К. Бронштейн о свободных ассоциациях
#свободные_ассоциации #психоанализ
В статье «О начале лечения» (Фрейд, 1913) Фрейд рассказывает, что он просит пациентов «отпустить себя» в речи, и говорить всё, что приходит в голову, даже если это кажется неважным, неуместным или бессмысленным. Он описывает, что говорил бы будущему пациенту об основном правиле, например:
Вы будете склонны говорить себе, что та или иная мысль здесь неуместна, или совершенно неважна, или нелепа, и потому её не стоит озвучивать. Но вы не должны поддаваться этим мыслям, вы должны всё равно её произнести — именно потому, что чувствуете внутреннее сопротивление (Фрейд З.).
Фрейд осознаёт, что пациенты не только говорят, но и действуют, они разыгрывают свои внутренние конфликты и подавленные переживания в отношениях с аналитиком, то есть в переносе. Это расширяет понимание того, как работает метод свободных ассоциаций: он включает не только вербализацию мыслей, но и наблюдение за повторяющимися действиями пациента внутри аналитической ситуации. Эти действия — ключ к пониманию бессознательных процессов, которые были вытеснены и потому недоступны прямому воспоминанию.
Иначе говоря, свободная ассоциация — это не просто техника «говори всё, что приходит в голову», это целая система.
Фрейд также подчёркивает, что процесс свободных ассоциаций не всегда идёт гладко. Он сопровождается внутренней цензурой, самонаблюдением, страхом быть осмеянным, стыдом, чувством вины — всё это может прерывать поток ассоциаций. Эти прерывания особенно важны: они часто указывают на зоны сопротивления, то есть на бессознательные конфликты, которые пациент старается обойти.
Как уже было сказано выше, с самого начала Фрейд подчёркивал, что именно там, где пациент хочет замолчать, отвергнуть мысль как "глупую", "неуместную" или "неважную", — там и скрывается важное. Это правило, в сущности, направлено на преодоление сопротивления и самоконтроля.
Кроме того, свободная ассоциация не существует в вакууме. Она всегда происходит в поле аналитических отношений. То, как пациент ассоциирует, отражает его отношение к аналитику: доверие или подозрительность, зависимость или агрессию, желание раскрыться или сопротивление контакту. Таким образом, сам стиль ассоциирования — это ещё один способ, с помощью которого пациент выражает свои бессознательные отношения.
Более того, Бион (о котором говорилось ранее) и многие другие пост-фрейдистские аналитики отмечали, что аналитик должен уметь выдерживать хаос и бессмыслицу, которые часто сопровождают свободные ассоциации, особенно на ранних этапах лечения или в работе с тяжёлыми психопатологиями. В такие моменты задача аналитика — не торопиться с интерпретациями, а создать пространство, в котором пациент может научиться думать и чувствовать, не боясь внутренней или внешней критики.
Таким образом, свободная ассоциация — это не просто техника, а основа аналитического процесса, основанная на:
• доверии к бессознательному,
• терпении к неструктурированному мышлению,
• внимании к сопротивлениям и повторам,
• и — в конечном итоге — на стремлении к истине.
Paul Klee
Where where where, 1940
#свободные_ассоциации #психоанализ
В статье «О начале лечения» (Фрейд, 1913) Фрейд рассказывает, что он просит пациентов «отпустить себя» в речи, и говорить всё, что приходит в голову, даже если это кажется неважным, неуместным или бессмысленным. Он описывает, что говорил бы будущему пациенту об основном правиле, например:
Вы будете склонны говорить себе, что та или иная мысль здесь неуместна, или совершенно неважна, или нелепа, и потому её не стоит озвучивать. Но вы не должны поддаваться этим мыслям, вы должны всё равно её произнести — именно потому, что чувствуете внутреннее сопротивление (Фрейд З.).
Фрейд осознаёт, что пациенты не только говорят, но и действуют, они разыгрывают свои внутренние конфликты и подавленные переживания в отношениях с аналитиком, то есть в переносе. Это расширяет понимание того, как работает метод свободных ассоциаций: он включает не только вербализацию мыслей, но и наблюдение за повторяющимися действиями пациента внутри аналитической ситуации. Эти действия — ключ к пониманию бессознательных процессов, которые были вытеснены и потому недоступны прямому воспоминанию.
Иначе говоря, свободная ассоциация — это не просто техника «говори всё, что приходит в голову», это целая система.
Фрейд также подчёркивает, что процесс свободных ассоциаций не всегда идёт гладко. Он сопровождается внутренней цензурой, самонаблюдением, страхом быть осмеянным, стыдом, чувством вины — всё это может прерывать поток ассоциаций. Эти прерывания особенно важны: они часто указывают на зоны сопротивления, то есть на бессознательные конфликты, которые пациент старается обойти.
Как уже было сказано выше, с самого начала Фрейд подчёркивал, что именно там, где пациент хочет замолчать, отвергнуть мысль как "глупую", "неуместную" или "неважную", — там и скрывается важное. Это правило, в сущности, направлено на преодоление сопротивления и самоконтроля.
Кроме того, свободная ассоциация не существует в вакууме. Она всегда происходит в поле аналитических отношений. То, как пациент ассоциирует, отражает его отношение к аналитику: доверие или подозрительность, зависимость или агрессию, желание раскрыться или сопротивление контакту. Таким образом, сам стиль ассоциирования — это ещё один способ, с помощью которого пациент выражает свои бессознательные отношения.
Более того, Бион (о котором говорилось ранее) и многие другие пост-фрейдистские аналитики отмечали, что аналитик должен уметь выдерживать хаос и бессмыслицу, которые часто сопровождают свободные ассоциации, особенно на ранних этапах лечения или в работе с тяжёлыми психопатологиями. В такие моменты задача аналитика — не торопиться с интерпретациями, а создать пространство, в котором пациент может научиться думать и чувствовать, не боясь внутренней или внешней критики.
Таким образом, свободная ассоциация — это не просто техника, а основа аналитического процесса, основанная на:
• доверии к бессознательному,
• терпении к неструктурированному мышлению,
• внимании к сопротивлениям и повторам,
• и — в конечном итоге — на стремлении к истине.
Paul Klee
Where where where, 1940
❤3
«Литература может выражать истину так же , как факты могут использоваться против нее. Это не материальная истина, основанная на соответствии внешней реальности, но психическая истина, основанная на ее соответствии психической реальности. Клинически так же , как мы встречаем отрицание внешних событий, мы встречаем и отрицание внутренних событий. В литературе мы иногда находим фальсификацию внешнего мира, но, вероятно, фальсификация внутреннего мира еще более распространена. Это не должно оставаться теоретическим и абстрактным, определенно не для аналитика. <…>
Полагаю, в искусстве и литературе аналогом ложной самости является социальный реализм, изображение, лишенное эмоциональной значимости. Аналогом деструктивного нарциссизма в искусстве является версия эстетического движения, настаивающая на том, что искусство самодовлеюще , в том смысле, что оно и не порождено жизнью , и не воздействует на нее и что оно посвящено только самому себе - что стихотворение говорит только о поэзии, а живопись - только о живописи». Р.Бриттон «Вера и воображение»
DAVID HOCKNEY
Полагаю, в искусстве и литературе аналогом ложной самости является социальный реализм, изображение, лишенное эмоциональной значимости. Аналогом деструктивного нарциссизма в искусстве является версия эстетического движения, настаивающая на том, что искусство самодовлеюще , в том смысле, что оно и не порождено жизнью , и не воздействует на нее и что оно посвящено только самому себе - что стихотворение говорит только о поэзии, а живопись - только о живописи». Р.Бриттон «Вера и воображение»
DAVID HOCKNEY
👍1
Известно, что Беккет проходил анализ у Биона и этот анализ, который был прерван Беккетом и считался не удачным, повлиял на творчество обоих. Дидье Анзье создает воображаемую реконструкцию этих отношений и того, как они могли преломиться в художественном и не только мире Беккета. Ниже фрагменты из книги Д.Анзье. #Беккет #Анзье #психоанализ
❤3
Фрагменты из книги Д.Анзье. #Беккет #Анзье #психоанализ ГРЯЗЬ: И ЧТО ПОТОМ? ВВЕДЕНИЕ В «А КАК?» <...>Он закрылся в своей сфере — без дверей и окон.
Улыбнулся в последний раз, думая о Лейбнице, который, обнаружив в чердачной комнате самодостаточный монадообразный мир, изобрёл парадоксальную максиму: «в наилучшем из возможных миров всё к лучшему».
Он опустил ставни, перекрыл свет.
Он запретил все визиты, кроме одного — женщины (не важно, была ли она матерью или служанкой), которая ежедневно приходила: выносить ночной горшок и приносить суп в одной миске, в котором были размяты кусочек хлебной корки, ломтик сыра и немного пудинга, разложенные прежде по отдельным блюдечкам.
Он ворчал, давая понять, что всякое различие — чуждое, любое отклонение вызывает в нём боль или, быть может, ненависть (он сам не знал точно).
Он лежал неделями, не вставая, не умываясь. Без переодеваний. Без слов, без ответов, без движений.
Родные решили, что он умер. Врач, вызванный для констатации смерти, был изгнан с градом ругательств.
С рождения он был таким слабым и болезненным, что все опасались: не выживет.
Позже тот же врач, уже мягко и шёпотом, вернулся:
— Сэм, малыш, где болит? Покажи мне.
Он вскрыл нарыв, обработал рану. Ужасный вой, словно волчий, прервал перевязку. Из схожего воя он вырывался даже из самых глубоких снов.
Он вставал, зажигал ночник — только в такие моменты. Тот, кто прибегал на этот звук, встречал взгляд, будто брошенный с обрыва сумасшедшим, у которого всё разлетелось на куски.
После обезболивающих кошмары отступили. Он подсел на успокоительные.
Появилось новое осложнение: нехватка воздуха. Он задыхался, икал, не мог вдохнуть.
Пыль, запах, хлебная крошка или лёгкое першение в горле вызывали судорожный кашель.
Страх усиливал симптом, симптом подпитывал страх. Он дошёл до грани удушья.
Смерть подступала. Женский сфинкс восседал у него на груди, сдавливал его когтями, выжидая момента.
Но это я вставляю Сфинкса; сам Сэм никогда не ставил себя на место Эдипа.
Он постепенно терял ритмы — дня и ночи, голода и сытости, действия и покоя, одиночества и прикосновения, дыхания.
Он осознавал и этот распад, и свою беспомощность что-либо изменить.
Тело разрушалось. Страх рос. Беспощадный, невыразимый страх.
Всё это было до Пима.
До Пима у него был предшественник — некий Бим,
разговаривающий в нём, когда он умирал.
Заносчивый голос, бессмысленно рассуждающий.
Но когда он понял, что способен размышлять — даже в обратную сторону — в подвале, где он был заперт, заиграла почти радость, тень жизни.
Он подумал — и продолжает думать, — что если он думает, что страдает, значит, он существует.
Но если он страдает слишком, то предпочёл бы уничтожить мысль о страдании — даже ценой утраты страдания и бытия.
До Пима был ещё один предшественник — некий Бом, брат Бима, который пробуждал в нём воображение.
Когда он считал себя мёртвым, Бом вывешивал плакат:
«Воображение мертво — вообрази!»
Он лежал в тёмной комнате — без дверей и окон — на куче мягких матрасов, слушая своё дыхание и дерьмовый гул мира, а Бом придавал этому ползучему человеческому существованию ритм — словно мантре, шепчуще-детской песенке — медленного ползания сквозь ночь, одиночество, грязь — к капле света, к человечности.
С Пимом он развязывает узел —
узел привычек, тайн, эгоцентризма.
Он выходит из предсмертного состояния и различает части себя — ещё не цельного, но уже считающего.
Он ещё не опустошил всю ношу,
в его сумке остались «пару трюков».
Pim = Bim + Bom = Bion.
Так это и есть Бион.
❤4
(Продолжение ) Ранее в «Мерфи» уже было: Бим — старшая медсестра, Бом — её близнец.
До Пима был третий предшественник —
редкий гость, допустимый в монаду умирающего.
Тут уже не Лейбниц, а Декарт: душа, отделившаяся от тела и переживающая зиму в реторте. Он узнаёт голос друга,
который пытается уговорить его родителей пустить его внутрь.
— Джо, это ты? Заходи. Мы ведь не доиграли ту партию.
Это был Джеффри Томпсон, друг по колледжу Тринити, врач, партнёр по шахматам.
Он вошёл, свет горел, доска стояла, фигуры заняли прежние позиции.
Окончание партии.
— Придёшь ещё?
— Два раза в неделю: один раз для шахмат, другой — для прогулки.
Тебе нужен воздух — солнце или дождь, неважно. Мне тоже — я сижу в кабинете. Мы будем философствовать на ходу.
Больной впервые за месяцы засмеялся:
— Будем бродить под арками, как перипатетики.
Эта прогулка стала началом исцеления.
Доктор Томпсон начал с эпифиза и перешёл к страстям,
затем — к неврозам, психозам, психосоматике.
Сэм впервые услышал, как кто-то говорит так, что он узнаёт себя.
Он стал думать о психоанализе.
Томпсон отправил его в Лондон — к Пиму.
То есть — к Биону. (Фрагмент. Д. Анзье)
До Пима был третий предшественник —
редкий гость, допустимый в монаду умирающего.
Тут уже не Лейбниц, а Декарт: душа, отделившаяся от тела и переживающая зиму в реторте. Он узнаёт голос друга,
который пытается уговорить его родителей пустить его внутрь.
— Джо, это ты? Заходи. Мы ведь не доиграли ту партию.
Это был Джеффри Томпсон, друг по колледжу Тринити, врач, партнёр по шахматам.
Он вошёл, свет горел, доска стояла, фигуры заняли прежние позиции.
Окончание партии.
— Придёшь ещё?
— Два раза в неделю: один раз для шахмат, другой — для прогулки.
Тебе нужен воздух — солнце или дождь, неважно. Мне тоже — я сижу в кабинете. Мы будем философствовать на ходу.
Больной впервые за месяцы засмеялся:
— Будем бродить под арками, как перипатетики.
Эта прогулка стала началом исцеления.
Доктор Томпсон начал с эпифиза и перешёл к страстям,
затем — к неврозам, психозам, психосоматике.
Сэм впервые услышал, как кто-то говорит так, что он узнаёт себя.
Он стал думать о психоанализе.
Томпсон отправил его в Лондон — к Пиму.
То есть — к Биону. (Фрагмент. Д. Анзье)
❤3
ГРЯЗЬ: И ЧТО ПОТОМ? ВВЕДЕНИЕ В «А КАК?»
(II продолжение)
<…>
До Пима, с Пимом, после Пима — то есть до Биона, с Бионом, после Биона.
До Биона — это распад души, вся жизнь, исчерпанная в страданиях тела, горизонтальное существование, перевёрнутая мысль, отсутствие слов, чтобы выразить то, что Бион назовёт "ужасом без имени".
С Бионом — как когда-то с Джо - возникает стремление к товариществу слов и одновременно страх перед ним, — предоставление другому слова, чтобы тот смог высказаться, встреча с этим словом и медленное возвращение другого, ещё не ответившего, но уже отозвавшегося слова. Это пока лишь бормочущий набросок, ритм, дыхание. Но это уже начало. Задача писателя, как и аналитика, — начать, не будучи уверенным, что начало состоялось, и продолжать начинать. Тихий голос ползёт между больными органами, поднимается к искривлённому рту и извергает наружу то, что должно быть сказано: начало — без сомнения, это и есть оно.
Только после Пима, после разрыва с Бионом, и после череды разрывов, вызванных этим первым, Сэм смог довести до конца жест, начатый с Бионом и продолженный против него. Ему понадобилось десять лет, чтобы перенести во внутреннюю ночь своего сознания — а не на дневной свет — этот тёмный, противоречивый, постыдный фон, который он игнорировал, стирал, аннулировал. Десять лет, чтобы извлечь из ничто забвения этот тёмный слой своего существования и перенести его в область фантазии, всё ещё ночной. Десять лет, чтобы превратить этот грязный фон в собственность своего письма, то есть — в свою собственность серо-иловатое основание человеческого.
Грязь — элегантный способ избежать жёсткой дихотомии твёрдого и жидкого.
<…>
После Пима — вот она, та самая жестокость, которую Сэм напевает в своей песне: пережитая с отцом, с братом, переданная Биoну и обобщённая в третьей части Как есть. Это грязь без начала и конца, загрязняющая наше человеческое состояние, но в то же время лежащая в основе нашей пластичности, способности приспосабливаться. Тёплая, влажная, вязкая, связывающая, удерживающая грязь — на одинаковом расстоянии как от сухого холода рассыпающихся песчинок, так и от жидкого огня, циркулирующего в нас с алкоголем.
Подходящее слово-узел, найденное Беккетом: быть человеком — значит отказаться от обесчеловечивания, от отчаяния, распада, утраты принадлежности к человеческому роду (Как есть).
Система всеобщего негативного наслаждения постоянно возвращается в письме Беккета. То, что подтверждено как случившееся, немедленно отрицается автором. Нет, «путешествие» не состоялось; нет, психоанализ не состоялся; нет, творческой революции не было; нет, произведение не породило ничего подлинного; все эти рассказы о путешествии — вымысел. Речь упрямо разрушает нарратив (вариация на тему атаки на связи, которую в то время концептуализировал Бион).
Но в определённые моменты ползущий уже способен думать о своём отрицании, не реализуя его, а обдумывая — как извращённую, но подлинную мысль. Его тело всё ещё лежит горизонтально, но его мысли уже обретают опору. Третья часть Как есть описывает эту бесконечную борьбу между активностью творческого мышления (на службе у влечения к жизни) и активностью разрушительного мышления (на службе у влечения к смерти).
До Пима — это распад, рассеивание, опустошение: бесплодие без истока, ночь без тепла, земля без опоры, бесформенные формы, редкие окаменелости, дюны, убивающие растительность. Ты — прах. Из праха пришёл, в прах уйдёшь. Неопределённость места и времени.
С Пимом — борьба мышц против мышц, воли против воли, сознания против сознания. Осознание страдания, которое можно как испытывать, так и причинять. Обучение жёсткости, жестокости, сопротивлению, стойкости. Борьба со сцепляющей липкостью влечений, сначала открытых в другом, а затем признанных в себе самом.
До Пима человек — песочный замок. С Пимом — поток грязи. Рождение во влажность, сырость, гибкость, движение. Он питается от плаценты. Больше не верит в миражи оазисов — кроме как во снах. Он учится выходить за пределы себя.
Это место — очень конкретное. Человек не рождается где попало.
(II продолжение)
<…>
До Пима, с Пимом, после Пима — то есть до Биона, с Бионом, после Биона.
До Биона — это распад души, вся жизнь, исчерпанная в страданиях тела, горизонтальное существование, перевёрнутая мысль, отсутствие слов, чтобы выразить то, что Бион назовёт "ужасом без имени".
С Бионом — как когда-то с Джо - возникает стремление к товариществу слов и одновременно страх перед ним, — предоставление другому слова, чтобы тот смог высказаться, встреча с этим словом и медленное возвращение другого, ещё не ответившего, но уже отозвавшегося слова. Это пока лишь бормочущий набросок, ритм, дыхание. Но это уже начало. Задача писателя, как и аналитика, — начать, не будучи уверенным, что начало состоялось, и продолжать начинать. Тихий голос ползёт между больными органами, поднимается к искривлённому рту и извергает наружу то, что должно быть сказано: начало — без сомнения, это и есть оно.
Только после Пима, после разрыва с Бионом, и после череды разрывов, вызванных этим первым, Сэм смог довести до конца жест, начатый с Бионом и продолженный против него. Ему понадобилось десять лет, чтобы перенести во внутреннюю ночь своего сознания — а не на дневной свет — этот тёмный, противоречивый, постыдный фон, который он игнорировал, стирал, аннулировал. Десять лет, чтобы извлечь из ничто забвения этот тёмный слой своего существования и перенести его в область фантазии, всё ещё ночной. Десять лет, чтобы превратить этот грязный фон в собственность своего письма, то есть — в свою собственность серо-иловатое основание человеческого.
Грязь — элегантный способ избежать жёсткой дихотомии твёрдого и жидкого.
<…>
После Пима — вот она, та самая жестокость, которую Сэм напевает в своей песне: пережитая с отцом, с братом, переданная Биoну и обобщённая в третьей части Как есть. Это грязь без начала и конца, загрязняющая наше человеческое состояние, но в то же время лежащая в основе нашей пластичности, способности приспосабливаться. Тёплая, влажная, вязкая, связывающая, удерживающая грязь — на одинаковом расстоянии как от сухого холода рассыпающихся песчинок, так и от жидкого огня, циркулирующего в нас с алкоголем.
Подходящее слово-узел, найденное Беккетом: быть человеком — значит отказаться от обесчеловечивания, от отчаяния, распада, утраты принадлежности к человеческому роду (Как есть).
Система всеобщего негативного наслаждения постоянно возвращается в письме Беккета. То, что подтверждено как случившееся, немедленно отрицается автором. Нет, «путешествие» не состоялось; нет, психоанализ не состоялся; нет, творческой революции не было; нет, произведение не породило ничего подлинного; все эти рассказы о путешествии — вымысел. Речь упрямо разрушает нарратив (вариация на тему атаки на связи, которую в то время концептуализировал Бион).
Но в определённые моменты ползущий уже способен думать о своём отрицании, не реализуя его, а обдумывая — как извращённую, но подлинную мысль. Его тело всё ещё лежит горизонтально, но его мысли уже обретают опору. Третья часть Как есть описывает эту бесконечную борьбу между активностью творческого мышления (на службе у влечения к жизни) и активностью разрушительного мышления (на службе у влечения к смерти).
До Пима — это распад, рассеивание, опустошение: бесплодие без истока, ночь без тепла, земля без опоры, бесформенные формы, редкие окаменелости, дюны, убивающие растительность. Ты — прах. Из праха пришёл, в прах уйдёшь. Неопределённость места и времени.
С Пимом — борьба мышц против мышц, воли против воли, сознания против сознания. Осознание страдания, которое можно как испытывать, так и причинять. Обучение жёсткости, жестокости, сопротивлению, стойкости. Борьба со сцепляющей липкостью влечений, сначала открытых в другом, а затем признанных в себе самом.
До Пима человек — песочный замок. С Пимом — поток грязи. Рождение во влажность, сырость, гибкость, движение. Он питается от плаценты. Больше не верит в миражи оазисов — кроме как во снах. Он учится выходить за пределы себя.
Это место — очень конкретное. Человек не рождается где попало.
❤3
(продолжение) Inter urinam et faeces nascimur — мы рождаемся между мочой и калом. Вот где наш исток. Мы никогда не сможем полностью соскоблить с себя ту грязь, которую выделяют «отверстия» женщины. Грязь — по сравнению с песком — гигантский шаг вперёд. Но всё же, это граница нашей длительности. Окончательное возвращение — как возвращение Моллоя в комнату матери, в чрево смерти.
Грязь — метафора основания тела и субъекта-я, метонимия рождения. Вдохновляемый силой этой грязи, Беккет пишет двести страниц своего повествования на одном дыхании. <…> (Фрагмент из Д.Анзье)
Грязь — метафора основания тела и субъекта-я, метонимия рождения. Вдохновляемый силой этой грязи, Беккет пишет двести страниц своего повествования на одном дыхании. <…> (Фрагмент из Д.Анзье)
❤5🙏1
Вожделение
Философ Альфред Норт Уайтхед ввёл понятие prehension (прехензия) как фундаментальный элемент всякого опыта. Акт, посредством которого одна реальность (или актуальное сущее) «схватывает» другую. Это фундаментальная единица опыта, предшествующая мышлению и отражающая способ, каким организм (в том числе психический) включает в себя аспекты других существ.
Никола Абель-Хирш применяет философскую модель Уайтхеда к психоаналитическому пониманию становления сексуального субъекта — в контексте вожделения, Эроса и перверсии. Она вводит понятие «предвосхищённого вожделения» (prehended lust). Это врождённая способность младенца узнавать, переживать и включать свои сексуальные влечения — в контексте реальности, а не фантазии или проекции.
Вожделение - это не просто телесный импульс, а психофизический процесс, который исходит из тела (либидо); схватывается психикой (прехензия); формирует внутренний мир (интеграция с объектами - мать, отец, другие).
Абель-Хирш предполагает, что младенец врождённо способен прехендировать (узнавать) любовь и сексуальность. Эта способность развивается в контакте с родителями: их любовь, забота и телесная близость создают условия для осознания своего вожделения. Исключение из родительской пары (осознание, что «я - не участник их сексуальности») - ключевой момент. Если ребёнок не переживает это, он может считать, что «уже всё имеет», и сексуальность станет насыщенной и замкнутой. Это ведёт к перверсивным формам возбуждения - где объект не «схватывается», а эксплуатируется для возбуждения и бегства от тревоги.
Абель-Хирш предлагает различать удовольствие поиска истины (truth-seeking pleasure), основаное на прехензии и включающее в себя реальный опыт, в том числе фрустрации, тревоги, ограниченности. Ведущее к связыванию, росту, сложности (по Фрейду - функции Эроса).
И удовольствие уклонения от истины (truth-evading pleasure), основаное на возбуждении, избегающее конфликта, реальности, различий. Связаное с перверсией, повтором и поверхностной стимуляцией.
Абель-Хирш пишет: «низменное возбуждение — это следствие не нашей общей с животными природы, но скорее неразборчивого использования объекта для чрезмерного избавления, в том числе ментальной проекции». «...различие между удовольствием поиска истины и удовольствием уклонения от истины: то есть между удовольствием, которое заводит нас дальше в нашу внутреннюю и внешнюю реальность — в том числе в нашу сексуальную реальность — и удовольствием, которое используется для избегания реальности».
Paul Klee
Философ Альфред Норт Уайтхед ввёл понятие prehension (прехензия) как фундаментальный элемент всякого опыта. Акт, посредством которого одна реальность (или актуальное сущее) «схватывает» другую. Это фундаментальная единица опыта, предшествующая мышлению и отражающая способ, каким организм (в том числе психический) включает в себя аспекты других существ.
Никола Абель-Хирш применяет философскую модель Уайтхеда к психоаналитическому пониманию становления сексуального субъекта — в контексте вожделения, Эроса и перверсии. Она вводит понятие «предвосхищённого вожделения» (prehended lust). Это врождённая способность младенца узнавать, переживать и включать свои сексуальные влечения — в контексте реальности, а не фантазии или проекции.
Вожделение - это не просто телесный импульс, а психофизический процесс, который исходит из тела (либидо); схватывается психикой (прехензия); формирует внутренний мир (интеграция с объектами - мать, отец, другие).
Абель-Хирш предполагает, что младенец врождённо способен прехендировать (узнавать) любовь и сексуальность. Эта способность развивается в контакте с родителями: их любовь, забота и телесная близость создают условия для осознания своего вожделения. Исключение из родительской пары (осознание, что «я - не участник их сексуальности») - ключевой момент. Если ребёнок не переживает это, он может считать, что «уже всё имеет», и сексуальность станет насыщенной и замкнутой. Это ведёт к перверсивным формам возбуждения - где объект не «схватывается», а эксплуатируется для возбуждения и бегства от тревоги.
Абель-Хирш предлагает различать удовольствие поиска истины (truth-seeking pleasure), основаное на прехензии и включающее в себя реальный опыт, в том числе фрустрации, тревоги, ограниченности. Ведущее к связыванию, росту, сложности (по Фрейду - функции Эроса).
И удовольствие уклонения от истины (truth-evading pleasure), основаное на возбуждении, избегающее конфликта, реальности, различий. Связаное с перверсией, повтором и поверхностной стимуляцией.
Абель-Хирш пишет: «низменное возбуждение — это следствие не нашей общей с животными природы, но скорее неразборчивого использования объекта для чрезмерного избавления, в том числе ментальной проекции». «...различие между удовольствием поиска истины и удовольствием уклонения от истины: то есть между удовольствием, которое заводит нас дальше в нашу внутреннюю и внешнюю реальность — в том числе в нашу сексуальную реальность — и удовольствием, которое используется для избегания реальности».
Paul Klee
❤6
Психоаналитическая автобиография
Antonio Ciocca обращает внимание как по-разному психоаналитики пишут о своей жизни, он сравнивает «свободные ассоциации» Э.Джонса и У.Биона, размышляя о том, что на самом деле делает Бион, когда он пишет свою автобиографию, и о том, что это такое - написать о себе.
«Джонс описывает множество эпизодов своей богатой приключениями жизни, значимых людей, которых он встречал, драматические события, которые он пережил, некоторые из них беспокоили и его самого, а некоторые были довольно забавными - например, его встреча с полицейским в Мюнхене, который, увидев, как он перепрыгнул через ограду Английского сада, захотел, чтобы он вышел и повторил свои шаги, не ступая по траве. История заканчивается, когда полицейский понимает, что Джонс - просто еще один англичанин, который не пользовался преимуществами немецкой дисциплины (Jones, 1959). В конце книги мы знаем о Джонсе довольно много, но мы не знаем, что он думал и чувствовал, кем он был. Это чисто внешнее знание.
Напротив, читая Биона, мы сразу же оказываемся вовлеченными в его эмоции. Мы не очень хорошо понимаем, что происходит, каковы факты, потому что Бион не говорит нам ясно, но мы чувствуем действительно тревожную близость с ним, его эмоции, даже самые крайние: тревогу, бессмысленность жизни, блоки и чувство чужеродности, которые мучают его. Мы видим его трагический аспект. Его ранний переезд в Англию, добровольное зачисление в 18 лет в Королевский танковый полк во Фландрии, кошмар бессмысленной войны, битва под Амьеном: "Я погиб 8 августа 1918 года на дороге Амьен-Руа" (Grotstein, 2007), проблемы переселения, трагическая смерть его первой жены Бетти Жарден, проблемы в воспитании дочери Парфенопы, у которой он просит прощения в конце мемуаров. Эта близость поистине сверхъестественна. Мы чувствуем, что Бион достиг своей цели - написать о себе (Бион, 1982). "Рисунки, сделанные Нансеном, чтобы показать, как он достиг Северного полюса, не говорят нам, каково это - быть Нансеном, бродящим по пустынной арктической земле, и мы никогда этого не узнаем" (Бион, 1983).
Мы находимся внутри немыслимой и невыносимой катастрофы, и вся его работа и исследования, кажется, приобретают личный и интимный характер: как работает разум и как он может переварить свои кошмары, как он может освободиться и достичь О, пережить О, пережить себя в настоящем моменте».
Antonio Ciocca The late Bion
Витория-Гастейз, Мой город.
Antonio Ciocca обращает внимание как по-разному психоаналитики пишут о своей жизни, он сравнивает «свободные ассоциации» Э.Джонса и У.Биона, размышляя о том, что на самом деле делает Бион, когда он пишет свою автобиографию, и о том, что это такое - написать о себе.
«Джонс описывает множество эпизодов своей богатой приключениями жизни, значимых людей, которых он встречал, драматические события, которые он пережил, некоторые из них беспокоили и его самого, а некоторые были довольно забавными - например, его встреча с полицейским в Мюнхене, который, увидев, как он перепрыгнул через ограду Английского сада, захотел, чтобы он вышел и повторил свои шаги, не ступая по траве. История заканчивается, когда полицейский понимает, что Джонс - просто еще один англичанин, который не пользовался преимуществами немецкой дисциплины (Jones, 1959). В конце книги мы знаем о Джонсе довольно много, но мы не знаем, что он думал и чувствовал, кем он был. Это чисто внешнее знание.
Напротив, читая Биона, мы сразу же оказываемся вовлеченными в его эмоции. Мы не очень хорошо понимаем, что происходит, каковы факты, потому что Бион не говорит нам ясно, но мы чувствуем действительно тревожную близость с ним, его эмоции, даже самые крайние: тревогу, бессмысленность жизни, блоки и чувство чужеродности, которые мучают его. Мы видим его трагический аспект. Его ранний переезд в Англию, добровольное зачисление в 18 лет в Королевский танковый полк во Фландрии, кошмар бессмысленной войны, битва под Амьеном: "Я погиб 8 августа 1918 года на дороге Амьен-Руа" (Grotstein, 2007), проблемы переселения, трагическая смерть его первой жены Бетти Жарден, проблемы в воспитании дочери Парфенопы, у которой он просит прощения в конце мемуаров. Эта близость поистине сверхъестественна. Мы чувствуем, что Бион достиг своей цели - написать о себе (Бион, 1982). "Рисунки, сделанные Нансеном, чтобы показать, как он достиг Северного полюса, не говорят нам, каково это - быть Нансеном, бродящим по пустынной арктической земле, и мы никогда этого не узнаем" (Бион, 1983).
Мы находимся внутри немыслимой и невыносимой катастрофы, и вся его работа и исследования, кажется, приобретают личный и интимный характер: как работает разум и как он может переварить свои кошмары, как он может освободиться и достичь О, пережить О, пережить себя в настоящем моменте».
Antonio Ciocca The late Bion
Витория-Гастейз, Мой город.
❤3
О месте философской перспективы и драматургической практики в психоанализе: размышления Криса Моусона
К. Моусон пишет: «Эпистемология, лежащая в основе использования Бионом термина "негативная способность", стала частью моей повседневной работы, как и способность использовать драматургическую концепцию "делать странным привычное". Различие между онтологическим и онтическим, уходящее корнями в феноменологическую философию Хайдеггера, также стало неотъемлемой частью моей личной эпистемологии».
Как замечает Моусон, Dasein-аналитическая перспектива способствует сдвигу в аналитической установке, которая в клинической ситуации отдает приоритет способам бытия, а не состояниям ума, что позволяет сделать явным тот аспект отношений, который может оставаться скрытым в аналитической работе.
Почему психоаналитику может быть полезна философия:
«Понимание ключевых принципов эпистемологии, наряду с основными принципами структурной лингвистики, может помочь аналитику осознать подводные камни овеществления наших концептуальных "карт", другими словами, ошибку, когда идеи рассматриваются как идентичные с территорией, которую они стремятся описать».
«Мышление моделями имеет огромные преимущества для нас как вида, поскольку представляет непознаваемый мир в форме, в которой мы можем найти себя и с которой мы можем взаимодействовать».
Именно для того, чтобы отучить нас от этого повседневного, эффективного, но обобщенного вида наблюдения, Фрейд рекомендовал нам "просто слушать", а не "слушать для".
«Мы можем уделять больше внимания сохраненным образам и представлениям о другом, чем быть открытыми для свежего восприятия реального человека, который находится там, прямо перед нами… именно нормальная, привычная работа нашего собственного разума формирует препятствие между нами и нашим пациентом, как следствие того внимания, как оно обычно работает в повседневном мире - функция, которая, как отмечал Фрейд, встречает явления на полпути».
Делать странное привычным:
В природе психических защит - организовываться таким образом, чтобы сделать странное привычным.
Делать странным привычное - «развить в себе тот отрешенный взгляд, с которым великий Галилей наблюдал за качающейся люстрой»:
«Требование принять наивную открытость для наблюдения за явлениями было описано Брехтом в следующем сравнении с ученым Галилеем:
Чтобы перейти от общего пассивного принятия к соответствующему состоянию подозрительного исследования, нужно развить в себе тот отрешенный взгляд, с которым великий Галилей наблюдал за качающейся люстрой. Он был поражен этим движением маятника, как будто не ожидал его и не мог понять его возникновения, и это позволило ему прийти к правилам, по которым оно происходит.
Вот взгляд, обескураживающий, но плодотворный, который театр должен вызывать своими представлениями о социальной жизни людей. Он должен поражать свою публику, и этого можно достичь с помощью техники отчуждения привычного».
Различие между знанием о психоанализе и проживанием аналитических отношений одинаково применимо к аналитику и пациенту.
Речь идет о том, как перейти от "знания" "феноменов" к "бытию" того, что является "реальным". ". . . . Возможно ли посредством психоаналитической интерпретации осуществить переход от знания феноменов реального Я к тому, чтобы быть реальным Я?"
(Bion)
BODY AND SOUL, ANTONY GORMLEY, 1990
К. Моусон пишет: «Эпистемология, лежащая в основе использования Бионом термина "негативная способность", стала частью моей повседневной работы, как и способность использовать драматургическую концепцию "делать странным привычное". Различие между онтологическим и онтическим, уходящее корнями в феноменологическую философию Хайдеггера, также стало неотъемлемой частью моей личной эпистемологии».
Как замечает Моусон, Dasein-аналитическая перспектива способствует сдвигу в аналитической установке, которая в клинической ситуации отдает приоритет способам бытия, а не состояниям ума, что позволяет сделать явным тот аспект отношений, который может оставаться скрытым в аналитической работе.
Почему психоаналитику может быть полезна философия:
«Понимание ключевых принципов эпистемологии, наряду с основными принципами структурной лингвистики, может помочь аналитику осознать подводные камни овеществления наших концептуальных "карт", другими словами, ошибку, когда идеи рассматриваются как идентичные с территорией, которую они стремятся описать».
«Мышление моделями имеет огромные преимущества для нас как вида, поскольку представляет непознаваемый мир в форме, в которой мы можем найти себя и с которой мы можем взаимодействовать».
Именно для того, чтобы отучить нас от этого повседневного, эффективного, но обобщенного вида наблюдения, Фрейд рекомендовал нам "просто слушать", а не "слушать для".
«Мы можем уделять больше внимания сохраненным образам и представлениям о другом, чем быть открытыми для свежего восприятия реального человека, который находится там, прямо перед нами… именно нормальная, привычная работа нашего собственного разума формирует препятствие между нами и нашим пациентом, как следствие того внимания, как оно обычно работает в повседневном мире - функция, которая, как отмечал Фрейд, встречает явления на полпути».
Делать странное привычным:
В природе психических защит - организовываться таким образом, чтобы сделать странное привычным.
Делать странным привычное - «развить в себе тот отрешенный взгляд, с которым великий Галилей наблюдал за качающейся люстрой»:
«Требование принять наивную открытость для наблюдения за явлениями было описано Брехтом в следующем сравнении с ученым Галилеем:
Чтобы перейти от общего пассивного принятия к соответствующему состоянию подозрительного исследования, нужно развить в себе тот отрешенный взгляд, с которым великий Галилей наблюдал за качающейся люстрой. Он был поражен этим движением маятника, как будто не ожидал его и не мог понять его возникновения, и это позволило ему прийти к правилам, по которым оно происходит.
Вот взгляд, обескураживающий, но плодотворный, который театр должен вызывать своими представлениями о социальной жизни людей. Он должен поражать свою публику, и этого можно достичь с помощью техники отчуждения привычного».
Различие между знанием о психоанализе и проживанием аналитических отношений одинаково применимо к аналитику и пациенту.
Речь идет о том, как перейти от "знания" "феноменов" к "бытию" того, что является "реальным". ". . . . Возможно ли посредством психоаналитической интерпретации осуществить переход от знания феноменов реального Я к тому, чтобы быть реальным Я?"
(Bion)
BODY AND SOUL, ANTONY GORMLEY, 1990
👍5🔥1
Инес Содре рассматривает особую форму патологического мечтания.
Пациентка И.Содре часами погружается в «непрерывный рассказ», романтическую грёзу с бесконечно отсроченной кульминацией. Содре подчёркивает: содержание грёзы переменчиво, но несущественно; решающее значение имеет сама гипнотическая активность. В кабинете возникает особая атмосфера: поверхностно царит тишина, но аналитик переживает собственную «обезжизненность»; именно это обессиленное контрпереносное чувство становится главным клиническим признаком расщепления. Фобическое избегание зрительного контакта с аналитиком направлено на удержание романтического взгляда с идеализированным объектом «на другой стороне» расщепления. Зависимость от грёзы здесь аналогична зависимости от психотропного вещества: она подкрепляется мгновенным снижением тревоги, но разрушает символическую функцию, обрекая на внутреннюю аноксию (удушье).
Теоретически Содре связывает «почти-жизнь» с механизмом disavowal в фрейдовском смысле — «искусного» решения, позволяющего двум взаимоисключающим состояниям сосуществовать, не вступая в конфликт. Расщепление здесь отличается от вытеснения: вместо давления вытесненного материала возникает параллельная, самодостаточная квазиреальность, где субъект переживает себя всесильным режиссёром, а реальный объект по необходимости обесценен.
Симптом функционирует как замкнутый цикл саморегуляции и не поддаётся интерпретациям, пока аналитик не обозначит сам факт отсутствия контакта как главную проблему. Терапевтическая стратегия, которую выводит Содре, исходит из необходимости «проявления пустоты»: аналитик должен выдержать собственное ощущение несуществования и перевести его в интервенции, фиксирующие диссоциативный уход «здесь-и-сейчас». Лишь когда пациентка начинает замечать, что каждая пауза превращается в тоннель к фантазийному объекту, а живой аналитик делается призраком, возникает шанс на минимальное сближение двух параллельных реальностей. Постепенному размыканию этого цикла помогает контрпереносная уязвимость аналитика: признавая свою «невидимость» как факт здесь-и-сейчас, он делает разрушительную проекцию различимой и тем самым переводит её из режима «естественной среды обитания» в режим психического события.
И.Содре уточняет понятие патологического мечтания как не просто «визуальные грёзы», а функционирования фантазии в качестве самоподдерживающего «наркотического» вещества, уничтожающего различие между желанием и его удовлетворением. Содре полагает, что исходным ядром данной патологии является дефицит раннего узнавания-любви: внутренняя сцена создаётся, чтобы симулировать взгляд, который ребёнок не встретил. Отсюда «аддиктивность»: как только реальный объект приближается, возникает угроза разоблачения фальшивого рая, и психика вновь отступает в почти-жизни.
Аналитик, сталкивающийся с подобной «почти-жизнью», должен быть готов работать сначала с самой тканью отсутствия, лишь затем — с расщеплёнными объектными отношениями и, в финале, с медленно появляющейся способностью пациента допустить реальное присутствие живого, а не фантазийного, другого.
❤6🔥2
Марго Уэделл о смысле как возможном, Бионе и Мельтцере
"Отчасти путаница с термином «meaning» (смысл/значение) в психоаналитическом поле, в отличие от, скажем, лингвистического, философского или литературного, заключается в том, что более обычное его использование, как в выражении «это значит то-то» («this means that»), совершенно противоположно тому, что пытались постичь Бион и Мельтцер.
Бион, Мельтцер и другие были фундаментально заинтересованы в зарождении, началах смысла в бессознательных процессах, лежащих в основании того, что мы можем видеть, знать или осознанно символизировать, и делающих это возможным. Фернандо Риоло (Riolo, 2007) выразил это совершенно четко: «В этой теории работа анализа понимается как процесс не только расшифровки символов, раскрытия уже существующих бессознательных смыслов, но также производства символов — процесса порождения мыслей и наделения смыслом переживаний, которые никогда не были осознаваемыми и никогда не вытеснялись, поскольку никогда не “мыслились”".
"Согласно ходу рассуждений Биона, «смысл» занимает гораздо более внутреннюю позицию. Чтобы началось производство такого рода смысла, следует постулировать, что должен происходить процесс взаимодействия, по крайней мере некоторое время, посредством которого младенец или человек любого возраста может получить возможность установить контакт с эмоциональными, даже страстными переживаниями, с которыми он сталкивается, и начать в них разбираться."
Waddell, M. (2013) Reflection on “meaning” and “meaninglessness” in pos-Kleinian thought.
"Отчасти путаница с термином «meaning» (смысл/значение) в психоаналитическом поле, в отличие от, скажем, лингвистического, философского или литературного, заключается в том, что более обычное его использование, как в выражении «это значит то-то» («this means that»), совершенно противоположно тому, что пытались постичь Бион и Мельтцер.
Бион, Мельтцер и другие были фундаментально заинтересованы в зарождении, началах смысла в бессознательных процессах, лежащих в основании того, что мы можем видеть, знать или осознанно символизировать, и делающих это возможным. Фернандо Риоло (Riolo, 2007) выразил это совершенно четко: «В этой теории работа анализа понимается как процесс не только расшифровки символов, раскрытия уже существующих бессознательных смыслов, но также производства символов — процесса порождения мыслей и наделения смыслом переживаний, которые никогда не были осознаваемыми и никогда не вытеснялись, поскольку никогда не “мыслились”".
"Согласно ходу рассуждений Биона, «смысл» занимает гораздо более внутреннюю позицию. Чтобы началось производство такого рода смысла, следует постулировать, что должен происходить процесс взаимодействия, по крайней мере некоторое время, посредством которого младенец или человек любого возраста может получить возможность установить контакт с эмоциональными, даже страстными переживаниями, с которыми он сталкивается, и начать в них разбираться."
Waddell, M. (2013) Reflection on “meaning” and “meaninglessness” in pos-Kleinian thought.
🔥5
#Мельтер #эстетическийконфликт
"Именно этот момент, когда обычная прекрасная преданная мать держит своего обычного прекрасного младенца и они теряются в эстетическом воздействии друг друга, я хочу установить во всей его силе — и всем его послеобразе боли",
"... конфликт о присутствующем объекте предшествует по значимости множеству тревог об отсутствующем объекте".
Барбара Хепуор, Мать и ребенок, 1934, Мрамор
"Именно этот момент, когда обычная прекрасная преданная мать держит своего обычного прекрасного младенца и они теряются в эстетическом воздействии друг друга, я хочу установить во всей его силе — и всем его послеобразе боли",
"... конфликт о присутствующем объекте предшествует по значимости множеству тревог об отсутствующем объекте".
Барбара Хепуор, Мать и ребенок, 1934, Мрамор
❤3
Приглашаю в ридинг-группу по освоению кляйнианского и пост-кляйнианского мышления.
Первый блок будет посвящен знакомству с психоаналитиком Ханной Сигал
Ханна Сигал – британский психоаналитик, первый комментатор идей М.Кляйн и самобытный мыслитель. Ясность и структурированность психоаналитического мышления Х.Сигал делает знакомство с ее творчеством большим подспорьем в формировании психоаналитической идентичности.
Мы обратимся к таким темам, как:
- модель психического функционирования и психоаналитический процесс;
- символизм
- маниакальная репарация
- психоаналитическая техника и др.
Группа начнет работать по мере наполнения по средам 10.00-11.30 Мск.
Как правило, теоретические идеи вызывают воспоминания о клинических виньетках, поэтому теория будет сочетаться с обсуждением клинических примеров, как авторов статей, так и участников группы.
Ведущая: Борисова Диана, кандидат наук в области гуманитарного знания, психоаналитический психотерапевт. Участница теоретико-супервизионной программы Melanie Klein Trust.
О своем желании участвовать можно сообщить, написав на почту или по телефону:
borisova33d@gmail.com
+79185861812 (WhatsApp, Телеграм)
Стоимость одного семинара 1,800 р., с оплатой пропусков.
Первый блок будет посвящен знакомству с психоаналитиком Ханной Сигал
Ханна Сигал – британский психоаналитик, первый комментатор идей М.Кляйн и самобытный мыслитель. Ясность и структурированность психоаналитического мышления Х.Сигал делает знакомство с ее творчеством большим подспорьем в формировании психоаналитической идентичности.
Мы обратимся к таким темам, как:
- модель психического функционирования и психоаналитический процесс;
- символизм
- маниакальная репарация
- психоаналитическая техника и др.
Группа начнет работать по мере наполнения по средам 10.00-11.30 Мск.
Как правило, теоретические идеи вызывают воспоминания о клинических виньетках, поэтому теория будет сочетаться с обсуждением клинических примеров, как авторов статей, так и участников группы.
Ведущая: Борисова Диана, кандидат наук в области гуманитарного знания, психоаналитический психотерапевт. Участница теоретико-супервизионной программы Melanie Klein Trust.
О своем желании участвовать можно сообщить, написав на почту или по телефону:
borisova33d@gmail.com
+79185861812 (WhatsApp, Телеграм)
Стоимость одного семинара 1,800 р., с оплатой пропусков.
👍2
Приглашаем вас на III ежегодную конференцию выпускников магистерской программы Московского Института Психоанализа
«Прикладной психоанализ и психоаналитическое консультирование»
28 июня 2025 года
10.00 - 17.00
Подробности и регистрация:
https://inpsycho.ru/lecture_hall/1062 https://inpsycho.ru/lecture_hall/1062
«Прикладной психоанализ и психоаналитическое консультирование»
28 июня 2025 года
10.00 - 17.00
Подробности и регистрация:
https://inpsycho.ru/lecture_hall/1062 https://inpsycho.ru/lecture_hall/1062
inpsycho.ru
III ежегодная конференция выпускников магистерской программы «Прикладной психоанализ и психоаналитическое консультирование» 28…
III ежегодная конференция выпускников магистерской программы «Прикладной психоанализ и психоаналитическое консультирование»Лекторий Московского института психоанализа. Лекции и мастер-классы по психологии от ведущих экспертов.
❤1
Р.Уолхайм об ограничениях патографического
подхода в прикладных исследованиях: "Теперь мы понимаем, что, пожалуй, величайшее открытие Фрейда — а из него, в частности, вытекает наша убеждённость в значимости бессознательного для любой биографии — состояло в том, что для понимания человеческих поступков важны не просто факты жизни человека — где он родился, как его воспитывали, кто были его родители, какими они были, какие чувственные переживания выпадали ему и в каком возрасте; существенно то, как он эти факты пережил: какие фантазии их охватили, через какие образы они на него воздействовали. (Мы знаем, что даже ребёнок с самыми мягкими и терпимыми родителями способен вобрать в себя жёсткое, беспощадное супер-эго.) Нам нужно знать не столько биографию человека, сколько её субъективную структуру. И трудно представить себе, как это можно извлечь в пригодном виде вне самого процесса анализа".
подхода в прикладных исследованиях: "Теперь мы понимаем, что, пожалуй, величайшее открытие Фрейда — а из него, в частности, вытекает наша убеждённость в значимости бессознательного для любой биографии — состояло в том, что для понимания человеческих поступков важны не просто факты жизни человека — где он родился, как его воспитывали, кто были его родители, какими они были, какие чувственные переживания выпадали ему и в каком возрасте; существенно то, как он эти факты пережил: какие фантазии их охватили, через какие образы они на него воздействовали. (Мы знаем, что даже ребёнок с самыми мягкими и терпимыми родителями способен вобрать в себя жёсткое, беспощадное супер-эго.) Нам нужно знать не столько биографию человека, сколько её субъективную структуру. И трудно представить себе, как это можно извлечь в пригодном виде вне самого процесса анализа".
❤2