Игровое (социальное) взаимодействие субъекта с другими участниками социального сообщества может быть плотно загружено стремлением отнимать, запрещать и принуждать.

Здесь важно, что такие повадки могут быть вызваны некоторой объективной необходимостью. Но вот когда такое поведение исходит не из жизненно важных мотивов, то мы приходим к иному пониманию такого поведения.

Речь идет об издевательстве.

Такой субъект отнимает, запрещает и принуждает, исходя из мотива издевательства над другим. Важно, что он не только получает от этого удовольствие, но так же... ему весело.

Вот когда весело — это аффект системы игра (PLAY).

Теперь мы можем построить общую структуру этого влечения.

Во-первых, источником влечения является аффективная система "игра", отвечающая за иерархию, социальные роли, обучение в игровой форме (понарошку).

Во-вторых, целью влечения является стремление вызвать страдание в другом субъекте: достигая этого результата, данный субъект испытывает удовлетворение.

В-третьих, объектом влечения является другой социальный субъект, который (это важно!) сам по себе страдания не испытывает: садист в таком случае не будет первопричиной этого страдания, что может весьма его огорчить.

В-четвертых, специфическим действием (или действиями) здесь как раз и будут паттерны отнятия, запрета и принуждения.

Формула: я хочу, чтобы другие люди испытывали страдания, и поэтому я буду отнимать, запрещать и принуждать их, пока они не достигнут такого уровня страдания, при котором мне будет хорошо и весело.

Крайне важно трезво оценивать повадку такого антропоида: люди ошибочно полагают, что, если не оказывать ему сопротивление, то можно сбавить его напор и тем минимизировать вызываемое им страдание.

Обычно кажется, что такое поведение как раз и снижает степень активности урода. На деле же получается, что человек буквально дает уроду желаемое: то есть начинает испытывать страдание.

Теперь представьте, если такого рода антропоид, да с такими настройками в системе игра, где цель — вызвать страдание у другого человека путем отнятия, запрета и принуждения, оказывается на руководящих позициях в некоторой социальной группе.

Увы, но крайне похоже, что он, находясь во главе социальной группы, начинает воспринимать ее как большое количество живых игрушек, который таки могут выть от его активности.

Это позволяет обеспечивать ему "прибавочное" удовольствие, поскольку теперь количество страдающих начинает расти в геометрической прогрессии: мол, о-о-о, это всё моё и т-а-а-а-к много!

Объединения людей со схожими повадками (своего рода клуб по интересам) могут формировать так же социальную норму, или традицию, в которой издевательства становятся как бы "культурным кодом".

Разумеется, это психопатология: поскольку в ее основе лежит психическое страдание, то страдает здесь не сам рэкетир, а люди вокруг него, которые вместе с тем постепенно невротизируются (рэкетир же страдает, если не может вызвать страдание у другого, отчего ему невесело и скучно).

Некоторые культурные традиции как раз и отражают нормированный стандарт, при котором исходная психопатология становится чем-то привычным и даже обязательным.

Обычно, это видно в нарративах типа: а нам зубы лечили без анестезии; а мы рожали с разрывами; а нас регулярно били; а нас постоянно драли на учебе; и вот всякое такое.

Такое исходит из состояния безысходности типа: я не могу дать отпор одуревшему антропоиду и прекратить насилие с его стороны, но я могу стремиться к получению этого насилия, поскольку это единственное, на что я могу повлиять.

Это формирует патологическую систему отношений в обществе: одни соревнуются в количестве причиняемого вреда, другие же соперничают в количестве перенесенного страдания.

Образуется садо-мазохистическая модель человеческих сообществ, состоящая из всё более и более растущей деструкции.

Разумеется, напор страсти между Леоном и Адой в Resident Evil 4 буянит таким напором, что аж прошибает крепостные стены Рамона Салазара.

Благородный рыцарь-спаситель, вырывающий своим налитым атлетизмом малолетнюю деву в беде, питает молчаливую мужскую обидку в отношении роковой женщины в красном, что предала его нежные чувства.

И сама эта роковая женщина в красном исподтишка помогает рыцарю то тут, то там, а потом нет-нет, да и увлажняет ему глазки своим подтянуто-обтянутым видом дурманящей азиатки: дескать, вот она я, такая голодная, одичавшая, но такая недоступная. Смотри, но не смей трогать! Трогай, но не пробуй на вкус!

Могла ли одинокая и вечно играющая в опасные игры азиатка не купиться на тоскливый взгляд хорошего мальчика, у которого внутри таится какой-то давний надрыв?

О, она бы вскрыла эту рану и заполнила собой. Но, увы, тут классическая избегающая привязанность, основанная, вероятно, на конфликте между желанием нежной связи и укоренившимся опасением затем эту связь потерять и ощутить боль.

Нельзя ей, такой сильной и такой соблазнительно контр-зависимой, отвлекаться на Аполлона в сверкающих мускулах и терять собранность, столь необходимую в нуарно-шпионских играх.

Защитные механизмы падут, либидо сорвется с поводка — и Эшли будет плакать, кричать "Ле-о-о-о-н!", но не получит ответа.

Характерно, что Ада достаточно часто уходит через окно. Эта повадка наиболее точно передает ее ветреный характер. В ее деле, если таковое имеется, наверняка есть пункт "склонна к побегам".

Символически выражаясь, Ада — сквозняк в жизни Леона: иногда веет душистой свежестью и придает бодрости, но чаще можно застудиться и простыть, а потом болеть недели две под пледом.

Поговорим о функции сновидений, цензуре сновидений и синдроме Урбаха-Вите.

Что предполагал Фрейд? Сновидения исполняют желания. Человек засыпает и практически полностью отключается от внешней среды: того самого пространства, где находятся объекты для удовлетворения его потребностей.

Моторная система заблокирована: человек не начинает действовать во внешней среде. Рефлексивная система также заблокирована: человек не начинает размышлять о своих потребностях и давать им отсрочку. Перцептивная система практически полностью редуцирована: человек не реализует никакой ориентировочной реакции. А вот аффективные системы продолжают при этом генерировать возбуждения.

Вот здесь и развилка: либо пробуждаться и бежать удовлетворять свои потребности в мире, либо сохранять состояние сна галлюцинациями. Галлюцинации как раз и протекают в перцептивной системе, отсеченной от внешнего мира. Именно посредством этой системы человек может понять, достиг он ожидаемого результата во внешней среде или не достиг, а потому надо что-то менять.

Таким образом, как предполагал Фрейд, сновидение сохраняет состояние сна непрерывным.

Вместе с тем сложно не заметить, что сновидения часто выглядят причудливо и, мягко говоря, странно. Если без подробностей, то здесь происходит работа цензуры сновидения.

Временное удовлетворение путем сновидения достигается "замаскированными" формами, поскольку исходные параметры влечения могут быть недопустимыми. Именно поэтому вытесненное желание может приобретать достаточно странный образ в сновидении.

Почему сновидение при этом часто связано с вытесненным влечением? Потому что вытесненное получает свою разрядку через компромиссное образование (дериват), то есть некий отвлекающий маневр, который реализуется в действии. Именно этого человек во время сна сделать не может. Поэтому вытесненное "удовлетворяется" в зацензуренном виде.

Но всё это — гипотезы. А вот у нас помимо целой кучи данных в изучении работы сновидений также появляются интересные сведения.

Существует редкая генетическая патология — синдром Урбаха-Вите. Люди, страдающие от этого синдрома, вообще не испытывают страх ни в каком виде. У них происходит кальцификация миндалевидных тел (это очень плохо).

Вместе с тем они неспособны даже определять страх у других людей (обратите внимание, что у них полностью сохранна кора больших полушарий, а поражена подкорковая область). И, естественно, они неспособны кодировать опасные объекты и ситуации (то есть при разрушении аффективной системы убеждения идут лесом, несмотря на полный функционал коры: а как нам долго рассказывали сказки про убеждения, вызывающие аффект, м-м-м...).

Полное бесстрашие. Счастливчики? Нет, потому что они вообще не избегают опасных явлений, а поэтому часто становятся жертвами насилия и деструктивных отношений, совершенно при этом не понимая этой деструктивности.

Кому бы пришло в голову изучать их сновидения? А вот Марку Солмсу таки пришло.

В чём особенность их сновидений? Они простые, прямолинейные и четко удовлетворяющие потребности. Например, у женщины муж сидит без работы: ей снится, как он устраивается на работу, и она счастлива. У другой женщины ребенок не может ходить по инвалидности: ей снится, что ее ребенок ходит, и она счастлива. У третьей женщины умер отец: ей снится, что она встретилась с отцом, и она счастлива.

Это характерно для всех людей с синдромом Урбаха-Вите, поскольку при отсутствии страха они откровенно не боятся последствий исполнения своих желаний (кстати, обратите внимание, это не делает их антисоциальными, зато часто делает жертвами антропосов с антисоциальными повадками).

Иными словами, из-за отсутствия страха, который другие люди испытывают перед своими желаниями (в основном, их негативными последствиями), им нет нужды цензуировать содержимое сновидений.

Базовые аффективные системы в течение жизни подвергаются обучению. Однако скорость обучения и переобучения этих систем различается.

Например, система страх образует быстрое обусловливание: однократный испуг — память на всю жизнь.

А вот система привязанности образует медленное обусловливание: однократного акта заботы со стороны другого недостаточно, чтобы образовать устойчивую привязанность. У младенцев привязанность к опорной фигуре образуется от 6-ти до 18-ти месяцев (иногда дело доходит и до 24 месяце!).

Справедливо и обратное: образовавшуюся устойчивую привязанность невозможно разорвать одним актом фрустрации, то есть отказа в заботе, любви, внимании и т.п.

Положение осложняется еще и временем, когда такой отказ стал появляться: к примеру, ребенок стремится удерживать привязанность любой ценой, поэтому высока вероятность, что при хроническом отказе он попросту осуществит вытеснение и образует симптом, нежели оторвется и отправится на поиски равноценной замены.

Теперь представим, что у человека система привязанности невротизирована: например, она задействует избегающую стратегию, причем с достаточно повторяющимся шаблоном прерывания контактов до момента их цементации.

Это значит, что человек не может удержаться в близкой и доступной привязанности хотя бы 6 месяцев. Естественно, что он попросту не образует удовлетворяющих привязанностей ни с кем, поскольку стремление избегать отныне не позволяет ему находиться в заботливых отношениях достаточное количество времени.

Когда речь заходит о сроке от 6-ти до 18-ти месяцев, то мы говорим о младенцах, которые еще не образовали никаких избегающих и уклоняющихся стратегий поведения. Это "чистые" условия.

Вот это накладывает особые требования к терапии как таковой (если речь не заходит по простых "образовательных" консультациях) и на важность понимания клиентом/пациентом включения сознания в аспект выбора и взаимодействия с партнером.

Немного не-популярной психологии и психоанализа.

Если нужны изменения — надо работать. Полежать на кушетке, выговориться психоаналитику и ожидать, что так дело и рассосется... это больше про магию и сезонные скидки.

В основе своей психотерапия (любая) строится на тех же основаниях, что и обучение: только здесь акцент больше на переобучении патогенных узлов памяти.

Отсюда — неутешительные тезисы. Увы, простите, если что.

I. Нужно развивать психологическое мышление. Если человек не может мыслить психологически, то он не сможет построить представление о механизме проблемы. Если он не сможет построить представление о механизме проблемы, он не сможет рассогласовать автоматизм (ибо неведомо, что нужно изменить). А если он не может рассогласовать автоматизм, то он не переключится на более надежный способ удовлетворения потребности.

II. Осознания недостаточно. Надежда на озарение — это вера в колдунские штучки: дескать, вот сейчас всё осознаю, и теперь он как-нибудь само. Нет, не само. Сознание (в узком смысле) нужно для уточнения, а уточнение требуется, чтобы наиболее точно решать актуальные задачи. Можно осознать механизм проблемы, но это не значит, что навязчивое повторение будет устранено.

III. Необходима реконсолидация. Патогенный узел памяти потому является устойчивым, что стабильно выполняет свою работу и получает тот самый компромиссный (симптоматический) результат. В основе реконсолидации лежит рассогласование. Рассогласование возникает там, где ожидаемый результат не сходится с получаемым результатом. В большинстве случаев однократного рассогласования недостаточно, чтобы запустился процесс переобучения. Если вы обучите крыску нажимать на педаль, чтобы получать еду, то в ее психическом аппарате будут специализированные нейроны, отвечающие за эту деятельность. Но если вы перестанете выдавать ей пищу при нажатии педали, крыска продолжит жать педаль еще достаточно долго, затем начнет поисковое поведение и вновь вернется к нажатию педали. Потребуется множество устойчивых "отказов", прежде чем запустится полноценный механизм переобучения. Следовательно, если в терапии было достигнуто осознание ошибочности устойчивой стратегии, то к этому придется возвращаться повторами и подходами. То есть в терапии (и не только) для успешного переобучения потребуется таки многажды поддалбливать одну и ту же тему, что как раз и может восприниматься как "мы делаем одно и то же, а результата не видать". Вот у крыски с педалькой до времени дале обстояли так же.

IV. Требуется применение. Человек осознал суть проблемы и выявил "ошибку". Например, вместо достижения чуткой и заботливой привязанности он занимается типичными отвлекающими манерами: карьерой, алкоголем, играми и т.п. Он достигает понимания, что получить нежную связь путем ухода в отвлекающую деятельность он не сможет. И даже формирует представление, что для достижения такой чуткой связи нужно (а) завести знакомство, (б) сохранять это знакомство и (в) вкладываться в это знакомство. Это не значит, что при достижении этого представления он начинает действовать именно так. У него уже есть "проторенная дорожка", то есть наиболее возбудимый нейронный проводящий путь (привычка). Скажем так, новое терапевтическое представление отныне должно применяться в реальной жизненной деятельности, а не просто "думаться" и "фантазироваться". Опыт, который был получен в терапии, должен быть применен в деятельности. Если человек не будет этот опыт применять, то не произойдет усиление нового "проводящего пути", или новой привычки.

Короче, требуется интеллектуальная подготовка, затем повторяющаяся и последовательная интеллектуальная работа и уже после этого применение ее результатов в жизнедеятельности.

Ну, или можно просто сосредоточиться на кончике носа и правильно подышать :)

Вы испытываете острый приступ голода и головокружение.

КПТ: "Вам нужно изменить свои дезадаптивные мысли, которые вызывают голод и головокружение".

Практика осознанности: "Вам нужно сосредоточиться сначала на кончике носа, а затем на чувстве голода и принять его здесь и сейчас".

Гештальт-терапия: "Вам нужно посадить свой голод на стул и поговорить с ним".

Нейро-поп-биология: "Вам не хватает дофамина и окситоцина".

Современный психоанализ: "Вам нужно интегрировать расщепленную инкорпорацию объекта вашей матери, которая вложила в вас путем проективной идентификации свой собственный голод, и теперь вы, как ее нарциссический объект, вынуждены вместо нее отыгрывать ее объектные отношения с едой путем интроективной идентификации".

Изначальный психоанализ: "Вам нужно поесть".

Вот выскакивает человечек в беленьком халатике и из-под своего дипломчика таки заявляет: дескать, ежели ваш специалист за 20 сеансов не решил вашу проблему, то бежите от него восвояси.

Это не похоже на мышление клинициста: ну, то есть человека, который с другими-то людьми всё-таки работает, а не академическую иерархию побеждает. Ну, вот навскидку расскажу, какие вопросы мне приходится не просто держать в голове, а ответы на них находить, чтоб хоть какие-то прогнозы построить без магических круглых чисел.

Для начала хорошо бы определить: что мы лечим? Неплохо бы механизм патологии понимать.

Вот топика: есть ли поражения нервной системы разного генеза? Травма мозга? Инфекционные заболевания? Нейродегенерация? Нет?

Вот экономика: есть ли метаболические нарушения? Что-то эндогенное? Тогда мы увидим гормональный сбой и будем лечить его у эндокринолога. Или человек что употребляет — легальное и не очень? Нет?

Вот генетика: а есть ли конституциональные нарушения, при которых системы не сформировались так, как должны были сформироваться? Нет? Отлично!

И вот — динамика: мы видим, что проблема связана с патогенными узлами памяти, то есть является сложным и проблемным научением. Здесь не лишним было бы разобраться: а у нас психоневроз, который возникает в результате не самого счастливого детства, или у нас психотравма, возникшая в результате относительно недавнего шокирующего переживания? А если у нас психоневроз, основанный на детской травме, м?

Достаточно ли ответить на эти вопросы? Вообще нет.

Вот мы выяснили, что наш случай — психодинамика, а потому нужно заниматься реконсолидацией (переработкой) всего того "кривого", чему наш пациент был вынужден научиться в не самой благоприятной среде.

Присмотримся к его общим психическим параметрам? Глянем, в каком актуальном контексте он живет: он в безопасной и поддерживающей среде обитает или всё же в опасной и весьма враждебной?

Как у него при этом дела с аффектами: его затапливает и он это не может тормозить или он всё же может тормозить и выдерживать эти состояния? А сколько аффективных систем у него при этом одновременно расстроено? Просто есть некая разница между тем, кто хронически тревожится, и тем, кто хронически тревожится, хронически апатичен, хронически злится и хронически боится, так-то.

Вот здесь хорошо бы следом посмотреть на то, как работает его рефлексивная система, или, проще говоря, психологическое мышление: пациент у нас регрессивный или фиксированный? При регрессии в спокойном состоянии он может здраво мыслить и затормаживаться. При фиксации вне зависимости от периодов аффективного спада или подъема — он нерефлексивный. И если в первом случае вам достаточно создать создать безопасный контакт и, может быть, добавить к этому медикаментозное вмешательство, после чего работа пойдет, то во втором случае вам буквально придется учить его психологически думать и оттормаживаться. Это, на минутку, то, чему он должен был учиться на протяжении многих лет своего развития, а этого не происходило, и теперь мы имеем дело с уже зафиксированными функциональными системами.

Если регрессивного пациента можно стабилизировать и начать с помощью его рефлексивного аппарата реконсолидировать патогенные узлы памяти, то фиксированному пациенту нужно чуть ли не с нуля развивать рефлексивный аппарат, после чего уже можно будет говорить о патогенных узлах памяти.

Представим теперь: человек вырос в агрессивной и отвергающей среде; сейчас он находится в полностью дисфункциональных отношениях, где полно агрессии и никакой поддержки; его затапливает то приступами тревоги, то приступами печали, а потом всё это переходит во вспышки ярости и самоповреждение; и мы видим, что он плохо себя тормозит и практически нерефлексивен, а преимущественно понимает происходящее в терминах окситоцина и дофамина, что бы для него это ни значило.

Да, кстати: несмотря на то, что он обратился за помощью, он автоматически (то есть нерефлексивно) воспринимает своего терапевта как потенциального рэкетира.

Вы вот прям уверены, что справитесь за 20 сеансов?..

Коротко о принципе реальности.

Почему вот критически важно задействовать психологическое мышление: как в отношении себя, так и в отношении других людей. Особенно что касается разделения своей и чужой субъективности. Например, то, что хочу и ожидаю я, не является тем же, что хочет и ожидает другой.

Вот история Френсис из фильма "Легенда". Можно сказать, что в ее случае принцип удовольствия гласит: о, Реджи классный парень и он будет для тебя ласковым котиком! Реджи, на минутку, рафинированный уголовник, о чём знает каждая муха на районе.

Вот здесь отвлечемся. За социальное взаимодействие с другими людьми отвечает система ИГРА (PLAY): это обширная функциональная сеть млекопитающих, которая сначала задает игровое взаимодействие у деток и затем по мере обучения принимает всё более взрослые формы.

Мы учимся удовлетворять эту социальную потребность. Территориальное поведение, социальные роли, сложные иерархии, соперничество, система свой/чужой и культурная сопричастность — всё это направлено на утоление потребности в социальном взаимодействии.

Никто из детей не хочет играть с ребенком, который забирает себе все игрушки. Никто из детей не хочет играть с ребенком, который приходит в песочницу и всё ломает. Никто из взрослых не хочет играть с человеком, который грабит и ворует. Никто из взрослых не хочет играть с человеком, который поджигает и разрушает.

Иными словами, в течение жизни мы как бы настраиваем систему игры на характерные цели, объекты и способы реализации.

Какие настройки в системе игра у Реджи? Втираться в доверие, отнимать чужие игрушки, силой подчинять и принуждать других, а также, если кто не хочет играть с ним в эту игру, калечить или в конечном итоге убивать.

Здесь важно понимать, что ему... весело в это играть. То есть с точки зрения гомеостатической потребности в игре, чувство веселья указывает на то, что вы действуете в правильном для вас направлении. Какое это направление у Реджи?

Реджи — это ребенок, с которым никому не был весело играть, который превратился во взрослого, который весело и задорно устраивает вокруг себя рэкет, насилие и грабеж. Примерно этим он в песочнице и занимался (представьте, что будет делать человек с такими настройками игры на больших должностях и с большими полномочиями: это будет та самая невеселая песочница, только в масштабах сильно побольше).

И вот Реджи с такими настройками в системе игра будет находиться в отношениях с Френсис. То есть, когда потребность в привязанности будет утолена, он начнет с ней играть в социальные роли, игры, иерархию. Что у него в настройках системы игра? Втираться в доверие, отнимать чужие игрушки, силой подчинять и принуждать других, а также, если кто не хочет играть с ним в эту игру, калечить или в конечном итоге убивать.

Собственно, Реджи полностью отыграл свои настройки по-умолчанию. Как она вышла из этой игры, известно.
Цена принципа удовольствия.

Как работает бессознательное на культурном уровне?

Вот если на пальцах: что такое бессознательное? Это когда человек что-то делает, но не замедляется и не рефлексирует, что, как и зачем он делает. По сути, это область непроизвольных, автоматизированных, нерефлексивных решений, шаблонов, привычек.

Работу бессознательного очень хорошо выявлять по навязчивому повторению, которое может либо осознаваться, либо не осознаваться. Например, человек может осознавать, что он делает "а", но не иметь ни малейшего понимания, зачем он это делает, особенно если это устойчиво приводит к неприятностям. Или человек может вообще не осознавать, что он делает "а", пока ему на это не укажут.

Здесь важно: то, что решается автоматически, не требует участия рефлексивного сознания. Нечего уточнять. Нечего перерабатываться. Нечего обновлять.

Ожидаемый результат достигается, и бессознательное же восприятие получает данные: мы получили ожидаемое "а", теперь можно прекратить активность.

Вот пример такого бессознательного культурного паттерна. Вы обращали внимание, что значительная часть общественных отношений сейчас жестко пронизано покалеченным "треугольником Карпмана"? В нем нет "спасателя".

Ведущая общественная игра — это жертва и агрессор, то есть страдающий и причиняющий страдание.

Возьмите любой аспект общественных отношений: посещение детского садика, школы, университета, работы, медицинских учреждений, различных юридических и бюрократических систем. Обязательно один страдает другой причиняет страдание. Причем не обязательно, чтобы до крови. Здесь важно, чтобы всё было сделано и обставлено так, дабы кто-то обязательно страдал: испытывал дискомфорт, боялся, чувствовал боль, унижение, давление.

Иными словами, общая культурная ситуация задает общую же цель игры, где ожидаемым результатом будет страдание другого игрока. Как и полагается, это ни разу не рефлексируется, поскольку является — внимание! — автоматизированным, непроизвольным, постоянным, а потому полностью приносящим удовлетворение (от достигнутой цели) паттерном общественной игры.

Если посмотреть исторически (то самый контекст прошлого), то получается закономерная картина: это отражает достаточно травмированное общество, которое ничего не делает со своей травмой.

Вероятно, самое главное открытие канонического психоанализа — это фундаментальный закон психической динамики.

Если влечение (аффективность) не может быть удовлетворено (разгружено) и не может быть переработано с целью более точного достижения цели (разгрузки), то оно подвергается вытеснению (противонагрузке и отводу) в компромиссное образование, посредством которого достигается частичное удовлетворение (разгрузка).

Достигаемая таким компромиссным способом разгрузка является лишь частичной, о чём говорит постоянное ощущение активного аффекта. Сохранение компромиссного образования обеспечивается защитными маневрами, которые блокируют любые попытки заметить ошибку и начать переобучение.

Естественно, что попытка переработать автоматизированную стратегию модуляции аффективного состояния, оказывает сопротивление: это свойство любого стабильного узла памяти, поскольку отныне его задача — воспроизводиться, а не обучаться.

Простыми словами, человек вместо "а" делает "б", но поддерживает постоянство этого "б" различными ухищрениями: например, интроекцией или проекцией, расщеплением или отрицанием.

Это не так легкомысленно, как может показаться. В дуалистической картине мира психика существует как отдельный от мозга объект. В то время как в монистической картине психика и мозг являются едиными системным явлением. Нагруженный аффект (влечение) буквально является количеством нагрузки, происходящей в системе, что требует немедленного ее понижения.

Разгрузка рабочей системы достигается либо точным достижением цели (удовлетворение), либо отводом на другой участок, доступный для работы. В таком случае динамический симптом — это необходимый канал сброса.