Р.Уолхайм об ограничениях патографического
подхода в прикладных исследованиях: "Теперь мы понимаем, что, пожалуй, величайшее открытие Фрейда — а из него, в частности, вытекает наша убеждённость в значимости бессознательного для любой биографии — состояло в том, что для понимания человеческих поступков важны не просто факты жизни человека — где он родился, как его воспитывали, кто были его родители, какими они были, какие чувственные переживания выпадали ему и в каком возрасте; существенно то, как он эти факты пережил: какие фантазии их охватили, через какие образы они на него воздействовали. (Мы знаем, что даже ребёнок с самыми мягкими и терпимыми родителями способен вобрать в себя жёсткое, беспощадное супер-эго.) Нам нужно знать не столько биографию человека, сколько её субъективную структуру. И трудно представить себе, как это можно извлечь в пригодном виде вне самого процесса анализа".

Рональд Бриттон о способности прощать и быть прощенным, Рильке и Вордсворте

#психоанализ #Рильке #Вордсворт #поэзия
Бриттон видит «умение прощать» как врождённый потенциал психики, реализуемый (или искажаемый) опытом первых месяцев жизни, через раннее взаимодействие с «хорошим объектом» (первичной материнской фигурой). «Способность прощать» не детерминирована биологически в смысле неизбежного автоматизма, но «зашита» в структуру психики как потребность, подобная потребности в дыхании. Если ранний объект дает опыт безусловного принятия, пре-концепция «хорошего объекта» становится внутренней психической реальностью.
Бриттон, обращается к двум поэтам Райнеру Марии Рильке и Уильяму Вордсворту, их опыту ранних отношений и поэтическим циклам. Не имея возможности всей аналитической реконструкции, можно выделить ключевые моменты.
Рильке: «За год до его рождения Рильке, его мать потеряла девочку и назвала сына Рене Мария, одевала его в женскую одежду и, играя, называла «mein kleines Fräulein» — «моя маленькая барышня». Всё изменилось резко, когда примерно в пятилетнем возрасте отец отправил его в суровую военную академию».
В Записках Мальте Лауридса Бригге, автобиографическом произведении, Рильке пишет о “Блудном сыне” – «человеке, который не хотел, чтобы его любили… поэтому ушёл из дома, ибо любовь фальсифицировала его». Лу Саломе советует Рильке пойти в анализ, но он, опасаясь, что лишится возможности писать, начинает работу на Элегиями. Элегии, занявшие 10 лет, выполняют для Рильке роль подобную анализу. Рильке осознает свое стремление эвакуировать агрессию, ненависть к матери – «непростительной разрушительнице его «я», чья «глубоко непонимающая любовь» уничтожила его самость», ее состояние после гибели дочери. Когда работа над элегиями возобновляется в 1922 году, он прощает мать - и чувствует себя прощённым.
«Идеал первой, детской связи, который никогда не воплотится» явлен в образе единорога из Сонет к Орфею, существу, которое, никогда не существовало. «Будь - и знай, каково это - не быть».

«О, вот это — зверь, которого нет.
Верно, его никогда не было. Но раз его любили,
для него приготовили место,
и в этом пространстве ему почти
не нужно было быть. Его не кормили зёрном,
а возможностью бытия».
(Britton, 1998, c. 163)

Бриттон пишет: «Рильке поддерживает в живом опыте то, чего никогда не имел — как в стихотворении о единороге, — и чего не сможет иметь, но может сохранять как возможность».

В поэтическом языке это означает, что Рильке принимает утрату как факт бытия. Но полноценно «внутренним» объектом мать не становится: вместо неё остаётся символ единорога — чего-то заведомо не существующего, но необходимого как носитель надежды. Эстетика, таким образом, берёт на себя функцию утраченного материнского контейнера: искусство удерживает расщепление, не давая ему разрушить эго окончательно. Бриттон трактует этот путь как поэтический эквивалент бионовского «working through»: стихотворный язык становится лабораторией, в которой невоплощённая пре-концепция подвергается многократному переводу, пока не принимает форму осознанной утраты. Прощение матери возникает не из реального взаимодействия с объектом, а как результат символической работы: Рильке создаёт эстетический контейнер, позволяющий удерживать отсутствие как источник вдохновения.

Ранний опыт Уильяма Вордсворта противоположность опыту Рильке, «чья мать не видела, не узна́вала и не понимала его с первых дней». У Вордсворта, напротив, ранний объект был пережит как надёжный - даже несмотря на реальную раннюю сиротскую травму. В пассажах «Infant Babe» он описывает младенца, впитывающего «страсть из глаз матери»: это поэтическое изложение того, что Кляйн спустя сто лет назовёт интроекцией «хорошей груди». Позднейшие травмы - гибель брата-моряка, смерть детей, распад революционных иллюзий - не рушат «здание духа»: «оно стоит само по себе».

Слова Вордсворта выражают это так:
«Светит утро,
и не считаетcя с человеческою капризностью;
весна приходит вновь —
я видел, как весна вернулась, когда я был мёртв,
чтобы даровать надежду глубже прежней.»
(Britton, 1998, c.

140)
Теснила ум тревога без причин,
Я был один — в видимом мире, не зная,
почему подпорки привязанностей
вдруг убрали.
Но стояло здание — будто поддерживаемо
духом своим».
(Wordsworth, 1979, c. 22)

Потери - смерть матери, гибель детей, политические крахи - не отменяют базового допущения: мир, каким бы он ни был разочаровывающим, в конечном счёте оправдан «естественной благостью». Вордсворт сохраняет способность восстановить веру в себя и в благость природного мира после каждой из этих трагедий.

Бриттон показывает: вопрос прощения принадлежит психическому метаболизму. Там, где «хорошая грудь» при первой встрече наполняет ожидание, формируется доверие, позволяющее в зрелости переживать утраты, которые оплакиваются, сохраняя мир потенциально хорошим, видя «силу в том, что остаётся».

Некоторые идеи из выступления Джозефа Агуайо на встрече, посвященной открытию бронзового бюста Биона его сыном Джулианом,
Институт психоанализа, Лондон, 4 июля 2025 г.

Доклад Джозефа Агуайо «Случай воображаемого близнеца В.Р. Биона — тогда и сейчас» возвращается к ранней клинической статье Биона 1950 года, чтобы проследить, как в этом тексте уже заложены ключевые элементы его будущей теории, а также чтобы показать, как сама публикация этой работы была обусловлена непростым институциональным и личным контекстом жизни Биона.

Статья «Воображаемый Близнец» была написана в крайне сложный период жизни Биона: он потерял первую жену, растил дочь, одновременно проходя анализ у Мелани Кляйн и участвуя в кандидатских семинарах. Его предыдущий клинический опыт был наполнен разочарованием - особенно в связи с неэффективной терапией у Хэдфилда, на которого он обижался за настаивание на воспроизведении травматических воспоминаний прошлого. Бион тяготился этим подходом и находился в поиске иной аналитической позиции, которую, как показывает Агуайо, он начал формулировать именно в статье о Близнеце.

Текст статьи, по мнению Агуайо, имеет характер «камуфляжа»: он написан так, чтобы быть приемлемым одновременно для враждующих лагерей Британского психоаналитического общества. Так, Бион намеренно включает в начало статьи раннюю биографию пациента, с потерей матери и сестры, чтобы удовлетворить фрейдистов, сосредоточенных на причинной реконструкции. Однако, в дальнейшем эта история полностью исчезает из анализа: она не используется для интерпретаций, она отступает перед более живым интересом к происходящему в настоящем. Этот ход Агуайо расценивает как стратегический: ранняя история служит не клинической цели, а институциональной. Точно так же отсутствие библиографии и включение в финале статьи двух нерелевантных клинических эпизодов интерпретируются им как способ подать сигнал о принадлежности к кляйнианскому направлению, не обостряя при этом отношений с оппонентами. Бион избегает открытых ссылок, чтобы не дать оснований для нападок, поскольку в тот момент его кандидатура на вступление в общество зависела от политических соображений не меньше, чем от клинических.

Центральным в докладе становится вопрос о том, как в тексте статьи реализуется ключевой для Биона интерес к «здесь-и-сейчас» эмоционального опыта. Хотя он соблюдает внешнюю структуру психоаналитического случая — биография, динамика, интерпретация, — вся энергия анализа направлена не на прошлое, а на разыгрывающиеся в настоящем взаимодействия. Бион ощущает скуку, оцепенение, паралич — и постепенно понимает, что оказался втянут в неосознаваемую диаду, в которой он выступает не как аналитик, а как «воображаемый близнец» пациента, двойник, вовлечённый в псевдоживое общение, где все роли — маски. Сам пациент, как выясняется, не различает реальное и воображаемое, и в комнате будто бы одновременно присутствуют две пары: настоящие и воображаемые. Этот поворот раскрывает для Биона природу психотической защиты, с её разрушением различий между внутренним и внешним, между реальностью и фантазией.

Агуайо акцентирует значение трёх фигур: Кляйн, чья теория бессознательных фантазий оказала на него огромное влияние, но от которой он одновременно начал отдаляться; Рикмана, с его интересом к теориям Курта Левина и к динамике ролей в группах, что определило будущие идеи Биона о базисных допущениях; и Паулы Хайман, которая ввела его в работу с контрпереносом не как помехой, а как инструментом распознавания психических состояний пациента. Агуайо показывает, что статья «Близнец» — это не просто клинический отчёт, а зашифрованное заявление о новом аналитическом подходе, который будет сосредоточен на настоящем, на внутренней правде переживания, а не на реконструкции линейной причинности. В этом раннем случае уже появляются те элементы, которые станут основой для «Заметок о памяти и желании» (1967) — отказа от работы с прошлым как с неоспоримой реальностью и обращения к тому, как прошлое создаётся в переносе. «Близнец» — это также первый случай, где проявляется идея контаминации мышления аналитика психотическим состоянием пациента, и поисков выхода через обнажение этой диады.

Так, как в раннем клиническом тексте Биона уже свернуто всё направление его будущей работы — интерес к мышлению, к реальности, к воображаемому, к катастрофе и трансформации, а главное — к тому, как живой аналитический контакт способен прорваться через застой, ложность и псевдосвязь.

ДЖОВАННИ БЕЛЛИНИ
Святое собеседование Джованелли. 1504
Sacra conversazione Giovanelli. ЭСТЕТИЧЕСКИЙ КОНФЛИКТ И НАЧАЛО ПСИХИКИ.

NICOLA ABEL-HIRSCH. ВСТРЕЧА С БИОНОМ
ИНСТИТУТ ПСИХОАНАЛИЗА, 4 ИЮЛЯ, 2025.
Nicola Abel-Hirsch: «Почему работы Биона оказывают такое воздействие? Я попробую описать одну из возможных причин: Бион расширяет самого себя. Он заходит дальше по путям исследования, чем это обычно принято. Думаю, когда люди встречаются с его работами, они это чувствуют. Они ощущают возможность того, что и их самих можно растянуть, и что они могут жить в большем мире».
Центральным в размышлении Абель-Хирш становится возвращение к тексту Notes on Memory and Desire (1965/1968), в котором Бион сформулировал свою наиболее радикальную идею — отказ от «памяти и желания» как условий аналитического мышления.
«Что Бион имел в виду под «памятью и желанием». Что именно нужно отложить в сторону в уме? Бион заметил нечто в своём собственном мышлении и мышлении других аналитиков, что он стал рассматривать как нечто, что вообще не является «мышлением». Вместо этого это было накопление умственных «обладаний» (possessions), собираемых для того, чтобы заверить самого себя в том, что живёшь в привычном мире, которым можно управлять».
Отказ от интеллектуального обладания, от «владения теорией», от желания видеть в пациенте то, что уже известно, и, главное, от надежды управлять процессом. Взамен — пребывание в тревожной, нестабильной, открытой позиции, в которой аналитик становится уязвим перед реальностью психического. Последствия этого отказа для аналитика: усиление тревоги, открытость к вине, изоляция от базовых предположений группы.
После смерти Мелани Кляйн и распада кляйнианского кружка происходит Бионовский поворот к «мистикам», где дисциплина военного «мышления под огнём» сменяется доверием к безымянному «O» — опыту, который нельзя присвоить и описать. Абель-Хирш показывает, что то, что начиналось как героическая военная дисциплина — способность «думать под огнём», — в конце 1960-х перерастает в мистическую форму мышления, где Бион отказывается не только от памяти и желания, но и от нарративности как таковой.
О важности принадлежности к группе и опасности принадлежности к группе.
Nicola Abel-Hirsch: Действительно, когда он всё больше отходил от группы Кляйн, он сообщал о чувствах дезориентации и временами не мог различить, что безумно, а что разумно" Тогда он начнёт разрабатывать аналитические инструменты, которые могли бы служить своего рода компасом вместо сильного группового членства".
«Изоляция от базовых предположений группы», как и тревога и вина, это пункты, которые одновременно историчны и теоретичны.
««В чём же разница между моделью мистика и существовавшей у Биона более военной моделью «думания под огнём»? Когда мистики освобождают свой ум от «воспоминаний и желаний», они говорят о том, что чувствуют себя заключёнными в нечто первичное и центральное, в более глубокий организующий принцип... Бион называет это «О».
Доклад был устроен так, чтобы не сообщить о Бионе внешнее знание, а индуцировать в слушателе то же поле напряжений, которое Бион именовал «работой без памяти и желания».

ПРОЕКТИВНАЯ ИДЕНТИФИКАЦИЯ IN UTERO.
"Фелтон, более десяти лет интенсивно работавшая с аутичными детьми и их матерями, обнаружила процесс, который она описала как «осмотическое переполнение» (osmotic overflow) или «давление» (pressure). В этом процессе чувства, переживания и воспоминания, присутствующие в матери, но невыносимо её тревожащие — те, которые она хочет скрыть и «не знать», — активируются во время беременности присутствием плода и оказываются под давлением. Независимо от сознания матери эти нарушающие факторы «просачиваются» к плоду. Она описывает этот процесс как антитезу коммуникации и проекции: нет давления сообщить; имеется лишь перелив чего-то, что мать намерена скрывать всегда. Тревожащим для наблюдателя оказывается факт, что ребёнок глубоко затронут и захлёстываем этими процессами. Интересно, что Бион наблюдал сходные тревожащие процессы, которые, как он полагал, остаются скрытыми и недоступными у плода, но внезапно захватывают подростка или взрослого человека в период кризиса, всплывая в сознание.
Поскольку плод, а затем младенец совершенно беспомощен перед «давлениями», которые вливаются в него, наполняя его тревожащими противоречивыми впечатлениями, можно заметить аутистические паттерны поведения. Ребёнок чувствует себя чужим самому себе и отличным от всех. Он ощущает, что ему «нельзя» знать или понимать, что происходит, из за мощного давления тайны, захлёстывающего его. Когда мать разговаривает с ребёнком, он, по видимому, не слышит, будто он глух; он отходит от неё или кружится по кругу, или двигается бесцельно; ничто в его телесных процессах не показывает, что он вступает с ней в связь.
В его позе тело часто демонстрирует признаки угнетённости, захлёстнутости, словно он не может держать себя, будто ему «не позволено» жить. Он выглядит вялым, оседающим к полу. Ребёнок также проявляет признаки того, что у него нет «внутреннего пространства», и он пытается создавать артефакты, помогающие ему существовать или двигаться. Например, один ребёнок собирал кассеты с мелодиями заданной длительности, и когда он переходил из одной части дома в другую, он ставил кассету, которая длилась ровно столько, сколько занимал переход из одного места в другое. Затем, когда он шёл на более дальние расстояния, тот же процесс был заметен, и без магнитофона и тщательно подобранных кассет он не двигался — или не мог двигаться. Чтобы защитить себя от «осмотического давления», этот аутичный ребёнок использовал блокирующие механизмы, препятствующие проникновению давления внутрь. Кажется, ребёнок постоянно предвосхищал тревожащие реакции матери и блокировал их, потому что распознавал мать как опасную и должен был «закрыть её снаружи». Этот процесс блокирования и «выключения» (shutting out) подразумевает, разумеется, что внутрь ребёнка можно допустить лишь очень немногое, но, по видимому, это необходимо ребёнку, чтобы выживать".

RUDI VERMOTE
Experiencing the shadow of the future
"Некоторые причины, по которым трудно читать будущее и настоящее.
Бион, по-видимому, был глубоко убежден в невозможности реально знать, что есть и что будет. По мнению Биона, основная причина этого заключается в том, как функционирует наш разум. Человеческий разум слишком сильно привязан к чувствам; мы заранее настроены таким образом, чтобы выжить как вид. С точки зрения выживания, возник разум, который характеризуется категоризацией восприятия и опыта (см. колонку 1 решетки Биона; Bion, 1963). Для выживания эта категоризация часто является примитивной и быстрой, как, например, хорошее и плохое, с простыми действиями в качестве следствия: отбросить или принять, избегать или приближаться. У людей и, в определенной степени, у всех млекопитающих эти ментальные категории адаптируются к опыту с растущей степенью сложности и абстракции.
Согласно Биону и таким нейродарвинистам, как Эдельман (1992), эта изменяющаяся или трансформирующаяся категоризация лежит в основе сознания, мышления и обучения. Учитывая предпосылки выживания, эта психическая категоризация в основе своей сенсорная и практическая. Разум не приспособлен для восприятия неощутимых граней реальности, которые являются основополагающими для того, чтобы увидеть закономерности в прошлом и настоящем и предсказать будущее. Это первое ограничение нашего разума для чтения будущего.
Второе ограничение связано с тем, что наш вид движим процессом размножения и принципом "удовольствие-боль" (в биологических терминах, мезолимбическая система и такие структуры, как миндалина, управляются дофамином). Принцип удовольствия и боли заставляет нас иметь искаженные очки для восприятия того, что есть. Хуже того, мы можем расщеплять нежелательные восприятия, чувства таким образом, что они даже не становятся психическими. В терминах Биона (1962/1982), они остаются бета-элементами и не пригодны для психической обработки, только для эвакуации. Мы склонны закрываться от неприятных переживаний (колонка 2 решетки Биона) и использовать чувства, мысли и теории в качестве защиты от переживания реальности или "того, что есть", вместо того, чтобы видеть и исследовать ее открытым способом. Это еще одна причина, по которой наш разум - плохой аппарат для того, чтобы смотреть на вещи как они есть и предсказывать будущее.
Третья причина, на которую указывает Бион, заключается в том, что мы не можем познать реальность, поскольку переводим ее в формы или предубеждения, которые соответствуют нашему разуму, но являются лишь частичным и плохим представлением "того, что есть". Например, мы переводим реальность в очень ограниченные временные понятия и только в три пространственных измерения. В физике для описания реальности необходимо по меньшей мере 20 пространственных измерений, но мы видим лишь малую часть того, что есть, и то в деформированном виде. Бион полностью осознавал это и пытался преодолеть эти ограничения, сначала применяя математические методы, а затем опираясь на мистические описания реальности (Vermote, 1998).
Но есть нечто большее, чем ограничение наблюдения реальности плохим восприятием и плохим мысленным представлением о ней. Четвертая причина заключается в том, что наш разум склонен создавать истории и видеть причинно-следственные связи даже там, где их нет. Это способ, которым наш разум организует информацию. Бион (1970) предупреждал нас об этом и говорил, что, по крайней мере, для эмоционального мира, нам лучше придерживаться взгляда Юма о постоянных конъюнкциях и пытаться увидеть закономерности, а не искать причинно-следственные связи и сочинять истории. Однако принцип рассказа историй в разуме силен; это естественный организующий принцип разума, но с ценой искажения.

Пятая причина слепоты заключается в том, что мы являемся частью групп, и наши идеи и наблюдения всегда происходят в таком групповом поле. Согласно Биону (1961), основной бессознательный мотив всех групп - это поддержание существования группы. Каждое наблюдение, идея и функция получает свое место в этой динамике. Это определяет, будет ли что-то или кто-то услышан и получит пространство для роста, или же он будет заключен в рамки примитивных процессов борьбы с внутренними или внешними врагами, стерилизован как мессианская идея парной группы, или переоценен в угоду зависимости.
Предложение Биона по преодолению этих ограничений:
Бион предложил способ преодоления вышеупомянутых ограничений, основанный на переосмыслении фрейдовских понятий свободного внимания и свободных ассоциаций. Он предложил посмотреть, как психические элементы и категории возникают и связываются спонтанно в контакте с непознаваемой реальностью. Бион исследовал, как этот процесс работает и может быть усилен. Он изучал спонтанное создание психических форм в открытом контакте с непознаваемой реальностью и то, как эти формы могут быть использованы в свою очередь как инструменты для поиска фактов. Он описал это как негативную способность и веру в параноидно-шизоидную/депрессивную осцилляцию с появлением избранного факта (Bion, 1970). Это способ Биона превратить тот факт, что мы имеем контакт только с очень маленькой частью непознанной реальности, в творческий способ работы с ней. Поэтому важно быть в контакте с исходным материалом. Такой подход сильно отличается от поиска причинно-следственных связей, как это обычно делает наш разум, или блокирования этого спонтанного процесса логическим мышлением".
Max Ernst
"The Marriage of Heaven and Earth", 1970.

О ТРЕВОГЕ И БЕСКОНЕЧНЫХ МНОЖЕСТВАХ. МАТТЕ-БЛАНКО
«Психоанализ заблудился вдали от самого себя» Matte-Blanco
Встреча Матте-Бланко с работами М.Кляйн:
В одной из своих работ Матте-Бланко пишет: «Мне посчастливилось посещать семинары Мелани Кляйн в Лондоне в середине 1930-х годов. По моим воспоминаниям, по крайней мере некоторые из этих семинаров проходили у неё дома, в большой, сложной по планировке и приятной гостиной. Она всегда производила на меня впечатление обаятельно женственной женщины, с приятным, расслабленным лицом, красивым цветом кожи и чувством юмора.
Честность побуждает меня добавить, что, хотя с самого начала изучения её трудов я испытывал к ней огромное восхищение, оно, однако, было далеко не свободно от амбивалентности. Теперь, в моём преклонном возрасте, я могу видеть, насколько во всех смыслах сильной была буря, которую Мелани Кляйн пробудила во мне. Мне потребовалось несколько десятилетий, чтобы прийти к более спокойному отношению к ней.
Я подозреваю, что то, что произошло со мной, происходит и с другими людьми. В её личности — и это отражалось в её трудах — было нечто такое, что увлекало в спуск с ней в бездны бытия; это было похоже на падение с Ниагарского водопада. Человек выживал — иногда с некоторыми первыми синяками, а в конечном итоге — с размышлениями и восхищением».
В последующей своей работе Матте Бланко находит объяснение этому тревожному воздействию.
Работа Матте-Бланко строится как последовательное разворачивание одной ключевой интуиции — бессознательное функционирует по принципу симметрии, а сознание — по принципу асимметрии, и психическая жизнь разворачивается в переплетении этих двух логик.
1. Принцип симметрии (PS) бессознательного: нивелирование различий, тождество части и целого, неразличение внутренней/внешней реальности; время/пространство теряют направленность и границы.
2. Асимметрия: различение, причинность, порядок, границы, последовательность.
3. Би-логика: переплетение двух логик. Оно организуется: от поверхностных слоёв (почти чистая асимметрия) к глубинным (нарастающая симметризация вплоть до «неделимого режима»).
Идея о бессознательной стороне человеческой жизни, конечно, не была уникальна для Фрейда. Особый вклад Фрейда заключался в том, что он сформулировал, как работает бессознательное мышление, и обратил внимание на то, что оно действует по собственной систематической структуре. Фрейд явно подчеркивал важность того, что он признал особую логику бессознательного. Подробно он изложил это в Толковании сновидений. И в характеристиках первичного процесса.
Бессознательная область, описанная Фрейдом, доступна через мир снов и детского мышления. Это мир, в котором привычные понятия причины и следствия, времени и пространства перевёрнуты с ног на голову. В наших снах, в моменты сильных эмоций или в детстве мы мыслим то, что в другом, бодрствующем или сознательном состоянии кажется немыслимым или бессмысленным. Как бы ни было это неудобно, связь между событиями и переживаниями психической реальности и материального мира не является связью, подчиняющейся обычной науке и логике. И именно здесь психоанализ вносит уникальный вклад в человеческое понимание.
С точки зрения Матте-Бланко, ни психоаналитики, ни другие последователи психоанализа в полной мере не развили фундаментальное открытие Фрейда о бессознательном и его логике. «Психоанализ заблудился вдали от самого себя» (Матте-Бланко). Он вспоминает историю о человеке, который вошёл в бар и начал подниматься по вертикальной стене, добрался до потолка, прошёл по нему вниз головой, затем спустился по противоположной стене. Он сел и заказал виски, смешанный с пивом. Люди были поражены. Когда он допил, он заплатил и повторил путь в обратном направлении. Когда он закрыл за собой дверь, кто-то заметил: «Какой странный человек: пить виски с пивом!».

«Возвращение» же к главной интуиции Матте-Бланко обнаруживает в деятельности М.Кляйн. «Ей удалось передавать определённые интуиции о глубинах психики не только посредством интеллектуального описания, но и через чувство. Это — восхитительное достижение». «Фактически Кляйн ведёт своих читателей к «котлу, полному бурлящих возбуждений», то есть в третью и четвёртую зоны стратифицированной структуры, где переживается столь многое — и тревожное, и возбуждающее». Выделяя пять уровней бессознательного, открытый Кляйн мир психических феноменов, Матте-Бланко относит к третьему и четвертому уровням.
Матте-Бланко сожалеет, что последующая передача идей Кляйн ее последователями утрачивают силу того, что она говорила. В их изложении работа Кляйн становится чрезмерно упорядоченной, предельно рациональной.
Если Фрейд дал описание свойств бессознательного (вневременность, отсутствие отрицания/противоречия, конденсация/смещение). Матте-Бланко предлагает единый производящий принцип (симметрия, PS), который порождает эти свойства.
Матте-Бланко выделяет пять слоев бессознательного, где:
Первый слой — это опыт, характеризующийся сознательным восприятием отдельных объектов.
Второй слой определяется появлением значительного количества симметризации внутри в целом асимметричного мышления.
Третий слой — это более глубокий уровень, на котором разные классы ещё различаются (то есть сохраняется заметная доля асимметрического мышления), но симметризация зашла настолько далеко, что части класса всегда отождествляются со всем классом и наоборот. На этом третьем слое, просто в силу отождествления индивида и класса, интенсивность переживания стремится к бесконечным значениям.
Наблюдения Кляйн — как за взрослыми, так и за детьми (особенно в отношении роли агрессии и разрушительности) — мастерски исследуют именно этот слой. Это дало, по выражению Матте-Бланко, «богатый урожай» странных, почти невероятных, но при этом достоверных и стимулирующих открытий о психической жизни.
Он также кратко показал сходство между характеристиками бессознательного и характеристиками эмоций, связи между эмоцией и переживанием бесконечности. Дальнейшие размышления привели его к выводу, что эмоции, подобно бессознательному, на самом деле являются би-логическими структурами.
Четвёртый слой определяется образованием более широких классов, которые также подвергаются симметризации. Однако некоторая дифференциация классов — а значит, и некоторая асимметрия — сохраняется. Матте-Бланко считает, что это слой, на котором склонны функционировать некоторые шизофреники.
Наконец, Матте-Бланко определяет пятый, самый глубокий слой как тот, в котором процессы симметризации стремятся к математическому пределу неделимости. Бесконечное число вещей, таинственным образом, стремится стать только одной вещью.
Замечание о «частичном объекте»
«Сам термин «частичный объект», вместе с лежащей в его основе концепцией, крайне двусмыслен, потому что он пытается описать реальность с точки зрения, которая не является ни полностью точкой зрения бессознательного, ни полностью — научного мышления. Фактически бессознательное знает только «целостные» объекты».
Воображение и мышление
Воображение — всегда оперирует образами в трёх измерениях. Мышление — может выходить за пределы этих ограничений, опираясь на абстракцию. Поэтому то, что невозможно вообразить, возможно помыслить. Психические феномены выражаются в трёхмерном пространстве и времени, но не обязательно равны ему.
Матте-Бланко предлагает предположить, что психическое пространство не следует мыслить как трёхмерное, а, заимствуя из математики, рассматривать его как многомерное пространство из n измерений, что помогает преодолеть логическую трудность попытки оставаться точным и «логичным», когда мы утверждаем, что «Я» может ощущаться одновременно в двух или более местах.

#искусство #психоанализ #Стоукс
"Поскольку искусство совмещает чувство единения с ощущением «иной предметности» объекта, можно сказать, что оно служит эмблемой состояния влюблённости — по крайней мере, если принять во внимание инфантильные интроекции и репаративные установки, которые влюблённость усиливает. Именно эти установки питают Форму. Когда художник приводит их в действие, ранние психические напряжения, связанные с чувственными данными, возвращают ему свежесть видения — способность встречать феноменальный мир и сопровождающие его эмоции так, словно это происходит впервые".
(А.Стоукс Форма в искусстве: психоаналитическое понимание)
J.M.W. Turner

https://bit.ly/3HMmCmG Семинар посвящен психоаналитику Мэрион Милнер

«Я всё делаю по-своему!»
Интервью с Дональдом Мельцером
Беседа с Кэтрин Мак Смит.

Разговор состоялся на террасе фермерского дома доктора Мельцера в Тоскане. Солнце оставило нас в покое и осело на ярко-зелёном каштановом лесу на склоне напротив. Атмосфера была совершенно неформальной, мы много смеялись. Беседа продолжилась позже, то в его доме в Оксфорде — в саду или за кухонным столом, с сигаретой и бокалом вина. Оба дома находились в стороне от проторённых дорог, ухожены «по-дружески небрежно» и стояли в полудиком, холмистом пейзаже.

К. М. С. В последнее время вас часто интервьюируют: совпали ваше 75-летие и 30-летие выхода The Psycho-Analytical Process. Думаю, читателям Journal of Melanie Klein and Object Relations будет интересно узнать о вас немного больше — о вашем развитии, о вас как о человеке, хотя, подозреваю, вы будете сопротивляться, если я попробую «уложить вас на кушетку».
Д. М. Попробуйте — посмотрим, что получится.
К. М. С. Мальчик, которого вы описываете, был крепким и спортивным, не склонным к самоанализу и не заядлым читателем. Вы были счастливым ребёнком, любившим и уважающим своих родителей и любимым ими; младшим из троих, с разницей в семь лет, и единственным сыном. У вас были интересы и способности, которые могли привести вас в другую сферу — скажем, в инженерию, как вашего отца. Но в шестнадцать лет вы познакомились и влюбились в психоанализ. Это кажется чем-то редким и удивительным, даже наивным. Большинство людей приходят к психоанализу гораздо более извилистыми, мотивированными путями.
Д. М. Я был очень наивен и романтичен. То, что это чувство сохранилось до сих пор, — заслуга самого психоанализа.
К. М. С. Вы приехали в Англию, решив пройти анализ у миссис Кляйн. Не возникало ли у вас желания вернуться в Америку после её смерти?
Д. М. Нет. Меня покорило качество культуры и языка — то, как им пользовались обычные семьи среднего класса, — и сам ландшафт восхитил меня. Надо помнить, что я приехал из Миссури.
К. М. С. Удивительно, что человек, который получает радость от движения, от тела, от верховой езды, от работы на свежем воздухе, выбрал профессию, где приходится сидеть в кресле по четырнадцать часов в день и каждые две недели летать в Европу на лекции.
Д. М. Да, это удивительно, если учесть мой темперамент. Но надо понимать: любое искусство требует сосредоточенного внимания и постоянного труда. Если бы я стал скульптором, как когда-то мечтал в детстве, мне пришлось бы делать то же самое: день за днём отсекать по кусочку камня. Я бы сидел в маленькой студии, вдали от конкуренции и рынка — для которых у меня, уверен, нет ни малейшего таланта.
К. М. С. Но вы — активный аналитик?
Д. М. Я бы сказал, что я мускулистый психоаналитик.
К. М. С. Вы много говорите?

Д. М. Да, я действительно много говорю. Но и миссис Кляйн тоже много говорила. Думаю, многие аналитики говорят больше, чем признаются, — ведь в консультационной комнате столько всего интересного, о чём стоит говорить. Не то что за ужином, где обычно почти не о чем, если только тебе не удаётся захватить внимание гостей и заговорить о том, что тебе самому интересно.
В аналитической комнате речь идёт о характере пациента и о его картине мира — мы стараемся понять, как она устроена и что означает.
Позже процесс, как правило, сосредоточивается на частных аспектах переноса, которые являются иллюстрациями психопатологии пациента. Поле внимания сужается.
И хотя аналитик по-прежнему имеет дело с характером, он уже работает не на широком холсте раннего анализа, а, скорее, обращает внимание на «мазки кисти» характера, на его тончайшие детали.
К. М. С. Мне кажется, идея «помогать людям» никогда особенно не была вам близка?
Д. М. Признаюсь, это так. С тех пор как я стал врачом, меня никогда не тянуло останавливаться у автокатастроф, чтобы предложить помощь. Это, наверное, обратная сторона моей склонности не просить о помощи, надеясь, что природа сама всё уладит. Принадлежность к медицинской профессии никогда не играла значительной роли в моём самовосприятии — в отличие от того, что я психоаналитик.
К. М. С. Но ведь, приходя в анализ, люди надеются на помощь — глубокую, настоящую: научиться лучше любить или лучше ненавидеть, повзрослеть, «обрести» свои чувства, разрешить внутренние конфликты и так далее… Однако в анализе ничего не происходит так, как они ожидают, исходя из уже сформированного переноса.

Д. М. Ну, по сути, ничего не происходит вообще, насколько я могу судить. Я не предлагаю пациентам терапию. Я предлагаю им интерес — интерес, вдумчивость и честное выражение своих мыслей и взглядов. Почему это оказывает терапевтический эффект на некоторых людей — я не знаю; разве что потому, что правдивость не является обычным явлением в повседневной жизни.
У меня нет интереса быть правым — только быть интересным. Аналитик — это наблюдатель, и всё, что он открывает о пациенте, основано на наблюдении, а не на историях и не на теориях.
К. М. С. Но ведь часть наблюдения совершается глазами — а пациент лежит на кушетке, вы его не видите?
Д. М. Было бы лучше, если бы можно было смотреть на пациента, при этом чтобы он не смотрел на тебя. Главное — музыка голоса: она исходит от ваших внутренних объектов, которые вы разделяете со своими пациентами.
К. М. С. Это звучит немного иначе, чем контрперенос?
Д. М. Думать с страстью — вот что является бессознательным процессом. Бион был первым философом, который подчеркнул значение эмоционального опыта. Всё начинается с наблюдения за собственными эмоциональными реакциями на мир и с посвящения себя мышлению.
Я отказался от идеи «понимания» пациента, равно как и от других идеализированных понятий — послушания, верности, веры. В психоанализе нет требований такого рода. Остаются чувства, мышление, воображение — всё то, что делает человека человеком. Это, кстати, делает меня непопулярным в некоторых кругах.
К. М. С. Иногда вы говорите афористично — коротко и мудро, но так, что сначала это ставит в тупик. Например, ваше выражение “Preach what you practise” — «Проповедуй то, что практикуешь». Если перевернуть избитое клише «Практикуй то, что проповедуешь», Вы придаёте ему новый смысл. Но что вы имеете в виду?
Д. М. Ну, это не совсем парадокс, просто так кажется. «Проповедуй то, что практикуешь» — такая банальная фраза, она может подойти почти к чему угодно. Я практикую попытку быть прямым — говорить то, что имею в виду, и стараться иметь в виду то, что говорю; и если ты так поступаешь, то в итоге начинаешь проповедовать то, что практикуешь. Так просто получается. Это значит, что то, что ты делаешь в кабинете, идёт первым, а то, что ты проповедуешь, — лишь естественное продолжение того, что ты в действительности делаешь. Если это не так, то, разумеется, ты просто обманщик.
К. М. С. Продолжая эту тему, мне кажется, в вас совершенно нет лукавства — ничего от политика.
Д. М. Согласен: лукавства нет, но я чертовски хитёр — как лиса, которая замечает ловушку и обходит её стороной.
К. М. С. То есть вы просто не отвечаете на вопросы?
Д. М. Вы так говорите. Но я лишь уклоняюсь от ловушек. И тогда может показаться, что я не отвечаю на вопрос, хотя я стараюсь сказать что-то интересное, связанное с вопросом, не отвечая на него напрямую. Ну вот, например: «Вы всё ещё бьёте свою жену?»
К. М. С. Вы — человек, вызывающий в людях самую крайнюю амбивалентность, больше, чем большинство. Отчасти это связано с враждебностью к оригинальности ваших идей, но также и с вашей adamantine quality — вашей несгибаемостью, отказом подчиняться, идти на компромиссы, смягчать свои мнения ради того, чтобы не обидеть или избежать конфликта. Наоборот, вы, похоже, даже получаете удовольствие от конфликта и не скрываете этого. Самая важная ценность для вас — думать самостоятельно, и горе тому, кто попытается вами управлять, не говоря уже о том, чтобы вас контролировать.
Д. М. Вы заставляете это звучать довольно приятно, на самом деле. Это часть того, что я имею в виду, говоря о «мускулистом психоаналитике» — я имею в виду, что когда я формирую мнение, ничто не способно его изменить, кроме новых данных, новых свидетельств. И именно поэтому выражаю свои мнения довольно энергично — я имею в виду, что я драчлив, пылкий; таким я был всю жизнь. Но, с другой стороны, я испытываю большое уважение к фактам, и всё, что я говорю, я ощущаю как нечто гипотетическое — но лишь в отношении фактов, а не логики или теории.
К. М. С. А что вы вообще считаете доказательством?