Давайте о том, почему меня крайне не устраивает, как в академических и профессиональных сообществах преподносят психотерапию.

А преподносят ее часто как магию с бубном, где вообще не проводится различия между существенным и несущественным, условием и причиной.

Простоты ради возьмем за пример изучение иностранного языка (любого).

Итак, у вас проблема: вы не можете понимать речь и тексты на определенном языке, а вам очень надо. Что будет представлять собой обучение?

Нам нужно вас из состояния "а" (не знаю, не понимаю, не умею) перевести в состояние "б" (знаю, понимаю, умею). Наша задача — сформировать в вашем психическом аппарате функциональную схему. И задача не просто ее вам передать, а добиться ее сохранения в долгосрочной памяти и дальнейшего применения.

Вот когда я не знаю и не умею, а теперь знаю и умею, — это консолидация узла памяти. А когда я знаю и умею, но мне надо переучиться, — то это реконсолидация узла памяти.

Поэтому психотерапия по самому своему существу — это процесс реконсолидации, или переучивания. А если в психотерапии есть элемент именно обучения, то оно нужно для того, чтобы реконсолидировать патогенные узлы память и добиться качественных изменений в поведении.

Теперь представим, что вам позиционируют изучение иностранного языка вот так.

Например, "...классический подход — это занятия 5 раз в неделю; вы лежите на кушетке; преподаватель не контактирует с вами визуально; всё это обязательно должно длиться много лет (вне зависимости от того, какую задачу в рамках изучения языка вы решаете)".

Или вам впаривают, что "...изучение иностранного языка — это познание своих граней, принятие своего незнания и поиск нового смысла, освобождение от грамматики и здравого смысла".

Очевидно, что всё это вообще никак не похоже на изучение иностранного языка, а больше попахивает тухлятиной.

Идем дальше и теперь доходим до тестирования эффективности изучения иностранного языка. Плевать всем, что эффективность — это отношение затраченных ресурсов к полученному результату. Об эффективности можно говорить, если метод изучения языка "А" по своему результату не отличается от метода "Б", но по эффективности метод "Б" быстрее или по завершении не дает отката.

Иными словами, в большинстве своем замеряют не эффективность, а всё же результативность.

Допустим, вы замеряете "эффективность" метода изучения иностранного языка по Коксакеру (кто бы это ни был). Вы читаете исследование на эту тему и видите там это: "...достоверно можно утверждать, что изучение языка по Коксакеру дает средний коэффициент 0,81". Отлично! И что это значит?

А потом вы находите исследование, в котором линейкой замеряли "эффективность" изучения языка по Трахтенману (кто бы это ни был), и читаете это: "...достоверно можно утверждать, что изучение языка по Трахтенману дает средний коэффициент 0,72". Суперски!

У Трахтенмана явно эффективность больше, чем у Коксакера! Выбор очевиден.

Да и при сравнении обоих методов выясняется разница: у Коксакера язык изучается в сидячей позе, а у Трахтенмана язык изучается в лежачей позе. Ура!

Очевидно, что сидячая или лежачая поза вообще никак причинно не связана с образованием схемы в психическом аппарате. Более того, числовые значения эффективности, как ни странно, вообще ничего не говорят об уровне схемы, которую приобретает человек.

Что нас будет интересовать в рамках владения языком? Понимает ли речь носителей? Может ли говорить с носителями на их языке? Понимает ли тексты? Может ли писать тексты? В рамках текстов: какие тексты он может понимать полноценно? Научные может? А художественные? А поэзию? Насколько выражен акцент? Может ли понимать носителей с диалектами?

Сравним: "...эффективность обучения иностранному языку у этого человека составила 0,36 чего-то там" или "...в результате обучения иностранному языку этот человек смог понимать устную речь носителей и общаться с ними, достигая целей коммуникации".

Чуете разницу? А она есть :)

В общем виде психический аппарат можно рассмотреть как пересечение двух функциональных осей: это ось психических состояний и ось психической работы.

Представим это как знак "+", где вертикальная плашка — это ось состояний, а горизонтальная — ось работы. Эти функции не могут быть отделены друг от друга: если система выполняет работу, то система находится в определенном состоянии; если система находится в определенном состоянии, то она должна выполнять работу.

Если система находится в определенном состоянии, но не выполняет работу, то это энтропия и в конечном итоге распад системы.

Состояние сна в этом смысле двойственно: с одной стороны, оно необходимо нервной системе; с другой стороны, длительное нахождение в "отключке" от внешней среды с предельно минимальным взаимодействием с ней — это прямой путь к росту свободной энергии в системе. Если энергия не отводится в работу и сохраняется в системе, то эта энергия поглощается путем разрушения этой системы и тем рассеивается.

При сновидении ось состояния психической системы и ось работы психической системы не имеют прямого пересечения, поскольку ось работы заблокирована.

Если во время бодрствования возникает перцептивное воздействие внешней среды или аффективное давление внутренней среды, то на пересечении оси состояния и оси работы возникает развилка: немедленно действовать или рефлексивно замедлиться?

Во время сновидения моторная и рефлексивная инстанции заблокированы, а поэтому возникшая задача (состояние) не может быть решена путем действия или мышления.

Если с этим ничего не делать, то уровень возбуждения в системе начнет расти, что приведет к неизбежному прерыванию сна и полному включению перцептивной, рефлексивной и моторной систем для действия в мире.

Поскольку аффективная система постоянно продуцирует возбуждение (и она должна это делать в соответствии со вторым законом термодинамики и гомеостазом), то положение становится патовым: мы попросту не сможем спать.

Собственно, именно это и происходит с людьми, перегруженными аффектом: они либо не могут уснуть, либо постоянно просыпаются. И, как мы знаем, бессонница и прочие нарушения сна достаточно плохо сказываются на состоянии человека.

Итак, во время сна заряд аффекта не может быть перенаправлен в рефлексивную инстанцию (чтобы получить переосмысление) и не может быть направлен сразу в моторную инстанцию (чтобы начать действие). Единственное, что остается, — это перцептивная инстанция.

В предлагаемой схеме пересечения осей перцептивная и аффективная инстанции находятся на концах одной оси: потому что и внутренние чувства, и внешние восприятия суть состояния системы.

Перцептивная система критически важна для получения данных как о состояниях внешней среды вообще, так и для сличения ожидаемых результатов с получаемыми результатами.

Иначе говоря, система тогда прекращает деятельность, когда получает данные о том, что она достигла желаемого результата.

Поэтому, когда во время сна возникает достаточно высокий уровень аффективной загрузки, то психический аппарат оказывается не перед выбором "думать или действовать?", а перед выбором "проснуться или галлюцинировать?".

Поскольку во время сна перцептивная система почти полностью "отсечена" от внешней среды, то вся психическая работа перебрасывается в нее, что приводит к образованию переживаемого опыта событий. Заметим! Психическая работа начинает осуществление не на оси работы, а на оси состояния! Это полная виртуализация.

Внешняя реальность, в которой субъект не может действовать, замещается внутренней реальностью в виде желаемых/ожидаемых событий.

Грубо говоря, психический аппарат совершает временный защитный маневр, направленный на то, чтобы дать аффективной системе то, что он хочет/ожидает, играя как бы в обманку.

Именно поэтому по содержимому сновидений можно понять, какие именно аффективные потребности не получают реализации во внешней среде.

Вот аффективная нагрузка стрельнула в область кишечника. И тут понесло-поехало: как будто кто вентиль открыл, и несите бабе сито... Почему желудочно-кишечная система?

Поскольку речь заходит о том, что внутреннее состояние должно перейти в моторное действие, но при этом моторное действие во внешней среде невозможно, то наиболее доступным внутренним моторным потенциалом обладает как раз желудочно-кишечная система.

Разумеется, в доступности так же находится и сердечная мышца, которая во время острого стресса шурует, но вот просраться (фигурально и буквально) как раз дает наиболее крупная внутренняя мышца.

Заметим, к слову, что чаще всего гипертонус кишки связан со страхом: собственно, именно при остром испуге случаются неприятные конфузы.

Инстанция страха (как одна из базовых аффективных систем у млекопитающих) достаточно прочно ориентирована на моторный конец психического аппарата: если в поле зрения резко или не очень появился хищник, то надо либо замереть (авось не заметит и "фух, пронесло"), либо тикать через кусты, роняя кал (а, вот, собственно, и оно!).

Разумеется, бежать прочь без лишнего веса чуть более выгодно, чем с ним. Однако совершенно нельзя сказать, что кишечник успевает настолько обильно высвободить лишку (там так-то около 5-ти метров, так что моторной работы будет много и путь этот не самый быстрый).

Проблема в том, что люди могут годами жить с повышенной перистальтикой и каждодневно скидывать чуть более часто и чуть более жидко, не имея при том каких-то объективных органических очагов типа язв, воспалений, бактерий и прочей неприятной гастроэнтерологии.

Как говаривал один мой знакомый: "Я просто сру: и это сраный факт, итить его" (с).

Вот смысл в том, что аффективный заряд в основе своей должен найти выход в моторной системе: совершить действие во внешней среде и получить результат. Но вместе с тем аффект также приводит в движение и внутренние органы.

Вот при гипертонусе кишечника это выглядит как "ошибка" модуляции: то есть импульс аффекта в основном уходит не к внешнему моторному концу (скелетные мышцы), а к внутреннему (органы).

Это и приводит к более активной работе бедного кишечника, который вынужден брать на себя еще и чужую работу: ему бы со своим дерьмом разобраться, так тут еще и чужое...

Очевидно, что проблема коренится в этой модуляции, которая реализует себя на пересечении оси состояния и оси работы. Проще говоря, определенный аффективный тонус вместо работы во внешней среде переходит в "пустую" работу кишечника и тем снижает напряжение (как ни странно).

Этот узел памяти, являясь плодом прошлого опыты, уже "знает": оптимальный результат во внешней среде мы, увы, не получим, а вот давление в системе надо как-то понижать, поэтому импульс аффекта направим во внутреннюю моторную работу.

Очень грубо, но так человек отныне решает вопрос с безопасностью. И заметьте! Достаточно сложно добраться до опасной ситуации, не имея возможности слезть с горшка.

Есть объект привязанности. Он становится недоступным. И это проблема: ты будешь продолжать добиваться с ним близости, искать его и призывать его к себе, но результата никакого это давать не будет.

Для целой функциональной системы, специализирующейся на связи с этим объектом, это плохая и патовая ситуация: большая нейронная сеть мозга попросту не может достигнуть метаболического оптимума.

Если вот совсем не отрывать человека от среды и таки рассматривать его как неотделимое и порождаемое средой с ее физическими и биологическими законами?

Сама динамика и вариативность внешней среды предполагает, что объект может быть утрачен наглухо. Объекта теперь нет, а система, специализирующаяся на нем, остается. Если живой субъект есть часть среды и ее естественное продолжение, то такая ситуация должна быть учтена.

Даже с эволюционной логикой: если организм, привязавшийся к другому организму, но утративший его, не сможет оторваться от него поведенчески, то он будет продолжать бесконечно-вечно заниматься его поисками и попытками вернуть. Какова вероятность выживания у такого организма?

Следовательно, должна быть система, которая будет включаться в таких случаях безвозвратной утраты: это то, что Зигмунд Фрейд называл "работа скорби", Имре Германн называл "отрываться и отправлять на поиски", а Яак Панксепп называл (в рамках системы PANIC) "системой GRIEF" (скорбь).

Если объект утрачен, сохранять на нем фиксацию — смерти подобно: это будет навязчивый поиск, вокализация и протест, которые вообще не будут давать результат.

По сути, здесь правомерно рассматривать работу скорби как ситуативное (реактивное?) влечение, которое само по себе никогда не получает нагрузку, если не возникают для этого благоприятные условия.

Целью этого влечения является "разрыв эмоциональной связи", а объектом - "хронически недоступный объект", с которым цель привязанности и заботы не может быть реализована никаким иным реалистичным способом.

Большая проблема возникает у людей, у который работа скорби (grief) не запускается, но вместо этого подвергается торможению и вытеснению. Что значит, что работа скорби вытеснена? А вот вместо постепенного понижения значимости утраченного/недоступного объекта человек начинает заниматься чем-то подозрительно не тем.

Здесь как раз связь с недоступным объектом психически сохраняется, а самого объекта или его доступности во внешней среде более нет и не будет.

В таком случае мы сначала видим навязчивый поиск и вокализацию (обычно, человек становится достаточно плаксивым, тревожным и грустным), а затем вот эта активность в виде поиска и сигнализации падает до нуля: и мы видим депрессию.

Игровое (социальное) взаимодействие субъекта с другими участниками социального сообщества может быть плотно загружено стремлением отнимать, запрещать и принуждать.

Здесь важно, что такие повадки могут быть вызваны некоторой объективной необходимостью. Но вот когда такое поведение исходит не из жизненно важных мотивов, то мы приходим к иному пониманию такого поведения.

Речь идет об издевательстве.

Такой субъект отнимает, запрещает и принуждает, исходя из мотива издевательства над другим. Важно, что он не только получает от этого удовольствие, но так же... ему весело.

Вот когда весело — это аффект системы игра (PLAY).

Теперь мы можем построить общую структуру этого влечения.

Во-первых, источником влечения является аффективная система "игра", отвечающая за иерархию, социальные роли, обучение в игровой форме (понарошку).

Во-вторых, целью влечения является стремление вызвать страдание в другом субъекте: достигая этого результата, данный субъект испытывает удовлетворение.

В-третьих, объектом влечения является другой социальный субъект, который (это важно!) сам по себе страдания не испытывает: садист в таком случае не будет первопричиной этого страдания, что может весьма его огорчить.

В-четвертых, специфическим действием (или действиями) здесь как раз и будут паттерны отнятия, запрета и принуждения.

Формула: я хочу, чтобы другие люди испытывали страдания, и поэтому я буду отнимать, запрещать и принуждать их, пока они не достигнут такого уровня страдания, при котором мне будет хорошо и весело.

Крайне важно трезво оценивать повадку такого антропоида: люди ошибочно полагают, что, если не оказывать ему сопротивление, то можно сбавить его напор и тем минимизировать вызываемое им страдание.

Обычно кажется, что такое поведение как раз и снижает степень активности урода. На деле же получается, что человек буквально дает уроду желаемое: то есть начинает испытывать страдание.

Теперь представьте, если такого рода антропоид, да с такими настройками в системе игра, где цель — вызвать страдание у другого человека путем отнятия, запрета и принуждения, оказывается на руководящих позициях в некоторой социальной группе.

Увы, но крайне похоже, что он, находясь во главе социальной группы, начинает воспринимать ее как большое количество живых игрушек, который таки могут выть от его активности.

Это позволяет обеспечивать ему "прибавочное" удовольствие, поскольку теперь количество страдающих начинает расти в геометрической прогрессии: мол, о-о-о, это всё моё и т-а-а-а-к много!

Объединения людей со схожими повадками (своего рода клуб по интересам) могут формировать так же социальную норму, или традицию, в которой издевательства становятся как бы "культурным кодом".

Разумеется, это психопатология: поскольку в ее основе лежит психическое страдание, то страдает здесь не сам рэкетир, а люди вокруг него, которые вместе с тем постепенно невротизируются (рэкетир же страдает, если не может вызвать страдание у другого, отчего ему невесело и скучно).

Некоторые культурные традиции как раз и отражают нормированный стандарт, при котором исходная психопатология становится чем-то привычным и даже обязательным.

Обычно, это видно в нарративах типа: а нам зубы лечили без анестезии; а мы рожали с разрывами; а нас регулярно били; а нас постоянно драли на учебе; и вот всякое такое.

Такое исходит из состояния безысходности типа: я не могу дать отпор одуревшему антропоиду и прекратить насилие с его стороны, но я могу стремиться к получению этого насилия, поскольку это единственное, на что я могу повлиять.

Это формирует патологическую систему отношений в обществе: одни соревнуются в количестве причиняемого вреда, другие же соперничают в количестве перенесенного страдания.

Образуется садо-мазохистическая модель человеческих сообществ, состоящая из всё более и более растущей деструкции.

Разумеется, напор страсти между Леоном и Адой в Resident Evil 4 буянит таким напором, что аж прошибает крепостные стены Рамона Салазара.

Благородный рыцарь-спаситель, вырывающий своим налитым атлетизмом малолетнюю деву в беде, питает молчаливую мужскую обидку в отношении роковой женщины в красном, что предала его нежные чувства.

И сама эта роковая женщина в красном исподтишка помогает рыцарю то тут, то там, а потом нет-нет, да и увлажняет ему глазки своим подтянуто-обтянутым видом дурманящей азиатки: дескать, вот она я, такая голодная, одичавшая, но такая недоступная. Смотри, но не смей трогать! Трогай, но не пробуй на вкус!

Могла ли одинокая и вечно играющая в опасные игры азиатка не купиться на тоскливый взгляд хорошего мальчика, у которого внутри таится какой-то давний надрыв?

О, она бы вскрыла эту рану и заполнила собой. Но, увы, тут классическая избегающая привязанность, основанная, вероятно, на конфликте между желанием нежной связи и укоренившимся опасением затем эту связь потерять и ощутить боль.

Нельзя ей, такой сильной и такой соблазнительно контр-зависимой, отвлекаться на Аполлона в сверкающих мускулах и терять собранность, столь необходимую в нуарно-шпионских играх.

Защитные механизмы падут, либидо сорвется с поводка — и Эшли будет плакать, кричать "Ле-о-о-о-н!", но не получит ответа.

Характерно, что Ада достаточно часто уходит через окно. Эта повадка наиболее точно передает ее ветреный характер. В ее деле, если таковое имеется, наверняка есть пункт "склонна к побегам".

Символически выражаясь, Ада — сквозняк в жизни Леона: иногда веет душистой свежестью и придает бодрости, но чаще можно застудиться и простыть, а потом болеть недели две под пледом.

Поговорим о функции сновидений, цензуре сновидений и синдроме Урбаха-Вите.

Что предполагал Фрейд? Сновидения исполняют желания. Человек засыпает и практически полностью отключается от внешней среды: того самого пространства, где находятся объекты для удовлетворения его потребностей.

Моторная система заблокирована: человек не начинает действовать во внешней среде. Рефлексивная система также заблокирована: человек не начинает размышлять о своих потребностях и давать им отсрочку. Перцептивная система практически полностью редуцирована: человек не реализует никакой ориентировочной реакции. А вот аффективные системы продолжают при этом генерировать возбуждения.

Вот здесь и развилка: либо пробуждаться и бежать удовлетворять свои потребности в мире, либо сохранять состояние сна галлюцинациями. Галлюцинации как раз и протекают в перцептивной системе, отсеченной от внешнего мира. Именно посредством этой системы человек может понять, достиг он ожидаемого результата во внешней среде или не достиг, а потому надо что-то менять.

Таким образом, как предполагал Фрейд, сновидение сохраняет состояние сна непрерывным.

Вместе с тем сложно не заметить, что сновидения часто выглядят причудливо и, мягко говоря, странно. Если без подробностей, то здесь происходит работа цензуры сновидения.

Временное удовлетворение путем сновидения достигается "замаскированными" формами, поскольку исходные параметры влечения могут быть недопустимыми. Именно поэтому вытесненное желание может приобретать достаточно странный образ в сновидении.

Почему сновидение при этом часто связано с вытесненным влечением? Потому что вытесненное получает свою разрядку через компромиссное образование (дериват), то есть некий отвлекающий маневр, который реализуется в действии. Именно этого человек во время сна сделать не может. Поэтому вытесненное "удовлетворяется" в зацензуренном виде.

Но всё это — гипотезы. А вот у нас помимо целой кучи данных в изучении работы сновидений также появляются интересные сведения.

Существует редкая генетическая патология — синдром Урбаха-Вите. Люди, страдающие от этого синдрома, вообще не испытывают страх ни в каком виде. У них происходит кальцификация миндалевидных тел (это очень плохо).

Вместе с тем они неспособны даже определять страх у других людей (обратите внимание, что у них полностью сохранна кора больших полушарий, а поражена подкорковая область). И, естественно, они неспособны кодировать опасные объекты и ситуации (то есть при разрушении аффективной системы убеждения идут лесом, несмотря на полный функционал коры: а как нам долго рассказывали сказки про убеждения, вызывающие аффект, м-м-м...).

Полное бесстрашие. Счастливчики? Нет, потому что они вообще не избегают опасных явлений, а поэтому часто становятся жертвами насилия и деструктивных отношений, совершенно при этом не понимая этой деструктивности.

Кому бы пришло в голову изучать их сновидения? А вот Марку Солмсу таки пришло.

В чём особенность их сновидений? Они простые, прямолинейные и четко удовлетворяющие потребности. Например, у женщины муж сидит без работы: ей снится, как он устраивается на работу, и она счастлива. У другой женщины ребенок не может ходить по инвалидности: ей снится, что ее ребенок ходит, и она счастлива. У третьей женщины умер отец: ей снится, что она встретилась с отцом, и она счастлива.

Это характерно для всех людей с синдромом Урбаха-Вите, поскольку при отсутствии страха они откровенно не боятся последствий исполнения своих желаний (кстати, обратите внимание, это не делает их антисоциальными, зато часто делает жертвами антропосов с антисоциальными повадками).

Иными словами, из-за отсутствия страха, который другие люди испытывают перед своими желаниями (в основном, их негативными последствиями), им нет нужды цензуировать содержимое сновидений.

Базовые аффективные системы в течение жизни подвергаются обучению. Однако скорость обучения и переобучения этих систем различается.

Например, система страх образует быстрое обусловливание: однократный испуг — память на всю жизнь.

А вот система привязанности образует медленное обусловливание: однократного акта заботы со стороны другого недостаточно, чтобы образовать устойчивую привязанность. У младенцев привязанность к опорной фигуре образуется от 6-ти до 18-ти месяцев (иногда дело доходит и до 24 месяце!).

Справедливо и обратное: образовавшуюся устойчивую привязанность невозможно разорвать одним актом фрустрации, то есть отказа в заботе, любви, внимании и т.п.

Положение осложняется еще и временем, когда такой отказ стал появляться: к примеру, ребенок стремится удерживать привязанность любой ценой, поэтому высока вероятность, что при хроническом отказе он попросту осуществит вытеснение и образует симптом, нежели оторвется и отправится на поиски равноценной замены.

Теперь представим, что у человека система привязанности невротизирована: например, она задействует избегающую стратегию, причем с достаточно повторяющимся шаблоном прерывания контактов до момента их цементации.

Это значит, что человек не может удержаться в близкой и доступной привязанности хотя бы 6 месяцев. Естественно, что он попросту не образует удовлетворяющих привязанностей ни с кем, поскольку стремление избегать отныне не позволяет ему находиться в заботливых отношениях достаточное количество времени.

Когда речь заходит о сроке от 6-ти до 18-ти месяцев, то мы говорим о младенцах, которые еще не образовали никаких избегающих и уклоняющихся стратегий поведения. Это "чистые" условия.

Вот это накладывает особые требования к терапии как таковой (если речь не заходит по простых "образовательных" консультациях) и на важность понимания клиентом/пациентом включения сознания в аспект выбора и взаимодействия с партнером.

Немного не-популярной психологии и психоанализа.

Если нужны изменения — надо работать. Полежать на кушетке, выговориться психоаналитику и ожидать, что так дело и рассосется... это больше про магию и сезонные скидки.

В основе своей психотерапия (любая) строится на тех же основаниях, что и обучение: только здесь акцент больше на переобучении патогенных узлов памяти.

Отсюда — неутешительные тезисы. Увы, простите, если что.

I. Нужно развивать психологическое мышление. Если человек не может мыслить психологически, то он не сможет построить представление о механизме проблемы. Если он не сможет построить представление о механизме проблемы, он не сможет рассогласовать автоматизм (ибо неведомо, что нужно изменить). А если он не может рассогласовать автоматизм, то он не переключится на более надежный способ удовлетворения потребности.

II. Осознания недостаточно. Надежда на озарение — это вера в колдунские штучки: дескать, вот сейчас всё осознаю, и теперь он как-нибудь само. Нет, не само. Сознание (в узком смысле) нужно для уточнения, а уточнение требуется, чтобы наиболее точно решать актуальные задачи. Можно осознать механизм проблемы, но это не значит, что навязчивое повторение будет устранено.

III. Необходима реконсолидация. Патогенный узел памяти потому является устойчивым, что стабильно выполняет свою работу и получает тот самый компромиссный (симптоматический) результат. В основе реконсолидации лежит рассогласование. Рассогласование возникает там, где ожидаемый результат не сходится с получаемым результатом. В большинстве случаев однократного рассогласования недостаточно, чтобы запустился процесс переобучения. Если вы обучите крыску нажимать на педаль, чтобы получать еду, то в ее психическом аппарате будут специализированные нейроны, отвечающие за эту деятельность. Но если вы перестанете выдавать ей пищу при нажатии педали, крыска продолжит жать педаль еще достаточно долго, затем начнет поисковое поведение и вновь вернется к нажатию педали. Потребуется множество устойчивых "отказов", прежде чем запустится полноценный механизм переобучения. Следовательно, если в терапии было достигнуто осознание ошибочности устойчивой стратегии, то к этому придется возвращаться повторами и подходами. То есть в терапии (и не только) для успешного переобучения потребуется таки многажды поддалбливать одну и ту же тему, что как раз и может восприниматься как "мы делаем одно и то же, а результата не видать". Вот у крыски с педалькой до времени дале обстояли так же.

IV. Требуется применение. Человек осознал суть проблемы и выявил "ошибку". Например, вместо достижения чуткой и заботливой привязанности он занимается типичными отвлекающими манерами: карьерой, алкоголем, играми и т.п. Он достигает понимания, что получить нежную связь путем ухода в отвлекающую деятельность он не сможет. И даже формирует представление, что для достижения такой чуткой связи нужно (а) завести знакомство, (б) сохранять это знакомство и (в) вкладываться в это знакомство. Это не значит, что при достижении этого представления он начинает действовать именно так. У него уже есть "проторенная дорожка", то есть наиболее возбудимый нейронный проводящий путь (привычка). Скажем так, новое терапевтическое представление отныне должно применяться в реальной жизненной деятельности, а не просто "думаться" и "фантазироваться". Опыт, который был получен в терапии, должен быть применен в деятельности. Если человек не будет этот опыт применять, то не произойдет усиление нового "проводящего пути", или новой привычки.

Короче, требуется интеллектуальная подготовка, затем повторяющаяся и последовательная интеллектуальная работа и уже после этого применение ее результатов в жизнедеятельности.

Ну, или можно просто сосредоточиться на кончике носа и правильно подышать :)

Вы испытываете острый приступ голода и головокружение.

КПТ: "Вам нужно изменить свои дезадаптивные мысли, которые вызывают голод и головокружение".

Практика осознанности: "Вам нужно сосредоточиться сначала на кончике носа, а затем на чувстве голода и принять его здесь и сейчас".

Гештальт-терапия: "Вам нужно посадить свой голод на стул и поговорить с ним".

Нейро-поп-биология: "Вам не хватает дофамина и окситоцина".

Современный психоанализ: "Вам нужно интегрировать расщепленную инкорпорацию объекта вашей матери, которая вложила в вас путем проективной идентификации свой собственный голод, и теперь вы, как ее нарциссический объект, вынуждены вместо нее отыгрывать ее объектные отношения с едой путем интроективной идентификации".

Изначальный психоанализ: "Вам нужно поесть".