О месте философской перспективы и драматургической практики в психоанализе: размышления Криса Моусона
К. Моусон пишет: «Эпистемология, лежащая в основе использования Бионом термина "негативная способность", стала частью моей повседневной работы, как и способность использовать драматургическую концепцию "делать странным привычное". Различие между онтологическим и онтическим, уходящее корнями в феноменологическую философию Хайдеггера, также стало неотъемлемой частью моей личной эпистемологии».
Как замечает Моусон, Dasein-аналитическая перспектива способствует сдвигу в аналитической установке, которая в клинической ситуации отдает приоритет способам бытия, а не состояниям ума, что позволяет сделать явным тот аспект отношений, который может оставаться скрытым в аналитической работе.
Почему психоаналитику может быть полезна философия:
«Понимание ключевых принципов эпистемологии, наряду с основными принципами структурной лингвистики, может помочь аналитику осознать подводные камни овеществления наших концептуальных "карт", другими словами, ошибку, когда идеи рассматриваются как идентичные с территорией, которую они стремятся описать».
«Мышление моделями имеет огромные преимущества для нас как вида, поскольку представляет непознаваемый мир в форме, в которой мы можем найти себя и с которой мы можем взаимодействовать».
Именно для того, чтобы отучить нас от этого повседневного, эффективного, но обобщенного вида наблюдения, Фрейд рекомендовал нам "просто слушать", а не "слушать для".
«Мы можем уделять больше внимания сохраненным образам и представлениям о другом, чем быть открытыми для свежего восприятия реального человека, который находится там, прямо перед нами… именно нормальная, привычная работа нашего собственного разума формирует препятствие между нами и нашим пациентом, как следствие того внимания, как оно обычно работает в повседневном мире - функция, которая, как отмечал Фрейд, встречает явления на полпути».
Делать странное привычным:
В природе психических защит - организовываться таким образом, чтобы сделать странное привычным.
Делать странным привычное - «развить в себе тот отрешенный взгляд, с которым великий Галилей наблюдал за качающейся люстрой»:
«Требование принять наивную открытость для наблюдения за явлениями было описано Брехтом в следующем сравнении с ученым Галилеем:
Чтобы перейти от общего пассивного принятия к соответствующему состоянию подозрительного исследования, нужно развить в себе тот отрешенный взгляд, с которым великий Галилей наблюдал за качающейся люстрой. Он был поражен этим движением маятника, как будто не ожидал его и не мог понять его возникновения, и это позволило ему прийти к правилам, по которым оно происходит.
Вот взгляд, обескураживающий, но плодотворный, который театр должен вызывать своими представлениями о социальной жизни людей. Он должен поражать свою публику, и этого можно достичь с помощью техники отчуждения привычного».
Различие между знанием о психоанализе и проживанием аналитических отношений одинаково применимо к аналитику и пациенту.
Речь идет о том, как перейти от "знания" "феноменов" к "бытию" того, что является "реальным". ". . . . Возможно ли посредством психоаналитической интерпретации осуществить переход от знания феноменов реального Я к тому, чтобы быть реальным Я?"
(Bion)
BODY AND SOUL, ANTONY GORMLEY, 1990

«Зависимость от почти-жизни», размышления Инес Содре
Инес Содре рассматривает особую форму патологического мечтания.
Пациентка И.Содре часами погружается в «непрерывный рассказ», романтическую грёзу с бесконечно отсроченной кульминацией. Содре подчёркивает: содержание грёзы переменчиво, но несущественно; решающее значение имеет сама гипнотическая активность. В кабинете возникает особая атмосфера: поверхностно царит тишина, но аналитик переживает собственную «обезжизненность»; именно это обессиленное контрпереносное чувство становится главным клиническим признаком расщепления. Фобическое избегание зрительного контакта с аналитиком направлено на удержание романтического взгляда с идеализированным объектом «на другой стороне» расщепления. Зависимость от грёзы здесь аналогична зависимости от психотропного вещества: она подкрепляется мгновенным снижением тревоги, но разрушает символическую функцию, обрекая на внутреннюю аноксию (удушье).
Теоретически Содре связывает «почти-жизнь» с механизмом disavowal в фрейдовском смысле — «искусного» решения, позволяющего двум взаимоисключающим состояниям сосуществовать, не вступая в конфликт. Расщепление здесь отличается от вытеснения: вместо давления вытесненного материала возникает параллельная, самодостаточная квазиреальность, где субъект переживает себя всесильным режиссёром, а реальный объект по необходимости обесценен.
Симптом функционирует как замкнутый цикл саморегуляции и не поддаётся интерпретациям, пока аналитик не обозначит сам факт отсутствия контакта как главную проблему. Терапевтическая стратегия, которую выводит Содре, исходит из необходимости «проявления пустоты»: аналитик должен выдержать собственное ощущение несуществования и перевести его в интервенции, фиксирующие диссоциативный уход «здесь-и-сейчас». Лишь когда пациентка начинает замечать, что каждая пауза превращается в тоннель к фантазийному объекту, а живой аналитик делается призраком, возникает шанс на минимальное сближение двух параллельных реальностей. Постепенному размыканию этого цикла помогает контрпереносная уязвимость аналитика: признавая свою «невидимость» как факт здесь-и-сейчас, он делает разрушительную проекцию различимой и тем самым переводит её из режима «естественной среды обитания» в режим психического события.
И.Содре уточняет понятие патологического мечтания как не просто «визуальные грёзы», а функционирования фантазии в качестве самоподдерживающего «наркотического» вещества, уничтожающего различие между желанием и его удовлетворением. Содре полагает, что исходным ядром данной патологии является дефицит раннего узнавания-любви: внутренняя сцена создаётся, чтобы симулировать взгляд, который ребёнок не встретил. Отсюда «аддиктивность»: как только реальный объект приближается, возникает угроза разоблачения фальшивого рая, и психика вновь отступает в почти-жизни.
Аналитик, сталкивающийся с подобной «почти-жизнью», должен быть готов работать сначала с самой тканью отсутствия, лишь затем — с расщеплёнными объектными отношениями и, в финале, с медленно появляющейся способностью пациента допустить реальное присутствие живого, а не фантазийного, другого.

Марго Уэделл о смысле как возможном, Бионе и Мельтцере

"Отчасти путаница с термином «meaning» (смысл/значение) в психоаналитическом поле, в отличие от, скажем, лингвистического, философского или литературного, заключается в том, что более обычное его использование, как в выражении «это значит то-то» («this means that»), совершенно противоположно тому, что пытались постичь Бион и Мельтцер.

Бион, Мельтцер и другие были фундаментально заинтересованы в зарождении, началах смысла в бессознательных процессах, лежащих в основании того, что мы можем видеть, знать или осознанно символизировать, и делающих это возможным. Фернандо Риоло (Riolo, 2007) выразил это совершенно четко: «В этой теории работа анализа понимается как процесс не только расшифровки символов, раскрытия уже существующих бессознательных смыслов, но также производства символов — процесса порождения мыслей и наделения смыслом переживаний, которые никогда не были осознаваемыми и никогда не вытеснялись, поскольку никогда не “мыслились”".

"Согласно ходу рассуждений Биона, «смысл» занимает гораздо более внутреннюю позицию. Чтобы началось производство такого рода смысла, следует постулировать, что должен происходить процесс взаимодействия, по крайней мере некоторое время, посредством которого младенец или человек любого возраста может получить возможность установить контакт с эмоциональными, даже страстными переживаниями, с которыми он сталкивается, и начать в них разбираться."

Waddell, M. (2013) Reflection on “meaning” and “meaninglessness” in pos-Kleinian thought.

#Мельтер #эстетическийконфликт
"Именно этот момент, когда обычная прекрасная преданная мать держит своего обычного прекрасного младенца и они теряются в эстетическом воздействии друг друга, я хочу установить во всей его силе — и всем его послеобразе боли",
"... конфликт о присутствующем объекте предшествует по значимости множеству тревог об отсутствующем объекте".
Барбара Хепуор, Мать и ребенок, 1934, Мрамор

Приглашаю в ридинг-группу по освоению кляйнианского и пост-кляйнианского мышления.

Первый блок будет посвящен знакомству с психоаналитиком Ханной Сигал

Ханна Сигал – британский психоаналитик, первый комментатор идей М.Кляйн и самобытный мыслитель. Ясность и структурированность психоаналитического мышления Х.Сигал делает знакомство с ее творчеством большим подспорьем в формировании психоаналитической идентичности.

Мы обратимся к таким темам, как:
- модель психического функционирования и психоаналитический процесс;
- символизм
- маниакальная репарация
- психоаналитическая техника и др.

Группа начнет работать по мере наполнения по средам 10.00-11.30 Мск.

Как правило, теоретические идеи вызывают воспоминания о клинических виньетках, поэтому теория будет сочетаться с обсуждением клинических примеров, как авторов статей, так и участников группы.

Ведущая: Борисова Диана, кандидат наук в области гуманитарного знания, психоаналитический психотерапевт. Участница теоретико-супервизионной программы Melanie Klein Trust.

О своем желании участвовать можно сообщить, написав на почту или по телефону:

borisova33d@gmail.com
+79185861812 (WhatsApp, Телеграм)


Стоимость одного семинара 1,800 р., с оплатой пропусков.

Приглашаем вас на III ежегодную конференцию выпускников магистерской программы Московского Института Психоанализа

«Прикладной психоанализ и психоаналитическое консультирование»

28 июня 2025 года
10.00 - 17.00

Подробности и регистрация:
https://inpsycho.ru/lecture_hall/1062 https://inpsycho.ru/lecture_hall/1062

Р.Уолхайм об ограничениях патографического
подхода в прикладных исследованиях: "Теперь мы понимаем, что, пожалуй, величайшее открытие Фрейда — а из него, в частности, вытекает наша убеждённость в значимости бессознательного для любой биографии — состояло в том, что для понимания человеческих поступков важны не просто факты жизни человека — где он родился, как его воспитывали, кто были его родители, какими они были, какие чувственные переживания выпадали ему и в каком возрасте; существенно то, как он эти факты пережил: какие фантазии их охватили, через какие образы они на него воздействовали. (Мы знаем, что даже ребёнок с самыми мягкими и терпимыми родителями способен вобрать в себя жёсткое, беспощадное супер-эго.) Нам нужно знать не столько биографию человека, сколько её субъективную структуру. И трудно представить себе, как это можно извлечь в пригодном виде вне самого процесса анализа".

Рональд Бриттон о способности прощать и быть прощенным, Рильке и Вордсворте

#психоанализ #Рильке #Вордсворт #поэзия
Бриттон видит «умение прощать» как врождённый потенциал психики, реализуемый (или искажаемый) опытом первых месяцев жизни, через раннее взаимодействие с «хорошим объектом» (первичной материнской фигурой). «Способность прощать» не детерминирована биологически в смысле неизбежного автоматизма, но «зашита» в структуру психики как потребность, подобная потребности в дыхании. Если ранний объект дает опыт безусловного принятия, пре-концепция «хорошего объекта» становится внутренней психической реальностью.
Бриттон, обращается к двум поэтам Райнеру Марии Рильке и Уильяму Вордсворту, их опыту ранних отношений и поэтическим циклам. Не имея возможности всей аналитической реконструкции, можно выделить ключевые моменты.
Рильке: «За год до его рождения Рильке, его мать потеряла девочку и назвала сына Рене Мария, одевала его в женскую одежду и, играя, называла «mein kleines Fräulein» — «моя маленькая барышня». Всё изменилось резко, когда примерно в пятилетнем возрасте отец отправил его в суровую военную академию».
В Записках Мальте Лауридса Бригге, автобиографическом произведении, Рильке пишет о “Блудном сыне” – «человеке, который не хотел, чтобы его любили… поэтому ушёл из дома, ибо любовь фальсифицировала его». Лу Саломе советует Рильке пойти в анализ, но он, опасаясь, что лишится возможности писать, начинает работу на Элегиями. Элегии, занявшие 10 лет, выполняют для Рильке роль подобную анализу. Рильке осознает свое стремление эвакуировать агрессию, ненависть к матери – «непростительной разрушительнице его «я», чья «глубоко непонимающая любовь» уничтожила его самость», ее состояние после гибели дочери. Когда работа над элегиями возобновляется в 1922 году, он прощает мать - и чувствует себя прощённым.
«Идеал первой, детской связи, который никогда не воплотится» явлен в образе единорога из Сонет к Орфею, существу, которое, никогда не существовало. «Будь - и знай, каково это - не быть».

«О, вот это — зверь, которого нет.
Верно, его никогда не было. Но раз его любили,
для него приготовили место,
и в этом пространстве ему почти
не нужно было быть. Его не кормили зёрном,
а возможностью бытия».
(Britton, 1998, c. 163)

Бриттон пишет: «Рильке поддерживает в живом опыте то, чего никогда не имел — как в стихотворении о единороге, — и чего не сможет иметь, но может сохранять как возможность».

В поэтическом языке это означает, что Рильке принимает утрату как факт бытия. Но полноценно «внутренним» объектом мать не становится: вместо неё остаётся символ единорога — чего-то заведомо не существующего, но необходимого как носитель надежды. Эстетика, таким образом, берёт на себя функцию утраченного материнского контейнера: искусство удерживает расщепление, не давая ему разрушить эго окончательно. Бриттон трактует этот путь как поэтический эквивалент бионовского «working through»: стихотворный язык становится лабораторией, в которой невоплощённая пре-концепция подвергается многократному переводу, пока не принимает форму осознанной утраты. Прощение матери возникает не из реального взаимодействия с объектом, а как результат символической работы: Рильке создаёт эстетический контейнер, позволяющий удерживать отсутствие как источник вдохновения.

Ранний опыт Уильяма Вордсворта противоположность опыту Рильке, «чья мать не видела, не узна́вала и не понимала его с первых дней». У Вордсворта, напротив, ранний объект был пережит как надёжный - даже несмотря на реальную раннюю сиротскую травму. В пассажах «Infant Babe» он описывает младенца, впитывающего «страсть из глаз матери»: это поэтическое изложение того, что Кляйн спустя сто лет назовёт интроекцией «хорошей груди». Позднейшие травмы - гибель брата-моряка, смерть детей, распад революционных иллюзий - не рушат «здание духа»: «оно стоит само по себе».

Слова Вордсворта выражают это так:
«Светит утро,
и не считаетcя с человеческою капризностью;
весна приходит вновь —
я видел, как весна вернулась, когда я был мёртв,
чтобы даровать надежду глубже прежней.»
(Britton, 1998, c.

140)
Теснила ум тревога без причин,
Я был один — в видимом мире, не зная,
почему подпорки привязанностей
вдруг убрали.
Но стояло здание — будто поддерживаемо
духом своим».
(Wordsworth, 1979, c. 22)

Потери - смерть матери, гибель детей, политические крахи - не отменяют базового допущения: мир, каким бы он ни был разочаровывающим, в конечном счёте оправдан «естественной благостью». Вордсворт сохраняет способность восстановить веру в себя и в благость природного мира после каждой из этих трагедий.

Бриттон показывает: вопрос прощения принадлежит психическому метаболизму. Там, где «хорошая грудь» при первой встрече наполняет ожидание, формируется доверие, позволяющее в зрелости переживать утраты, которые оплакиваются, сохраняя мир потенциально хорошим, видя «силу в том, что остаётся».

Некоторые идеи из выступления Джозефа Агуайо на встрече, посвященной открытию бронзового бюста Биона его сыном Джулианом,
Институт психоанализа, Лондон, 4 июля 2025 г.

Доклад Джозефа Агуайо «Случай воображаемого близнеца В.Р. Биона — тогда и сейчас» возвращается к ранней клинической статье Биона 1950 года, чтобы проследить, как в этом тексте уже заложены ключевые элементы его будущей теории, а также чтобы показать, как сама публикация этой работы была обусловлена непростым институциональным и личным контекстом жизни Биона.

Статья «Воображаемый Близнец» была написана в крайне сложный период жизни Биона: он потерял первую жену, растил дочь, одновременно проходя анализ у Мелани Кляйн и участвуя в кандидатских семинарах. Его предыдущий клинический опыт был наполнен разочарованием - особенно в связи с неэффективной терапией у Хэдфилда, на которого он обижался за настаивание на воспроизведении травматических воспоминаний прошлого. Бион тяготился этим подходом и находился в поиске иной аналитической позиции, которую, как показывает Агуайо, он начал формулировать именно в статье о Близнеце.

Текст статьи, по мнению Агуайо, имеет характер «камуфляжа»: он написан так, чтобы быть приемлемым одновременно для враждующих лагерей Британского психоаналитического общества. Так, Бион намеренно включает в начало статьи раннюю биографию пациента, с потерей матери и сестры, чтобы удовлетворить фрейдистов, сосредоточенных на причинной реконструкции. Однако, в дальнейшем эта история полностью исчезает из анализа: она не используется для интерпретаций, она отступает перед более живым интересом к происходящему в настоящем. Этот ход Агуайо расценивает как стратегический: ранняя история служит не клинической цели, а институциональной. Точно так же отсутствие библиографии и включение в финале статьи двух нерелевантных клинических эпизодов интерпретируются им как способ подать сигнал о принадлежности к кляйнианскому направлению, не обостряя при этом отношений с оппонентами. Бион избегает открытых ссылок, чтобы не дать оснований для нападок, поскольку в тот момент его кандидатура на вступление в общество зависела от политических соображений не меньше, чем от клинических.

Центральным в докладе становится вопрос о том, как в тексте статьи реализуется ключевой для Биона интерес к «здесь-и-сейчас» эмоционального опыта. Хотя он соблюдает внешнюю структуру психоаналитического случая — биография, динамика, интерпретация, — вся энергия анализа направлена не на прошлое, а на разыгрывающиеся в настоящем взаимодействия. Бион ощущает скуку, оцепенение, паралич — и постепенно понимает, что оказался втянут в неосознаваемую диаду, в которой он выступает не как аналитик, а как «воображаемый близнец» пациента, двойник, вовлечённый в псевдоживое общение, где все роли — маски. Сам пациент, как выясняется, не различает реальное и воображаемое, и в комнате будто бы одновременно присутствуют две пары: настоящие и воображаемые. Этот поворот раскрывает для Биона природу психотической защиты, с её разрушением различий между внутренним и внешним, между реальностью и фантазией.

Агуайо акцентирует значение трёх фигур: Кляйн, чья теория бессознательных фантазий оказала на него огромное влияние, но от которой он одновременно начал отдаляться; Рикмана, с его интересом к теориям Курта Левина и к динамике ролей в группах, что определило будущие идеи Биона о базисных допущениях; и Паулы Хайман, которая ввела его в работу с контрпереносом не как помехой, а как инструментом распознавания психических состояний пациента. Агуайо показывает, что статья «Близнец» — это не просто клинический отчёт, а зашифрованное заявление о новом аналитическом подходе, который будет сосредоточен на настоящем, на внутренней правде переживания, а не на реконструкции линейной причинности. В этом раннем случае уже появляются те элементы, которые станут основой для «Заметок о памяти и желании» (1967) — отказа от работы с прошлым как с неоспоримой реальностью и обращения к тому, как прошлое создаётся в переносе. «Близнец» — это также первый случай, где проявляется идея контаминации мышления аналитика психотическим состоянием пациента, и поисков выхода через обнажение этой диады.

Так, как в раннем клиническом тексте Биона уже свернуто всё направление его будущей работы — интерес к мышлению, к реальности, к воображаемому, к катастрофе и трансформации, а главное — к тому, как живой аналитический контакт способен прорваться через застой, ложность и псевдосвязь.

ДЖОВАННИ БЕЛЛИНИ
Святое собеседование Джованелли. 1504
Sacra conversazione Giovanelli. ЭСТЕТИЧЕСКИЙ КОНФЛИКТ И НАЧАЛО ПСИХИКИ.

NICOLA ABEL-HIRSCH. ВСТРЕЧА С БИОНОМ
ИНСТИТУТ ПСИХОАНАЛИЗА, 4 ИЮЛЯ, 2025.
Nicola Abel-Hirsch: «Почему работы Биона оказывают такое воздействие? Я попробую описать одну из возможных причин: Бион расширяет самого себя. Он заходит дальше по путям исследования, чем это обычно принято. Думаю, когда люди встречаются с его работами, они это чувствуют. Они ощущают возможность того, что и их самих можно растянуть, и что они могут жить в большем мире».
Центральным в размышлении Абель-Хирш становится возвращение к тексту Notes on Memory and Desire (1965/1968), в котором Бион сформулировал свою наиболее радикальную идею — отказ от «памяти и желания» как условий аналитического мышления.
«Что Бион имел в виду под «памятью и желанием». Что именно нужно отложить в сторону в уме? Бион заметил нечто в своём собственном мышлении и мышлении других аналитиков, что он стал рассматривать как нечто, что вообще не является «мышлением». Вместо этого это было накопление умственных «обладаний» (possessions), собираемых для того, чтобы заверить самого себя в том, что живёшь в привычном мире, которым можно управлять».
Отказ от интеллектуального обладания, от «владения теорией», от желания видеть в пациенте то, что уже известно, и, главное, от надежды управлять процессом. Взамен — пребывание в тревожной, нестабильной, открытой позиции, в которой аналитик становится уязвим перед реальностью психического. Последствия этого отказа для аналитика: усиление тревоги, открытость к вине, изоляция от базовых предположений группы.
После смерти Мелани Кляйн и распада кляйнианского кружка происходит Бионовский поворот к «мистикам», где дисциплина военного «мышления под огнём» сменяется доверием к безымянному «O» — опыту, который нельзя присвоить и описать. Абель-Хирш показывает, что то, что начиналось как героическая военная дисциплина — способность «думать под огнём», — в конце 1960-х перерастает в мистическую форму мышления, где Бион отказывается не только от памяти и желания, но и от нарративности как таковой.
О важности принадлежности к группе и опасности принадлежности к группе.
Nicola Abel-Hirsch: Действительно, когда он всё больше отходил от группы Кляйн, он сообщал о чувствах дезориентации и временами не мог различить, что безумно, а что разумно" Тогда он начнёт разрабатывать аналитические инструменты, которые могли бы служить своего рода компасом вместо сильного группового членства".
«Изоляция от базовых предположений группы», как и тревога и вина, это пункты, которые одновременно историчны и теоретичны.
««В чём же разница между моделью мистика и существовавшей у Биона более военной моделью «думания под огнём»? Когда мистики освобождают свой ум от «воспоминаний и желаний», они говорят о том, что чувствуют себя заключёнными в нечто первичное и центральное, в более глубокий организующий принцип... Бион называет это «О».
Доклад был устроен так, чтобы не сообщить о Бионе внешнее знание, а индуцировать в слушателе то же поле напряжений, которое Бион именовал «работой без памяти и желания».

ПРОЕКТИВНАЯ ИДЕНТИФИКАЦИЯ IN UTERO.
"Фелтон, более десяти лет интенсивно работавшая с аутичными детьми и их матерями, обнаружила процесс, который она описала как «осмотическое переполнение» (osmotic overflow) или «давление» (pressure). В этом процессе чувства, переживания и воспоминания, присутствующие в матери, но невыносимо её тревожащие — те, которые она хочет скрыть и «не знать», — активируются во время беременности присутствием плода и оказываются под давлением. Независимо от сознания матери эти нарушающие факторы «просачиваются» к плоду. Она описывает этот процесс как антитезу коммуникации и проекции: нет давления сообщить; имеется лишь перелив чего-то, что мать намерена скрывать всегда. Тревожащим для наблюдателя оказывается факт, что ребёнок глубоко затронут и захлёстываем этими процессами. Интересно, что Бион наблюдал сходные тревожащие процессы, которые, как он полагал, остаются скрытыми и недоступными у плода, но внезапно захватывают подростка или взрослого человека в период кризиса, всплывая в сознание.
Поскольку плод, а затем младенец совершенно беспомощен перед «давлениями», которые вливаются в него, наполняя его тревожащими противоречивыми впечатлениями, можно заметить аутистические паттерны поведения. Ребёнок чувствует себя чужим самому себе и отличным от всех. Он ощущает, что ему «нельзя» знать или понимать, что происходит, из за мощного давления тайны, захлёстывающего его. Когда мать разговаривает с ребёнком, он, по видимому, не слышит, будто он глух; он отходит от неё или кружится по кругу, или двигается бесцельно; ничто в его телесных процессах не показывает, что он вступает с ней в связь.
В его позе тело часто демонстрирует признаки угнетённости, захлёстнутости, словно он не может держать себя, будто ему «не позволено» жить. Он выглядит вялым, оседающим к полу. Ребёнок также проявляет признаки того, что у него нет «внутреннего пространства», и он пытается создавать артефакты, помогающие ему существовать или двигаться. Например, один ребёнок собирал кассеты с мелодиями заданной длительности, и когда он переходил из одной части дома в другую, он ставил кассету, которая длилась ровно столько, сколько занимал переход из одного места в другое. Затем, когда он шёл на более дальние расстояния, тот же процесс был заметен, и без магнитофона и тщательно подобранных кассет он не двигался — или не мог двигаться. Чтобы защитить себя от «осмотического давления», этот аутичный ребёнок использовал блокирующие механизмы, препятствующие проникновению давления внутрь. Кажется, ребёнок постоянно предвосхищал тревожащие реакции матери и блокировал их, потому что распознавал мать как опасную и должен был «закрыть её снаружи». Этот процесс блокирования и «выключения» (shutting out) подразумевает, разумеется, что внутрь ребёнка можно допустить лишь очень немногое, но, по видимому, это необходимо ребёнку, чтобы выживать".