от переживания реальности или "того, что есть", вместо того, чтобы видеть и исследовать ее открытым способом. Это еще одна причина, по которой наш разум - плохой аппарат для того, чтобы смотреть на вещи как они есть и предсказывать будущее.
Третья причина, на которую указывает Бион, заключается в том, что мы не можем познать реальность, поскольку переводим ее в формы или предубеждения, которые соответствуют нашему разуму, но являются лишь частичным и плохим представлением "того, что есть". Например, мы переводим реальность в очень ограниченные временные понятия и только в три пространственных измерения. В физике для описания реальности необходимо по меньшей мере 20 пространственных измерений, но мы видим лишь малую часть того, что есть, и то в деформированном виде. Бион полностью осознавал это и пытался преодолеть эти ограничения, сначала применяя математические методы, а затем опираясь на мистические описания реальности (Vermote, 1998).
Но есть нечто большее, чем ограничение наблюдения реальности плохим восприятием и плохим мысленным представлением о ней. Четвертая причина заключается в том, что наш разум склонен создавать истории и видеть причинно-следственные связи даже там, где их нет. Это способ, которым наш разум организует информацию. Бион (1970) предупреждал нас об этом и говорил, что, по крайней мере, для эмоционального мира, нам лучше придерживаться взгляда Юма о постоянных конъюнкциях и пытаться увидеть закономерности, а не искать причинно-следственные связи и сочинять истории. Однако принцип рассказа историй в разуме силен; это естественный организующий принцип разума, но с ценой искажения.

Пятая причина слепоты заключается в том, что мы являемся частью групп, и наши идеи и наблюдения всегда происходят в таком групповом поле. Согласно Биону (1961), основной бессознательный мотив всех групп - это поддержание существования группы. Каждое наблюдение, идея и функция получает свое место в этой динамике. Это определяет, будет ли что-то или кто-то услышан и получит пространство для роста, или же он будет заключен в рамки примитивных процессов борьбы с внутренними или внешними врагами, стерилизован как мессианская идея парной группы, или переоценен в угоду зависимости.
Предложение Биона по преодолению этих ограничений:
Бион предложил способ преодоления вышеупомянутых ограничений, основанный на переосмыслении фрейдовских понятий свободного внимания и свободных ассоциаций. Он предложил посмотреть, как психические элементы и категории возникают и связываются спонтанно в контакте с непознаваемой реальностью. Бион исследовал, как этот процесс работает и может быть усилен. Он изучал спонтанное создание психических форм в открытом контакте с непознаваемой реальностью и то, как эти формы могут быть использованы в свою очередь как инструменты для поиска фактов. Он описал это как негативную способность и веру в параноидно-шизоидную/депрессивную осцилляцию с появлением избранного факта (Bion, 1970). Это способ Биона превратить тот факт, что мы имеем контакт только с очень маленькой частью непознанной реальности, в творческий способ работы с ней. Поэтому важно быть в контакте с исходным материалом. Такой подход сильно отличается от поиска причинно-следственных связей, как это обычно делает наш разум, или блокирования этого спонтанного процесса логическим мышлением".
Max Ernst
"The Marriage of Heaven and Earth", 1970.

О ТРЕВОГЕ И БЕСКОНЕЧНЫХ МНОЖЕСТВАХ. МАТТЕ-БЛАНКО
«Психоанализ заблудился вдали от самого себя» Matte-Blanco
Встреча Матте-Бланко с работами М.Кляйн:
В одной из своих работ Матте-Бланко пишет: «Мне посчастливилось посещать семинары Мелани Кляйн в Лондоне в середине 1930-х годов. По моим воспоминаниям, по крайней мере некоторые из этих семинаров проходили у неё дома, в большой, сложной по планировке и приятной гостиной. Она всегда производила на меня впечатление обаятельно женственной женщины, с приятным, расслабленным лицом, красивым цветом кожи и чувством юмора.
Честность побуждает меня добавить, что, хотя с самого начала изучения её трудов я испытывал к ней огромное восхищение, оно, однако, было далеко не свободно от амбивалентности. Теперь, в моём преклонном возрасте, я могу видеть, насколько во всех смыслах сильной была буря, которую Мелани Кляйн пробудила во мне. Мне потребовалось несколько десятилетий, чтобы прийти к более спокойному отношению к ней.
Я подозреваю, что то, что произошло со мной, происходит и с другими людьми. В её личности — и это отражалось в её трудах — было нечто такое, что увлекало в спуск с ней в бездны бытия; это было похоже на падение с Ниагарского водопада. Человек выживал — иногда с некоторыми первыми синяками, а в конечном итоге — с размышлениями и восхищением».
В последующей своей работе Матте Бланко находит объяснение этому тревожному воздействию.
Работа Матте-Бланко строится как последовательное разворачивание одной ключевой интуиции — бессознательное функционирует по принципу симметрии, а сознание — по принципу асимметрии, и психическая жизнь разворачивается в переплетении этих двух логик.
1. Принцип симметрии (PS) бессознательного: нивелирование различий, тождество части и целого, неразличение внутренней/внешней реальности; время/пространство теряют направленность и границы.
2. Асимметрия: различение, причинность, порядок, границы, последовательность.
3. Би-логика: переплетение двух логик. Оно организуется: от поверхностных слоёв (почти чистая асимметрия) к глубинным (нарастающая симметризация вплоть до «неделимого режима»).
Идея о бессознательной стороне человеческой жизни, конечно, не была уникальна для Фрейда. Особый вклад Фрейда заключался в том, что он сформулировал, как работает бессознательное мышление, и обратил внимание на то, что оно действует по собственной систематической структуре. Фрейд явно подчеркивал важность того, что он признал особую логику бессознательного. Подробно он изложил это в Толковании сновидений. И в характеристиках первичного процесса.
Бессознательная область, описанная Фрейдом, доступна через мир снов и детского мышления. Это мир, в котором привычные понятия причины и следствия, времени и пространства перевёрнуты с ног на голову. В наших снах, в моменты сильных эмоций или в детстве мы мыслим то, что в другом, бодрствующем или сознательном состоянии кажется немыслимым или бессмысленным. Как бы ни было это неудобно, связь между событиями и переживаниями психической реальности и материального мира не является связью, подчиняющейся обычной науке и логике. И именно здесь психоанализ вносит уникальный вклад в человеческое понимание.
С точки зрения Матте-Бланко, ни психоаналитики, ни другие последователи психоанализа в полной мере не развили фундаментальное открытие Фрейда о бессознательном и его логике. «Психоанализ заблудился вдали от самого себя» (Матте-Бланко). Он вспоминает историю о человеке, который вошёл в бар и начал подниматься по вертикальной стене, добрался до потолка, прошёл по нему вниз головой, затем спустился по противоположной стене. Он сел и заказал виски, смешанный с пивом. Люди были поражены. Когда он допил, он заплатил и повторил путь в обратном направлении. Когда он закрыл за собой дверь, кто-то заметил: «Какой странный человек: пить виски с пивом!».

«Возвращение» же к главной интуиции Матте-Бланко обнаруживает в деятельности М.Кляйн. «Ей удалось передавать определённые интуиции о глубинах психики не только посредством интеллектуального описания, но и через чувство. Это — восхитительное достижение». «Фактически Кляйн ведёт своих читателей к «котлу, полному бурлящих возбуждений», то есть в третью и четвёртую зоны стратифицированной структуры, где переживается столь многое — и тревожное, и возбуждающее». Выделяя пять уровней бессознательного, открытый Кляйн мир психических феноменов, Матте-Бланко относит к третьему и четвертому уровням.
Матте-Бланко сожалеет, что последующая передача идей Кляйн ее последователями утрачивают силу того, что она говорила. В их изложении работа Кляйн становится чрезмерно упорядоченной, предельно рациональной.
Если Фрейд дал описание свойств бессознательного (вневременность, отсутствие отрицания/противоречия, конденсация/смещение). Матте-Бланко предлагает единый производящий принцип (симметрия, PS), который порождает эти свойства.
Матте-Бланко выделяет пять слоев бессознательного, где:
Первый слой — это опыт, характеризующийся сознательным восприятием отдельных объектов.
Второй слой определяется появлением значительного количества симметризации внутри в целом асимметричного мышления.
Третий слой — это более глубокий уровень, на котором разные классы ещё различаются (то есть сохраняется заметная доля асимметрического мышления), но симметризация зашла настолько далеко, что части класса всегда отождествляются со всем классом и наоборот. На этом третьем слое, просто в силу отождествления индивида и класса, интенсивность переживания стремится к бесконечным значениям.
Наблюдения Кляйн — как за взрослыми, так и за детьми (особенно в отношении роли агрессии и разрушительности) — мастерски исследуют именно этот слой. Это дало, по выражению Матте-Бланко, «богатый урожай» странных, почти невероятных, но при этом достоверных и стимулирующих открытий о психической жизни.
Он также кратко показал сходство между характеристиками бессознательного и характеристиками эмоций, связи между эмоцией и переживанием бесконечности. Дальнейшие размышления привели его к выводу, что эмоции, подобно бессознательному, на самом деле являются би-логическими структурами.
Четвёртый слой определяется образованием более широких классов, которые также подвергаются симметризации. Однако некоторая дифференциация классов — а значит, и некоторая асимметрия — сохраняется. Матте-Бланко считает, что это слой, на котором склонны функционировать некоторые шизофреники.
Наконец, Матте-Бланко определяет пятый, самый глубокий слой как тот, в котором процессы симметризации стремятся к математическому пределу неделимости. Бесконечное число вещей, таинственным образом, стремится стать только одной вещью.
Замечание о «частичном объекте»
«Сам термин «частичный объект», вместе с лежащей в его основе концепцией, крайне двусмыслен, потому что он пытается описать реальность с точки зрения, которая не является ни полностью точкой зрения бессознательного, ни полностью — научного мышления. Фактически бессознательное знает только «целостные» объекты».
Воображение и мышление
Воображение — всегда оперирует образами в трёх измерениях. Мышление — может выходить за пределы этих ограничений, опираясь на абстракцию. Поэтому то, что невозможно вообразить, возможно помыслить. Психические феномены выражаются в трёхмерном пространстве и времени, но не обязательно равны ему.
Матте-Бланко предлагает предположить, что психическое пространство не следует мыслить как трёхмерное, а, заимствуя из математики, рассматривать его как многомерное пространство из n измерений, что помогает преодолеть логическую трудность попытки оставаться точным и «логичным», когда мы утверждаем, что «Я» может ощущаться одновременно в двух или более местах.

#искусство #психоанализ #Стоукс
"Поскольку искусство совмещает чувство единения с ощущением «иной предметности» объекта, можно сказать, что оно служит эмблемой состояния влюблённости — по крайней мере, если принять во внимание инфантильные интроекции и репаративные установки, которые влюблённость усиливает. Именно эти установки питают Форму. Когда художник приводит их в действие, ранние психические напряжения, связанные с чувственными данными, возвращают ему свежесть видения — способность встречать феноменальный мир и сопровождающие его эмоции так, словно это происходит впервые".
(А.Стоукс Форма в искусстве: психоаналитическое понимание)
J.M.W. Turner

https://bit.ly/3HMmCmG Семинар посвящен психоаналитику Мэрион Милнер

«Я всё делаю по-своему!»
Интервью с Дональдом Мельцером
Беседа с Кэтрин Мак Смит.

Разговор состоялся на террасе фермерского дома доктора Мельцера в Тоскане. Солнце оставило нас в покое и осело на ярко-зелёном каштановом лесу на склоне напротив. Атмосфера была совершенно неформальной, мы много смеялись. Беседа продолжилась позже, то в его доме в Оксфорде — в саду или за кухонным столом, с сигаретой и бокалом вина. Оба дома находились в стороне от проторённых дорог, ухожены «по-дружески небрежно» и стояли в полудиком, холмистом пейзаже.

К. М. С. В последнее время вас часто интервьюируют: совпали ваше 75-летие и 30-летие выхода The Psycho-Analytical Process. Думаю, читателям Journal of Melanie Klein and Object Relations будет интересно узнать о вас немного больше — о вашем развитии, о вас как о человеке, хотя, подозреваю, вы будете сопротивляться, если я попробую «уложить вас на кушетку».
Д. М. Попробуйте — посмотрим, что получится.
К. М. С. Мальчик, которого вы описываете, был крепким и спортивным, не склонным к самоанализу и не заядлым читателем. Вы были счастливым ребёнком, любившим и уважающим своих родителей и любимым ими; младшим из троих, с разницей в семь лет, и единственным сыном. У вас были интересы и способности, которые могли привести вас в другую сферу — скажем, в инженерию, как вашего отца. Но в шестнадцать лет вы познакомились и влюбились в психоанализ. Это кажется чем-то редким и удивительным, даже наивным. Большинство людей приходят к психоанализу гораздо более извилистыми, мотивированными путями.
Д. М. Я был очень наивен и романтичен. То, что это чувство сохранилось до сих пор, — заслуга самого психоанализа.
К. М. С. Вы приехали в Англию, решив пройти анализ у миссис Кляйн. Не возникало ли у вас желания вернуться в Америку после её смерти?
Д. М. Нет. Меня покорило качество культуры и языка — то, как им пользовались обычные семьи среднего класса, — и сам ландшафт восхитил меня. Надо помнить, что я приехал из Миссури.
К. М. С. Удивительно, что человек, который получает радость от движения, от тела, от верховой езды, от работы на свежем воздухе, выбрал профессию, где приходится сидеть в кресле по четырнадцать часов в день и каждые две недели летать в Европу на лекции.
Д. М. Да, это удивительно, если учесть мой темперамент. Но надо понимать: любое искусство требует сосредоточенного внимания и постоянного труда. Если бы я стал скульптором, как когда-то мечтал в детстве, мне пришлось бы делать то же самое: день за днём отсекать по кусочку камня. Я бы сидел в маленькой студии, вдали от конкуренции и рынка — для которых у меня, уверен, нет ни малейшего таланта.
К. М. С. Но вы — активный аналитик?
Д. М. Я бы сказал, что я мускулистый психоаналитик.
К. М. С. Вы много говорите?

Д. М. Да, я действительно много говорю. Но и миссис Кляйн тоже много говорила. Думаю, многие аналитики говорят больше, чем признаются, — ведь в консультационной комнате столько всего интересного, о чём стоит говорить. Не то что за ужином, где обычно почти не о чем, если только тебе не удаётся захватить внимание гостей и заговорить о том, что тебе самому интересно.
В аналитической комнате речь идёт о характере пациента и о его картине мира — мы стараемся понять, как она устроена и что означает.
Позже процесс, как правило, сосредоточивается на частных аспектах переноса, которые являются иллюстрациями психопатологии пациента. Поле внимания сужается.
И хотя аналитик по-прежнему имеет дело с характером, он уже работает не на широком холсте раннего анализа, а, скорее, обращает внимание на «мазки кисти» характера, на его тончайшие детали.
К. М. С. Мне кажется, идея «помогать людям» никогда особенно не была вам близка?
Д. М. Признаюсь, это так. С тех пор как я стал врачом, меня никогда не тянуло останавливаться у автокатастроф, чтобы предложить помощь. Это, наверное, обратная сторона моей склонности не просить о помощи, надеясь, что природа сама всё уладит. Принадлежность к медицинской профессии никогда не играла значительной роли в моём самовосприятии — в отличие от того, что я психоаналитик.
К. М. С. Но ведь, приходя в анализ, люди надеются на помощь — глубокую, настоящую: научиться лучше любить или лучше ненавидеть, повзрослеть, «обрести» свои чувства, разрешить внутренние конфликты и так далее… Однако в анализе ничего не происходит так, как они ожидают, исходя из уже сформированного переноса.

Д. М. Ну, по сути, ничего не происходит вообще, насколько я могу судить. Я не предлагаю пациентам терапию. Я предлагаю им интерес — интерес, вдумчивость и честное выражение своих мыслей и взглядов. Почему это оказывает терапевтический эффект на некоторых людей — я не знаю; разве что потому, что правдивость не является обычным явлением в повседневной жизни.
У меня нет интереса быть правым — только быть интересным. Аналитик — это наблюдатель, и всё, что он открывает о пациенте, основано на наблюдении, а не на историях и не на теориях.
К. М. С. Но ведь часть наблюдения совершается глазами — а пациент лежит на кушетке, вы его не видите?
Д. М. Было бы лучше, если бы можно было смотреть на пациента, при этом чтобы он не смотрел на тебя. Главное — музыка голоса: она исходит от ваших внутренних объектов, которые вы разделяете со своими пациентами.
К. М. С. Это звучит немного иначе, чем контрперенос?
Д. М. Думать с страстью — вот что является бессознательным процессом. Бион был первым философом, который подчеркнул значение эмоционального опыта. Всё начинается с наблюдения за собственными эмоциональными реакциями на мир и с посвящения себя мышлению.
Я отказался от идеи «понимания» пациента, равно как и от других идеализированных понятий — послушания, верности, веры. В психоанализе нет требований такого рода. Остаются чувства, мышление, воображение — всё то, что делает человека человеком. Это, кстати, делает меня непопулярным в некоторых кругах.
К. М. С. Иногда вы говорите афористично — коротко и мудро, но так, что сначала это ставит в тупик. Например, ваше выражение “Preach what you practise” — «Проповедуй то, что практикуешь». Если перевернуть избитое клише «Практикуй то, что проповедуешь», Вы придаёте ему новый смысл. Но что вы имеете в виду?
Д. М. Ну, это не совсем парадокс, просто так кажется. «Проповедуй то, что практикуешь» — такая банальная фраза, она может подойти почти к чему угодно. Я практикую попытку быть прямым — говорить то, что имею в виду, и стараться иметь в виду то, что говорю; и если ты так поступаешь, то в итоге начинаешь проповедовать то, что практикуешь. Так просто получается. Это значит, что то, что ты делаешь в кабинете, идёт первым, а то, что ты проповедуешь, — лишь естественное продолжение того, что ты в действительности делаешь. Если это не так, то, разумеется, ты просто обманщик.
К. М. С. Продолжая эту тему, мне кажется, в вас совершенно нет лукавства — ничего от политика.
Д. М. Согласен: лукавства нет, но я чертовски хитёр — как лиса, которая замечает ловушку и обходит её стороной.
К. М. С. То есть вы просто не отвечаете на вопросы?
Д. М. Вы так говорите. Но я лишь уклоняюсь от ловушек. И тогда может показаться, что я не отвечаю на вопрос, хотя я стараюсь сказать что-то интересное, связанное с вопросом, не отвечая на него напрямую. Ну вот, например: «Вы всё ещё бьёте свою жену?»
К. М. С. Вы — человек, вызывающий в людях самую крайнюю амбивалентность, больше, чем большинство. Отчасти это связано с враждебностью к оригинальности ваших идей, но также и с вашей adamantine quality — вашей несгибаемостью, отказом подчиняться, идти на компромиссы, смягчать свои мнения ради того, чтобы не обидеть или избежать конфликта. Наоборот, вы, похоже, даже получаете удовольствие от конфликта и не скрываете этого. Самая важная ценность для вас — думать самостоятельно, и горе тому, кто попытается вами управлять, не говоря уже о том, чтобы вас контролировать.
Д. М. Вы заставляете это звучать довольно приятно, на самом деле. Это часть того, что я имею в виду, говоря о «мускулистом психоаналитике» — я имею в виду, что когда я формирую мнение, ничто не способно его изменить, кроме новых данных, новых свидетельств. И именно поэтому выражаю свои мнения довольно энергично — я имею в виду, что я драчлив, пылкий; таким я был всю жизнь. Но, с другой стороны, я испытываю большое уважение к фактам, и всё, что я говорю, я ощущаю как нечто гипотетическое — но лишь в отношении фактов, а не логики или теории.
К. М. С. А что вы вообще считаете доказательством?

Д. М. Ах, вот это действительно трудный вопрос. Что вообще является свидетельством в области психоанализа... Мне нужно время, чтобы подготовиться к такому вопросу!
К. М. С. У вас есть сомнения в отношении психоанализа сегодня? Нападки на него не прекращаются… Или в ценности того, что вы посвятили ему всю жизнь?
Д. М. Ну, думаю, я большой приверженец идеи negative capability — способности выносить неопределённость, — и поэтому у меня есть глубочайшие сомнения в ценности психоанализа и в том, как я распорядился своей жизнью…
К. М. С. Хотели бы вы прожить её иначе?
Д. М. Если бы у меня был музыкальный талант, я бы предпочёл быть музыкантом. Наука меня особенно не увлекала и никогда не увлекает, хотя я уважаю её и получал удовольствие от той умственной работы, которую она требует.
К. М. С. Удовлетворил ли психоанализ вашу жажду знания? Ведь, как мне кажется, быть психоаналитиком для вас — не профессия, а идентичность, как для поэта. Поэт ведь не говорит: «Я работаю поэтом» или «Я пишу стихи». Вы — аналитик.

Д. М. Психоанализ дал мне цельное мировоззрение. И, думаю, это всё, на что вообще можно надеяться. Сомнения — часть этой цельности. То, что я завидую и восхищаюсь в музыке, — это удивительная система нотации. В науке тоже есть довольно хорошая система обозначений. А вот в психоанализе её нет, и это мучает аналитиков-художников, которые хотели бы сделать психоанализ более научным. Это мучило и Биона, конечно, — он пытался изобрести псевдоматематический язык, который называл доджсонианским (по Льюису Кэрроллу, Доджсону).
Я думаю, что нам остаётся только максимально использовать тот язык, который у нас есть, и быть как можно более поэтичными и точными — вот наша нотационная система. И я не вижу, каким образом её можно улучшить, кроме как сделать её ещё более поэтичной и ещё более точной…
К. М. С. Раньше вы называли себя фанатиком — что подразумевает чрезмерный и неразумный энтузиазм, в то время как я думаю, что вы скорее целеустремлённый и преданный человек.

Д. М. Да. Фанатизм — это агрессивный двойник влюблённости. Он всегда содержит идею, что объект любви нужно подчинить и владеть им, и в этом смысле он относится к «негативной сетке» Биона.
Влюблённость — другое дело: она рождает преданность, готовность подчиниться, слушаться свой объект любви — будь то человек, система или идея. Страсть, если угодно, — это путь Пилигрима, который увлекает тебя и требует определённого самоотречения. Это, конечно, пугает… Но фанатизм по своей сути глубоко политичен, агрессивен и властолюбив.
Я называл себя фанатиком тогда, когда ещё не понимал разницы, когда думал, что страсти измеряются интенсивностью, а не сложностью.
И именно здесь нотационная система Биона — L, H, K (Любовь, Ненависть, Познание) оказала решающее влияние: она позволила мне написать The Apprehension of Beauty.
К. М. С. Ваша публичная страсть к психоанализу общеизвестна. А как она соотносится с вашими личными страстями?
Д. М. Ну… это связано с моим воспитанием. Одной из его ценностей было понятие джентльменства, и джентльмен по отношению к своему объекту любви должен был быть его покорным слугой. Я был для психоанализа её покорным слугой. Это фундаментальная установка.
К. М. С. А любите ли вы людей так же сильно, как любите психоанализ?
Д. М. Что ж… если говорить честно, то любовь к любому конкретному человеку — это всегда дело момента, потому что люди так изменчивы, так непредсказуемы. Просто неправда, что можно любить кого-то постоянно. А вот заниматься психоанализом я могу любить постоянно. Как вы знаете, моих коллег по психоанализу я особенно не люблю… Думаю, в отношении людей возможно только одно — терпеливо ждать, пока они снова станут достойны любви.
К. М. С. Или, может быть, ждать, пока вернётся ваша способность любить?
Д. М. Ну, я ведь говорил о Путешествии Пилигрима; в возрасте семидесяти пяти лет вряд ли можно рассчитывать, что способность любить станет лучше. Думаю, максимум, на что можно надеяться, — что она будет проявляться с большей постоянностью — и в психоанализе, и вне его.

К. М. С. Вы хотите сказать, что всё зависит от другого человека — от того, станет ли он более “достойным любви”?
Д. М. Да, думаю, это, пожалуй, так. В этом, по-моему, и заключается суть терпения и прощения. Наступает момент, когда самоанализ уже не даёт особой пользы, и тогда действительно полезным становится терпение и прощение… хотя, конечно, другому человеку не нравится, когда его прощают.
К. М. С. Помогла ли вам карьера аналитика лучше понять самого себя?
Д. М. Главное в том, что работа с пациентами и работа в интимных отношениях — это, по сути, одно и то же. Для меня и там, и там важно понять структуру — и через контрперенос понять собственную структуру. Это приводит к определённому отношению — не принимать всё на личный счёт. И это может сводить других с ума: если кто-то хочет вас ранить, а вы не демонстрируете лёгкой уязвимости, если вместо этого человек получает терпимость и попытку понять, — это не всегда им нравится.
Теперь, вот это внимание к структуре, в противоположность динамике, — характерная черта того, что я называю расширенной метапсихологией (Extended Metapsychology). Это типично для работ миссис Кляйн, а позднее — для работ Биона. И оно включает не понятие конфликта между любовью и ненавистью, а понятие путаницы, смешения (confusion). Именно это делает аналитическую работу бесконечно интересной: ты вовлечён не в битвы любви и ненависти, а в попытки распознать и понять состояния спутанности.
Для меня K — это главное. Интерес к другому человеку и к функционированию его ума — тому, как работает его мышление, — совсем не то же, что поверхностный интерес к его переживаниям, информации или знаниям. И именно эта установка делает каждый аналитический сеанс бесконечно увлекательным, один за другим.
К. М. С. Каждый раз, когда я начинаю говорить о любви, вы уводите разговор в сторону — к теме интереса.
Д. М. Да. Так оно и сложилось в ходе моего развития. Мои потребности в других людях сузились, моя общительность уменьшилась, как и удовольствие от общества людей. Моя потребность в одобрении исчезла, и это позволило мне идти своим путём, не заботясь о том, что я могу оттолкнуть других — что, несомненно, случалось.
К. М. С. Эти люди считают, что вы не столько прокладываете новый путь, сколько находитесь на краю, «висите на ветке».
Д. М. Что ж, это правда. Я действительно на ветке, но это ветка K, и это приводит к тому, что моё поведение производит впечатление холодности, отстранённости или нечувствительности. Но, думаю, правда в том, что моя потребность в других людях — для того, чтобы чувствовать себя в безопасности — уменьшилась, а безопасность всё больше исходит из внутренних источников, за исключением одной-двух близких связей.
К. М. С. Значит, хотя вы живёте один, внутренне вы не одиноки?
Д. М. Да. Именно поэтому я не страдаю от одиночества.
К. М. С. Вы живёте очень скромно, даже аскетично. Берёте за работу меньше, чем многие ваши ученики теперь.
Д. М. Как вы знаете, я никогда не считал, что аналитики имеют какое-то особое право принадлежать к числу богатых профессионалов.
Было время, когда я думал, что аналитик в душе должен дать обет бедности — не в смысле, что нужно продавать свои услуги по сниженной цене, а в том, что следует бережно относиться к деньгам, которые к тебе приходят.
Я всегда предполагал, что раздавать излишки просто — оказалось, нет. Можно избавиться от избытка, но сделать это действительно с пользой в нашей культуре чрезвычайно трудно.
Создание Фонда Роланда Харриса принесло мне большое удовлетворение, но и немало разочарований. Очень нелегко быть щедрым, не вызывая у людей чувства покровительства, — а иногда в этом, увы, есть доля правды.
К. М. С. Многие аналитики, кажется, считают себя особыми людьми — и берут плату соответственно.
Д. М. Жадность до денег — бездна, в которую аналитик может легко упасть и из которой трудно выбраться.
Я давно придерживаюсь мнения, что аналитик делает очень немногое: он лишь создаёт пространство, в котором может разворачиваться процесс переноса, наблюдает за ним и пытается найти язык, чтобы его описать.

И если человек демонстративно живёт на доходы от этих переносных отношений, он уничтожает собственное достоинство.
К. М. С. Многие считают вас почти гением. Что вы сами думаете?
Д. М. Мой собственный анализ избавил меня от иллюзий относительно моей «добродетельности».
Я стал куда менее приятным человеком и гораздо более депрессивным.
Не считаю себя особенно умным — уж точно не особенно образованным или учёным.
Моя сила как аналитика — в любви к этому делу. Я отдаюсь ему полностью, и, думаю, делаю его очень, очень хорошо — по крайней мере, чаще всего.
К. М. С. За тридцать лет вы, кажется, не пропустили ни одного рабочего дня. Но вы так и не ответили на обвинение в «почти гениальности».
Д. М. Люди употребляют это слово слишком легко. Это всего лишь функция идеализированного переноса и переоценки.
К. М. С. Есть ли у психоанализа будущее?
Д. М. Думаю, его не осыплют почестями, но и он не исчезнет бесследно, если вспомнить выражение Биона.
Он говорил, что отношение к психоанализу проходит через фазы: сначала над ним смеются, потом принимают как данность, а затем его лидеров обвиняют в плагиате.
К. М. С. Если оглянуться на вашу жизнь и работу — как в той песне, — «вы сделали всё по-своему»?
Д. М. Нет, нет. Это жизнь сделала всё по-своему со мной!

Поэзия психоанализа
"И Бион, и Мельцер считают, что психоаналитическая теория является недостаточным средством для выражения или осуществления эмоциональной реальности трансферентных отношений. В какой-то момент Бион с иронией отмечает:
«Одной из мучительных и тревожных сторон моего дальнейшего опыта было то, что я имел пациентов, с которыми пользовался интерпретациями, основанными на моём предыдущем опыте с Мелани Кляйн, и хотя мне казалось, что я применяю их правильно и не мог упрекнуть себя в ошибке — ни один из ожидаемых “хороших результатов” не последовал».
Эти «хорошие результаты» не наступили потому, что он механически воспроизводил уже достигнутое понимание своего собственного «я». То, что он говорил, было «правильно», но не «истинно». Он использовал теорию предписывающим образом, а не в исследовательском, живом духе, каким пользовалась Мелани Кляйн в работе с Ричардом — как это описывает Дональд Мельцер в восьмой главе. На этом этапе Бион находился в академическом,
подражательно-проективном типе
идентификации с Кляйн, а не в творческом общении с Кляйн-как-Музой и её функцией контейнера Идеи психоанализа.
Если теория столь несовершенна, то как же тогда можно — вне интимного пространства психоаналитического кабинета — уловить хоть тень «истины» психоаналитического процесса, как постичь саму Идею психоанализа? Как участники этого процесса могут соединиться с той Идеей, которая делает возможным открытие нового, превращая психоанализ в эстетическое переживание настоящего, а не в механическое упражнение памяти или организационного пересмотра?
Если такое знание нельзя передать академически, означает ли это, что никто, кроме тех, кто сам был проанализирован Мелани Кляйн, не может быть подлинным кляйнианцем? — и даже, в таком случае, будет ли этот внешний факт сам по себе достаточен? Ведь даже Бион, как известно, говорил, что, хотя он и извлёк огромную пользу из своего «предшествующего опыта» с Кляйн, он понял, что можно потерять контакт с этой благостью (как это произошло, когда он пытался передать её своему пациенту). Он узнал это из опыта, так же как Мильтон понял через «Страсти», что на какое-то время утратил контакт со своей Музой.
Очевидно, психоанализ вскоре выродился бы, если бы был настолько замкнут, что стал бы непередаваемым и, следовательно, необучаемым. Проблема заключается в самом способе обучения. Что именно передаёт вдохновлённый учитель?
Психоаналитический ответ таков: истину эмоционального переживания. Не правильность, а именно истину. Как заметил Мельцер, Кляйн совершенно без смущения могла изменить своё мнение по какому-либо вопросу на следующий день, если её чувства — и, следовательно, её суждение — изменялись под воздействием новых данных, как бы категорично она ни высказывалась прежде. Истина эмоционального переживания — не простая вещь для передачи.
Мельцер показал в своём описании «любовного романа» между Кляйн и Ричардом, что для того, чтобы увидеть процесс открытия, происходивший в то время, необходимо — и не просто возможно, но именно необходимо — прочесть глубинную грамматику этого повествования о психоанализе. Недостаточно понимать его только в терминах теоретических предпосылок той эпохи или даже с позиции ретроспективного знания. Как сказал Мильтон, «я призываю значение, а не имя». Нужно читать за пределами «называния», чтобы достичь значения, и обнаружить сам процесс открытия, если мы хотим интериоризировать сущность невыразимых событий, происходивших во время того анализа, и включить их в собственное представление о психическом развитии — сделать это знание пищей для ума.

Недостаточно знать, что миссис Кляйн говорила о Ричарде; нужно знать, что она делала — найти способ наблюдать то, что происходило на сеансах за пределами слов.
Определение поэзии, данное Шелли — как «законодательной» — в равной степени справедливо и для поэзии психоанализа. Поэзия его практики, которая делает возможным возникновение идей, предшествует философской формулировке этих идей. Мы можем успокоиться на уровне формулировки; но то, что нам действительно нужно знать, — это значение."
(Мэг Харрис Уильямс THE VALE OF SOULMAKING)
'Autumn Morning'
Leo Gestel, 1909