Контекст: международный женский день изначально крутился вокруг борьбы за женские права (небезосновательно, к слову).

Однако "борьба полов" присутствовала всегда и везде в той или иной форме. Так или иначе, речь идет о границе, линии разграничения и в какой-то степени разделения на "свой/чужой" (даже в рамках одного сообщества/общества).

Вот это разделение на "свой/чужой" у людей может проходить по совершенно "рандомным" признакам (хотя и со своими закономерностями).

Половая принадлежность вполне может попасть в категорию, по которой происходит разделение: на этом-то основании дальше может определяться, что представителю этого пола можно/нельзя/должно.

Вместе с тем большую роль в дифференциации "свой/чужой" играют повадки. Например, язык, диалект, социолект и всякое такое.

Мы не только можем разделять внешность на "женскую" или "мужскую", но также можем разделять повадки на "женские" и "мужские". Речь здесь не о биологической заданности (хотя она роляет фундаментально), а об эмпирически обусловленной модификации: проще говоря, есть культура, ее шаблоны и ее сценарии.

И вот женские повадки (как и мужские) могут обрастать мифами и городскими легендами культурно. Это называют стереотипами.

Здесь-то мы и подходим к самому главному: каково различие в способностях мужчин и женщин в психотерапевтической работе?

А ни каково.

С праздником, дорогие мои! :)

О чём пойдет речь? О факторах, от которых зависит результат и эффективность психотерапии.

В каком контексте? В сети много мнений на этот счет, и большинство, к сожалению, виснут в абстракциях, которые мало на чём основаны.

Что мы будем понимать под ядром психотерапии? Реконсолидацию патогенных узлов памяти. На практике это предполагает, что человек отказывает от "отвлекающего" способа модуляции своих аффективных потребностей и переходит к более точным и надежным способам их удовлетворения.

По какому принципу мы будем выделять факторы? По функциональным сетям психического аппарата. В первую очередь, нас интересует психический аппарат пациента/клиента. Именно в нем происходят изменения и именно посредством его работы эти изменения достигаются.

Сколько факторов нам достаточно, чтобы выстраивать хоть какие-то прогнозы? Ограничимся пока 6-ю факторами: 1 фундаментальный и 5 относительно "периферических".

ПЕРВЫЙ ФАКТОР: Механизм психопатологии. От механизма психопатологии зависит, что мы может сделать, что мы будем делать и чего мы делать точно не будем.

Психический аппарат — это единство функциональных сетей. Сеть может быть разрушена деструктивным воздействием (здесь реабилитация в рамках нейропластичности). Сеть может оказаться под влиянием метаболического сбоя (здесь медикаментозное лечение). Сеть может быть конституционально деформирована (здесь только компенсация в пределах возможного). Сеть может быть расстроена (здесь наличие патогенных узлов памяти, которые и требуют реконсолидации).

ВТОРОЙ ФАКТОР: Ведущее аффективное состояние. Если пациента "затапливает" аффектом, то он (а) может быть мало доступен для переработки патогенных узлов памяти и (б) может быть вообще не в состоянии прийти. Здесь важную роль играет медикаментозная помощь.

ТРЕТИЙ ФАКТОР: Актуальное положение в мире. В какой среде пациент живет? Это может быть поддерживающая среда; это может быть враждебная среда; это может быть нейтральная среда.

ЧЕТВЕРТЫЙ ФАКТОР: Индивидуальный опыт. Это то, что есть и чего нет в долговременной памяти. Здесь мы говорим о стагнации (дефицит опыта) и регрессии (опыт есть, но не задействуется). В первом случае требуется умеренное обучение. Во втором — восстановление.

ПЯТЫЙ ФАКТОР: Уровень рефлексивности. Человек действует, но не осмысляет свою деятельность (минимум рефлексивности). Человек действует и только затем осмысляет (что-то среднее). Человек сначала думает и только затем действует (очень хорошо!).

ШЕСТОЙ ФАКТОР: Актуальный перенос. Это вопрос доверия/недоверия, которое автоматически реализуется в отношениях со специалистом. Здесь важные данные дает теория привязанности: она формируется от полугода. И это в "чистых" условиях, т.е. у младенцев. Взрослый, с опытом недоверительных отношений, будет прочно сидеть в режиме обороны.

Есть пример работы факторов? Берем случай Паудер/Джинкс из Arcane. Механизм психопатологии — психическая травма на фоне расстройства привязанности. Ведущее аффективное состояние — тяжелая перегрузка с аварийными (импульсивными) "сбросами". Актуальное положение в мире — преступное сообщество с потерей центральной и периферических опорных фигур. Индивидуальны опыт — регрессия к более "инфантильным" уровням функционирования (это плюс, на самом деле). Уровень рефлексивности — скорее минимальный: импульсивные действия, практически никакого контроля до достижения полного истощения. Актуальный перенос — сказать сложно, но ближайший прогноз на основании предыдущих пунктов — это недоверие с тенденцией грубо прерывать взаимодействие.

Какой прогноз? Это не "коррекция". Это — реабилитация после (а) травмы и (б) лет ее игнорирования. Это, друзья мои, годы работы.

Будет результат? Если заниматься проблемой вдумчиво и терпеливо — да.

Память — это не просто "хранилище данных": это набор модифицированных функциональных сетей, которыми психический аппарат модулирует возбуждения.

Эти возбуждения относятся к состояниям готовности действовать в определенном направлении для получения приспособительного результата.

Следовательно, если психический аппарат "закрепляет" (консолидирует) какой-либо узел памяти, то этот узел каким-либо образом модулирует возбуждения.

С точки зрения метапсихологии, он снижает количество свободной энергии.

С точки зрения психофизиологии, он минимизирует рассогласование.

С точки зрения вычислительной нейробиологии, он устраняет ошибку предсказания.

Большинство узлов памяти, консолидированных как "долговременная память", являются относительно стабильными. Это принцип постоянства: психический аппарат автоматизировал способ минимизации свободной энергии/рассогласования/ошибки.

Стабильный узел памяти в меньшей степени склонен к переобучению (реконсолидации), но в большей степени предрасположено к воспроизведению (реактивации).

Как правило патогенные узлы памяти (патологические функциональные сети) являются постоянными и устойчиво воспроизводимыми. Открытое психоанализом сопротивление в терапии в первую очередь связано со стабильностью патогенного узла, попытка реконсолидации которого естественным образом встречает сопротивление.

Логика проста: если что-то "ушло" в долговременную память, то это работает и трогать "не надо". Даже если кажется, что привычный шаблон больше создает проблем, чем решает, у него есть выгоды.

Почему? Потому что нам важно понимать, что психический аппарат — это едва ли не центральный регулятор гомеостаза. Он попросту по природе своей не может автоматизировать то, что ведет к росту свободной энергии: в противном случае начнет работать чистая физика — энтропия и распад системы.

Другое дело, что автоматизированный механизм минимизации свободной энергии может быть не самым оптимальным. Но он работает: криво, не очень точно, но хоть как-то удерживает в допустимых значениях гомеостаза.

Реконсолидация автоматизированного узла не может происходить мгновенно и быстро. При психоневрозе может происходить множество повторяющихся проб с отказом: долго автоматизировалось и теперь долго реконсолидируется. При психотравме часто происходит разовая акция: быстро автоматизируется, но теперь долго реконсолидируется.

Единственный путь обновления — это устойчивый сигнал ошибки: рассогласование между ожидаемым и получаемым. Недостаточно одного подхода: чтобы рассогласовать стабильный узел памяти, его нужно перевести в режим "хронической ошибки".

Есть мнение, что поведенческая система привязанности ассоциируется с потребностью в безопасности.

Если приглядеться, то ребенок (как и любое иное млекопитающее) достаточно бурно реагирует на отсутствие опекающей фигуры.

Однако есть существенная разница между т.н. "сепарационной тревогой" и испугом.

Кажется логичным, что близость ребенка к опорной фигуре увеличивает степень безопасности ребенка: сам он не справится с воздействиями внешней среды и воздействиями внутренней среды (потребности), поэтому ему безопаснее будет находиться с тем, кто всё это порешает.

Проблема возникает, когда самостоятельность ребенка достигает пика (он уже достаточно взрослый), но "сепарационная тревога" возникает при первой угрозе потери значимого объекта.

Если заглянуть "под капот", то можно обнаружить, что "система привязанности" и "система безопасности" являются разными сетями головного мозга, а их метаболизм опосредуется почти непересекающимися элементами.

Иными словами, на уровне биологии вида — это разные функциональные системы, заточенные под совершенно разные ситуации.

Система привязанности располагается от передней поясной извилины / переднего таламуса к ядру ложа терминальной полоски (BNST) / вентральной перегородки к средней и дорсомедиальному таламусу и далее к дорсальному преоптическому гипоталамусу и более дорсальному околоводопроводному серому веществу (PAG) близко к контурам физической боли.

Система "безопасности" располагается от центральной и латеральной миндалины к медиальному гипоталамусу и далее к дорсальному околоводопроводному серому веществу (PAG) и каудальному понтинному ретикулярному ядру.

Это значит, что потребность в близости со значимой фигурой и потребность в безопасности от опасного же объекта — самостоятельные явления.

Очевидно, что маленький ребенок не может устранить опасный объект, если он оказался в поле его видимости. Поэтому закономерно, что система привязанности будет активно призывать опорную фигуру, чтобы она решила эту проблему.

Устранение опасности совершенно не будет значит, что потребность в близости утолена. Как раз утоление потребности в близости часто делает доступными для реализации другие потребности: в поисково-исследовательскую и игровую, которые вполне могут приводит к встрече с опасным объектом.

Более того, опасность может исходить из объекта привязанности: несмотря на это привязанность путем различных компромиссных ухищрений сохраняется ради нее самой, несмотря на опасность.

Психотерапия Джинкс?! Что-о-о-о?

Давайте коротко и примерно (учитывая все условности и относительность).

Что у нас есть? Психическая травма в системе привязанности.

Влечение: "Я хочу близости с мамой/сестрой / хочу вернуть маму/сестру".
Конфликт: "Но она покинула / бросила меня".
Компромисс: "Поэтому я буду сближаться / отдаляться / провоцировать".

Компромиссное образование проявляет себя как поведенчески (через действия в отношении опорной фигуры), так и психотически (в основном галлюцинации).

Какая у нас цель? Вот прям реконсолидировать патогенный узел памяти.

Во-первых, активное влечение никуда не делось, а было вытеснено: это значит, что теперь оно не допускается ни до мышления, ни до действия.

Во-вторых, опыт конфликта образовал устойчивую предикцию типа "меня бросят".

В-третьих, это уравновешивается стратегией сближения/отдаления и в случае срыва ее работы — психотическими "замещениями реальности".

Как быть? Соблюсти работу 5 общих факторов: вот они — эмпирически проверенные "действующие вещества" терапии.

Во-первых, нам нужно установить доверительные / надежные / безопасные отношения: идет от недоверия к доверию.

Во-вторых, нам нужно усилить мотивацию касательно изменений и ожиданий от совместной работы: идем от отчаяния к уверенности.

В-третьих, обеспечиваем корректирующий опыт: вот то, что не осмысляется или осмысляется через "нерелевантные" шаблоны, преобразуется в полезную когнитивную переработку.

В-четвертых, достигаем инсайта, или адекватного понимания сути проблемы и способов ее решения: иными словами, движемся от непонимания к пониманию.

Наконец, в-пятых, подкрепляем самоэффективность: движемся от "не могу / не умею" к "могу / умею / применяю".

Как соблюсти работу этих факторов? Все техники сводятся к двум категориям: абстиненция (воздержание) и рекогитация (переосмысление).

Например, в факторе "терапевтические отношения" вопрос крутится вокруг доверия/недоверия. Нам нужно доверие, но она вряд ли будет доверять после травмы привязанности. Что у нее в устойчивой предикции? "Меня бросят". Этого она ожидает автоматом и вряд ли хоть как-то рефлексирует.

Что дает абстиненция? Спец своими действиями не подтверждает этого ожидания: то есть не бросает, не отвергает, не отталкивает. Автоматизированное ожидание не будет сбываться: это будет выдавать "сигнал ошибки".

Что даст рекогитация? Вот когда она будет доступна для обсуждения, то можно будет, например, заметить поверхностно: "Возможно, тебе кажется, что я могу тебя отвергнуть". Принимает? Отлично. Можно развить: "Похоже, что после того случая тебе кажется, что все значимые для тебя люди хотят тебя бросить". Это — "подсветить" перенос: опыт, полученный в одной ситуации, автоматом переносится на субъективно похожую.

А вот для чего нам это? Дифференциация: отличить шаблон, пригодный для одного объекта, от шаблона, который годится для другого. Без сверх-обобщений.

В общем и целом, для переработки патогенного опыта мы будем (постепенно, деликатно, экологично) делать три вещи: воспроизводить (реактивация узлов памяти), прорабатывать (рассогласование и реконсолидация) и применять (интеграция переработанного опыта в жизнедяетельности).

В идеале нам нужно, чтобы она отказалась от компромиссного (симптоматического) способа "удовлетворения" потребности в близости и отыскала более точный и более надежный способ получать то, что она биологически должна получать.

Вот примерно, кратко и "на пальцах".

Понятие о мазохизме несколько размыто.

Однако клинические и культурные наблюдения не позволяют унифицировать мазохизм как строго единственный механизм, который модулирует одну конкретную потребность.

По всей видимости, мы можем говорить о многообразии мазохистических механизмов.

Один из таких, похоже, модулирует работу системы игра (PLAY) по Панксеппу. Система игры является врожденной биологической структурой, работа которой у млекопитающих начинает проявляться в детском возрасте и проявляет себя в виде шуточной борьбы. В зависимости от вида преобладает некий специфический набор игр: в основном это догонялки, прятки, засадки и более сложные социальные формы имитации взрослых ролей у антропосов.

Неврологически система игра располагается от парафасциального/центромедианного, дорсомедиального и заднего таламуса к проекциям в околоводопроводное серое вещество (PAG). Нейрохимически ее работа опосредуется эндогенными опиоидами, ацетилхолином и эндогенными каннабиноидами.

У людей как социальных сущностей поведенчески система игра крутится вокруг иерархии: своего рода извечный вопрос "Кто есть кто в зоопарке?".

В человеческих сообществах, где большую роль играют знаковые системы, иерархия может устанавливаться по совершенно разным признакам: от примитивных телесных до абстрактных символических.

В культурах, в которых присутствует укоренившийся и ценностно-рационализированный уровень насилия, мазохизм может использоваться как форма иерархии: по сути, более высокое положение в том или ином сообществе получает тот, кто страдал и страдает больше остальных.

Иными словами, "я выше/больше тебя, потому что моё страдание выше/больше твоего страдания, а потому я победил, а ты проиграл". Отсюда вы можете предельно часто встречаться с шаблонным откликом на ситуацию, в которой вы выражаете вслух свою проблему: тогда вы слышите что-то вроде "П-ф-ф-ф, вот нас-то в своё время драли так, что мы кровью ссали!".

Обратите внимание, что откровенно травматический опыт издевательств и ничем не тормозимого насилия возносится в статус атрибута высокого статуса.

На самом-то деле в этом нет ничего весёлого: когда культура нормализует физическое или психическое насилие над субъектом, который по самой своей социальной природе зависим от социального сообщества, организующего себя вокруг антисоциальных установок, он попросту не может никуда деться.

Иными словами, он не может удалиться от опасного объекта и не может удалить этот опасный объект. Единственное, что ему остается, это воспринимать акт разрушительного насилия в отношении него как благодать, любовь, внимание, вклад и закалка.

По сути, преобладание мазохистической иерархии в обществе может быть признаком запредельного уровня насилия в обществе: не обязательно строго физического, это вполне себе может быть психологическое насилие, основанное на подавлении, издевательствах и унижениях.

В таком случае даже социальные институты и все процедуры, протекающие в этих институтах, могут быть организованы вокруг морального насилия, которое становится маркером свой/чужой.

Здесь уместно провести аналогию: если в рамках отдельного индивида мы можем наблюдать самоповреждающее поведение, то этот же принцип можно перенести на целое сообщество. Следовательно, уместно говорить о самоповрежающемся обществе.

Собственно, такую практику мы нередком можем наблюдать при описании диких или первобытных сообществ, где акты шрамирования (повреждение кожи, выбивания зубов, отсечения конечностей), а также акты психического слома (издевательства, унижения, психотравматизация и т.п.) применялись человеческими сообществами как акты инициации, или обряды перехода.

И вот опять.

Новый метаобзор нейробиологии сновидений с упором на нейроанатомию: "The neuropsychoanalysis of dreams: a meta-review focusing on neuroanatomy" за авторством Jette Borawski и целого взвода коллег.

Коротенько о том, как сновидения понимал Фрейд.

Основная задача психического аппарата — минимизировать свободную энергию. Свободную энергию постоянно генерируют аффективные структуры (потребности). Это нужно для того, чтобы взаимодействовать с внешней средой. Иначе в физическом мире, полном энтропии, нам не жить: там мы поддерживаем постоянство (сиречь гомеостаз).

Когда мы засыпаем, аффективные структуры (Фрейд называл это Оно, или Ид) продолжают генерировать возбуждения: то есть потребность действовать в мире и получать ожидаемый/желаемый результат не только сохраняется, а постоянно возрастает (ведь мы во сне не действуем).

Во время сна моторный конец психического аппарата выключен (что подтверждают данные нейробиологии): это значит, что мы не можем действовать. Вместе с тем когнитивная часть психического аппарата также "угнетена": мы не то что особо думаем в сновидении, не проверяем реальность и не проводим никаких уточнение (типа, а как мне сновидческая фантазия на тему полового акта поможет в реальности с этим вопросом?).

Психическому аппарату как-то надо сохранять состояние сна. Как можно снизить свободную энергию, которая автоматически шурует из генератора (Ид, Оно, или аффективной системы)? Получить удовлетворяющий результат: хочу/ожидаю получить "а" — получаю желаемое/ожидаемое "а" в полном или частичном эквиваленте.

Как психический аппарат понимает, что нужный результат достигнут? Через восприятие. Именно в области восприятия сновидения начинают свою работу: мы просто галлюцинируем, получая желаемое/ожидаемое. При этом не всегда работа сновидения может быть успешной: мы можем проснуться, когда во сне нас за ягодичку схватит страшная погань.

Что мы видим из множества исследований нейроанатомии мозга во время сновидений?

Мозг гиперэмоционален во время сновидения. При этом работа мозга пациентов с галлюцинаторными психозами крайне похожа на работу мозга здоровых людей во время сновидений.

Во-первых, большую активацию получает миндалевидное тело: это аффективная составляющая нейроанатомии мозга.

Во-вторых, возбуждения от него распространяется на гиппокамп: а это мнемическая составляющая нейроанатомии мозга.

В-третьих, значительную роль здесь играет префронтальная кора: и вот это уже неплохо так завязано на вытесняющую (тормозящую) функцию. Вспоминаем "цензуру сновидения".

Проще говоря, аффективная система генерирует возбуждение, оное нагружает имеющиеся и связанные с этой системой узлы памяти, а префронтальная кора сокращает степени свободы этих систем, что и приводит к достаточно "зашифрованной" форме сновидения.

Критичности нет (рефлексивная система отключена), действий во внешнем мире тоже (моторная система отключена), основная нагрузка падает на перцептивную систему (мы "видим" сон).

Не лишним будет добавить, что Марк Солмс изучал пациентов с различными поражениями головного мозга и выявлял, как именно эти поражения влияют на работу сновидения (см. "Клинические исследования в нейропсихоанализе").

Поражение только одной структуры головного мозга приводит к полному прекращению работы сновидения навсегда. Это базальные отделы переднего мозга. Вот именно эту структуру мозга Мониш ковырял отверткой людям, "вылечивая" их от любых психозов навсегда и трагически. Именно эта структура на фМРТ гипервозбуждена во время сновидения или приступа психоза.

Эта структура в нейроаффективной науке Панксеппа называется система ПОИСК (см. The Archaeology of Mind). Она активируется, когда мы (то есть все млекопитающие) чего-то хотим. Ее гиперактивность соотносится с манией и психозами, а ее гипоактивность соотносится с апатией и депрессией. Это состояние "я хочу".

Иными словами: то, что вам снится, исходит из активных во время сна аффективных систем (эмоциональных потребностей), которые дают нагрузку на связанные с ними узлы памяти, от которых дело иннервирует в область восприятия без уточнений и каких-либо действий во внешней среде.

P.S. И да, работа сновидения происходит далеко не только в режиме REM сна, как это длительное время было принято считать. Пациенты, у которых нет REM сна, видят сновидения.

Как вы видите, в очередной раз никаких исследований нет :)

Психический аппарат стремится минимизировать количество свободной энергии и удерживать это минимальное количество на предельно низком уровне (Фрейд, "Проект научной психологии").

Что это значит? Задача живой системы поддерживать своё предпочитаемое состояние наиболее устойчиво. Это то, что принято называть гомеостазом: по сути, гомеостаз — это параметры жизнеспособных состояний живой системы (Solms, "The Hard Problem of Consciousness and the Free Energy
Principle").

Если живая система уходит всё дальше от жизнеспособных состояний, то это повод начать шевелиться и делать вещи. В противном случае — гибель.

В общем и целом, примерно об этом говорил Фрейд, когда касался общих принципов организации живой системы: влечение жизни и влечение смерти (Фрейд, "По ту сторону принципа удовольствия"). Первое про сохранение своей целостности и жизнеспособности. Второе про утрату своей целостности и смерть.

Поскольку мы существа вполне себе физические, то энтропия влияет на нас так же, как на всё физическое: и вот от этой энтропии нам нужно удаляться. Шрёдингер назвал этот процесс негэнтропией (Шрёдингер, "Что такое жизнь?").

Так как же понимать, что психический аппарат стремится свести свои возбуждения в ноль? Дело в том, что Фрейд совершенно не зря ввёл принцип удовольствия/неудовольствия, где удовольствие — это снижение свободной энергии, а неудовольствие — это повышение свободной энергии.

Зачем нужна свободная энергия? Чтобы действовать в мире. Зачем нужно действовать в мире? Чтобы добиваться оптимального соотношения со средой: иными словами, возвращаться к своим жизнеспособным состояниям.

Следовательно, рост свободной энергии пропорционален отклонению от оптимального состояния: нужно действовать с целью восстановить гомеостаз.

Соответственно, снижение свободной энергии пропорционально приближению к оптимальному состоянию: здесь уже нет нужды действовать, поскольку гомеостаз восстановлен.

Например, человек употребил необходимое количество пищи и больше не испытывает голода: он удовлетворен, количество свободной энергии снизилось, больше не нужно проявлять активность в сторону пищи.

Это нас приводит к пониманию того, какую роль в этом процессе играет память и сознание (у Фрейда есть красивая мысль, что сознание возникает вместо следа памяти).

По сути, память — это консолидированные (закрепленные) схемы модуляции: они буквально являются указаниями, как и во что преобразовывать свободную энергию, чтобы восстанавливать гомеостаз. Узлы памяти фиксируются и воспроизводятся.

Сознание в этом смысле не сохраняет никаких следов, но позволяет реконсолидировать (перестроить/обновить) имеющиеся: если узел памяти — это своего рода относительно "точная схема", то сознание — это потенциальное уточнение, когда автоматизированный узел памяти выдает либо неточный результат, либо приводит к ошибке.

Нет сознания — нет уточнения, а если нет уточнения, то нет и возможности модулировать "хранящиеся" в долговременной памяти узлы.

Отсюда мы приходим к еще более фундаментальным вещам: если сознание позволяет уточнить автоматизированный узел памяти, то память есть ни что иное как набор "модулирующих слоёв".

Любой модулирующий слой буквально "наслаивается" на предыдущий, не отменяя его (Александров, "Закономерности актуализации индивидуального опыта и реорганизации его системной структуры").

Следовательно, под "индивидуальной" памятью, которую индивид формирует в течении жизни (активного взаимодействия со средой и ее объектами), должно быть основание, на которое как раз и будет "наслаиваться" индивидуальный опты.

Иными словами, чтобы была модуляция, нужно то, что будет модулироваться. Мы можем назвать это "видовой памятью" (врожденный опыт), то есть базовыми, примитивными, низкоуровневыми схемами того, как нужно действовать в мире, чтобы в нем жить: это нейроаффективные системы, которые и генерируют свободную энергию (Panksepp, "The Archaeology of Mind: Neuroevolutionary Origins of Human Emotions").

В нейроаффективной науке Панксепп выделил 7 базовых аффективных систем. Каждая из этих систем имеет в мозге свою нейронную структуру, свою нейрохимию, специфическое для нее поведение, характерное ощущение активности этой системы и присутствует у всех млекопитающих врожденно. Это подкорковые структуры, которые являются унаследованными инструментами выживания в мире. Если мы удовлетворяем требование той или иной системы, то свободная энергия в ней падает: это значит, что то, что мы делаем, и то, что мы получаем в результате, способствует выживанию.

Я решил сформулировать на уровне дескрипций требования этих систем, однако для полноты и практической полезности выделил среди 7 базовых требований еще и 8-е: дело в том, что Панксепп помещает тревогу и печаль в одну систему, хотя работа скорби имеет иную функцию, нежели сепарационная тревога, иначе проявляет себя в поведении и субъективно переживается по-разному.

Вспомним эти системы:

ПОИСК (SEEKING): базовая потребность искать, исследовать, находить, которая переживается как любопытство, предвосхищение.
ПОХОТЬ (LUST): базовая потребность в сексуальных контактах, которая переживается как сексуальное возбуждение и томление.
ПАНИКА (PANIC): базовая потребность сохранять привязанности и близость со значимыми фигурами, которая переживается как тревога (не путать со страхом).
ЗАБОТА (CARE): базовая потребность опекать потомство или поддерживать значимые фигуры, которая в основном переживается как нежность, умиление.
ИГРА (PLAY): базовая потребность (в детстве) получать социальные навыки в шуточной форме и затем (во взрослом возрасте) отыгрывать социальные роли, устанавливая иерархию, соперничая; в основном переживается как веселье (при успешной стратегии) и скука или поражение (при неуспешной стратегии).
СТРАХ (FEAR): базовая потребность в безопасности, которая переживается как ужас, испуг.
ЯРОСТЬ (RAGE): базовая потребность устранять фрустрирующие объекты, которые мешают удовлетворению других базовых потребностей, и переживается как гнев, злость, раздражение.

Эти системы директивны, консервативны и являются врожденными "требованиями", которые предъявляются сознанию для действия в мире. Успешное удовлетворение этих потребностей переживается как удовольствие (минимизация свободной энергии), а неуспешное удовлетворение этих потребностей переживается как неудовольствие (рост свободной энергии).

Динамическая (функциональная) психопатология основана на дисфункции в работе этих систем, а точнее в неточности и компромиссности их модуляции: иными словами, субъект был вынужден автоматизировать неточные способы удовлетворения этих потребностей.

Вот список дескрипций, которые на базе естественного языка выражают "коды" требований этих врожденных систем:

(1) Поиск: "Исследуй мир".

(2) Похоть: "Занимайся сексом".
(3) Паника: "Будь близок со своими".
(4) Забота: "Поддерживай своих".
(5) Игра: "Отыгрывай социальные роли".

(6) Страх: "Удаляйся от опасностей".
(7) Ярость: "Устраняй преграды".
(8) Горе: "Отпускаяй утраченное".

Заметим, что 2, 3, 4, 5 суть одна группа, а 6, 7, 8 суть другая группа. Если первая имеет целью создавать и сохранять связи с объектами, то вторая направлена на недопущение и прерывание связи с объектами. Вспомним пресловутое "либидо" (общая тенденция к образованию единств) и "деструдо" (общая тенденция к разрушению).

Здесь я намеренно не касаюсь чувства вины и стыда (отдельная тема). Однако хочу отметить требование горя: отпускать утраченное. Разумеется, это не самостоятельное требование. Возникает оно строго в определенной ситуации: ситуации невозвратной утраты значимого объекта. Невозвратная утрата значимого объекта не позволяет соблюсти требование системы ПАНИКА (PANIC): будь близок со своими.

В этом смысле в конструкции психического аппарата предусмотрено, что такое может случиться, а потому требуется заготовленный врожденный механизм адаптации к такой ситуёвине.

В эмоциональном плане, если субъект может соблюсти все эти требования, то он может считаться (а) психически здоровым и (б) счастливым, как это сейчас модно говорить.

P.S. Теперь вообразите. У пациента повышенная и хроническая тревога (гипертиреоз исключен). Это значит, что в системе ПАНИКА (PANIC) у него много свободной энергии. А это значит, что он по какой-то причине не может соблюсти базовое (считай, биологическое, видовое) требование: "Будь близок со своими". Каким образом соблюдается это требование в популяции? Путем достижения этой самой близости с теми, кто попадает в категорию "свои". Это обычная близость с чуткостью, вниманием и поддержкой. Вот этого у него нет (и на то есть причины). И вот ему некая терапия (чья доказательность основана на бланках самоотчетов, по которым выверяется статистические показатели снижения симптомов) предлагает закрыть глаза, сосредоточиться на своем дыхании и ровненько так дышать. То есть генетически "вшитая" система требует: "Добейся близости со своими!". Запротоколированная терапия (которая на карандаше вертела устройство психического аппарата) предлагает предельно неспецифическое действие в ответ на это требование: "Дыши!".

Допустим, мы проводим психотерапию с Паудер/Джинкс.

Популярное представление о процессе следующее: будем вспоминать детство, вспомним ключевое событие и — ба-дам-ц! — всё рассосалось.

Не рассосется. Проблема не в эпизодической памяти, хотя она нужна нам для контекста и последующего рассогласования процедурной схемы: вот эта — она про то, что человек делает автоматически и не обязательно вообще думает, что и зачем он делает.

Как работает психический аппарат?

Его центральная функция — устранять рассогласования между внутренними (гомеостатическими) потребностями и внешней средой. Поэтому у нас есть аффективные системы (генерируют состояния) и схемы (модулируют состояния), которые организуют деятельность с целью получить нужное.

От чего страдает Паудер/Джинкс? В основном от система ПАНИКА/СКОРБЬ. Аффект — это активная потребность, которая предъявляет требование ко всей системе.

А что случилось-то? Вот у нее есть схема "близость с Вайлет", которая плюс/минус удачно устраняла рассогласование. После грубой разлуки схема "близость с Вайлет" не просто не может устранять рассогласование, а увеличивает его.

Почему?

Что будет происходит, если она продолжит добиваться близости с объектом, которого больше нет во внешней среде? Будет затрачен чудовищный ресурс на поиск того, чего нет, а в случае обнаружения высока вероятность получить новую порцию отвержения (с точки зрения уже имеющегося опыта девочки, разумеется).

Вытеснение — это принудительная блокада такой схемы. Однако нельзя просто заблокировать схему модуляции и на этом остановиться. Вы не можете заблокировать аффективную систему — она генератор состояний, отключение которого — это госпитализация с плохим прогнозом. Психический аппарат просто обязан вывести решение.

Вот здесь и происходит то, что нас интересует.

Включение схемы из другой системы, причем включается то, что уже есть в долговременной памяти. По сути, теперь система ПАНИКА/СКОРБЬ, она же система привязанности, задействует схему из системы ЯРОСТЬ. В основном это моторные скрипты: "нападать", "преследовать", "бороться", "схватывать", "связывать", "кусать", "колотить" и т.п.

Образуется предикция (предсказательная схема): "Если я буду бороться с Вайлет, то смогу удержать с ней близость".

Абсурдно? Так вот. Это компромиссная схема, которая находится в границах минимально допустимой точности. Что это такое? Удовлетворение потребности имеет пределы точности, выходя за которые мы точно понимаем, что совершили ошибку и надо как-то переучиваться.

Что же здесь получается? В схему "близость с Вайлет" однозначно входят элементарные скрипты восприятия: "Вайлет находится рядом", "Вайлет взаимодействует со мной", "Вайлет смотрит на меня" и т.п.

Очевидно, что схема "бороться с Вайлет" хотя бы частично будет включать в себя эти скрипты. Да, это неточная и ненадежная схема удовлетворения исходной потребности, но она хотя бы частично уменьшает рассогласование между требованием этой потребности и состоянием внешнего мира.

Задача терапии в таком случае не в том, чтобы искать ключевое событие (она его помнит, к слову). Событие — это условие, под которое затем психический аппарат учился модулировать базовые потребности.

Это позволяет провести линию разграничения: дескать, да, такая стратегия была наиболее оптимальной в той обстановке, но давай посмотрим, к чему эта стратегия тебя приводит сегодня? насколько точно ты удовлетворяешь свою потребность? если тебе кажется, что ты действуешь точно, то посмотри на чувство (активную потребность), от которого ты страдаешь: ведь именно оно говорит о том, что ты не приходишь в оптимальное состояние.

Иными словами, наша задача — пересмотреть автоматизированную стратегию и начать повышать ее точность и надежность.