Поведение — это целенаправленный процесс.

Целью поведения является приспособительный результат, то есть некоторое событие с вполне себе предсказуемыми и ожидаемыми параметрами. Прототипические модели таких эмоционально значимых событий, по видимому, задают ядра аффективных систем [1].

В этом смысле теория функциональных систем полностью меняет реактивную парадигму на активную: системообразующим фактором любой функциональной системы является тот будущий результат, для реализации которого она действует (а не прошлое воздействие стимула, на который пассивно откликается организм) [2].

Навязчивое повторение при неврозе основано на этом принципе: несмотря на абсурдность и неприятность устойчивого воспроизведения одного и того же "плохого" результата, субъект как целостная функциональная живая система продуцирует именно этот результат [3].

Это значит, что в его акцепторе результата действия содержатся именно такие параметры конечного результата. И это значит, что эфферентный синтез (совокупность действий) направлен на осуществление этого результата. А вместе с тем афферентный синтез (совокупность восприятий) производит сличение с параметрами ожидаемого результата и — внимание! — не выдает ошибку.

Иными словами, если человек что-то навязчиво повторяет, даже несмотря на осознание тщетности этого повторения, он достигает желаемого результата, осознает он это или нет.

Ничто в психическом аппарате не фиксируется и не закрепляется, если оно не приводит к достижению приспособительного результата. Поэтому даже патология в большинстве своём — это крайние формы восстановления хоть какого-то оптимального состояния.

По сути, это предельно возможная (в рамках конкретного субъекта) способность поддерживать и восстанавливать гомеостатический "коридор" в рамках границ жизнеспособных состояний. Это пресловутый принцип постоянства в метапсихологии: стремление удерживать уровень возбуждения в психическом аппарате на предельно (насколько это возможно) низких значениях.

Почему именно так? Потому что сам факт возбуждения и необходимости выполнять активную работу в мире говорит об отклонении от гомеостатического баланса. Невроз (или психический симптом) есть буквально способ хотя бы приблизиться к этому балансу (естественно с сохранением ощутимого уровня страдания, поскольку возбуждение не устраняется к нулевым показателям, а лишь частично ослабевает).

В этом смысле задача психотерапии (вне зависимости, что она там постулирует и мнит) — добиваться рассогласования в области компромиссных решений: вот таких вот странных и аномальных повторений, которые, несмотря на неудовольствие, сами никак не устраняются.

Потому что в основе реконсолидации узлов памяти всегда лежит рассогласование, когда желаемое/ожидаемое "а" не сходится с получаемым "б" [4].

Всё прочее — просто более наукообразные формы отвлечения.

[1] Panksepp J. The Archaeology of Mind: Neuroevolutionary Origins of Human Emotion.

[2] Александров Ю.И. Закономерности актуализации индивидуального опыта и реорганизации его системной структуры: комплексное исследование.

[3] Фрейд З. По ту сторону принципа удовольствия.

[4] Созинов А.А., Александров Ю.И. Стабильность и динамика памяти.

Кстати, раз уж пошла такая "пьянка", то к теме предыдущего поста можно освежить в памяти (или записать в нее) разбор случая Вааса Монтенегро, который я писал для TVG. Если что, вставные монологи Вааса на приеме у доктора Фрейда сочинял тоже я :)

https://youtu.be/RecAdON2Sv0

Исходя из 7 базовых аффективных систем (Panksepp), присутствующих в мозге всех млекопитающих (в том числе и антропоса), мы можем простым языком выделить 7 базовых потребностей.

Будет не совсем верным утверждать, что мы должны (!) их удовлетворяться. Мы хотим (!) их удовлетворять.

Эмоциональные потребности тоже являются гомеостатическими: они нагружаются, когда живая система отклоняется приближается к границам своих жизнеспособных состояний.

Поиск — потребность в сведениях. Мы хотим знать, что, как и зачем происходит вокруг, а также где, как и с помощью чего можно утолить другие потребности.

Похоть — потребность в сексуальных контактах. Мы хотим получать ласку, достигать оргазма и нередко воспроизводить потомство.

Привязанность — потребность в присутствии заботливой или значимой фигуры рядом. С младенчества мы зависим от опорной фигуры и должны добиваться ее предельно возможной доступности, но взрослая форма привязанности предполагает присутствие потенциально заботливой и в целом значимой, приятной, надежной фигуры рядом.

Забота — потребность в устранении раздражителей у нуждающейся фигуры. Мы хотим, чтобы объекту нашей заботы было хорошо и весело.

Ярость — потребность устранять препятствия, которые мешают удовлетворению других потребностей. Мы хотим, чтобы ничто не препятствовало возможности удовлетворять наши потребности в мире, поскольку устойчивые и жесткие препятствия буквально лишают нас такой возможности, а потому мы хотим, чтобы они были полностью устранены и разрушены.

Страх — потребность в безопасности. Мы хотим, чтобы нам ничто не угрожало и стремимся удалиться от источника угрозы.

Игра — потребность в социально-иерархических "играх". Мы нуждаемся в упорядоченных социальных отношениях, основанных на ролях, большинство из которых предполагает определенную степень иерархии.

Мы действуем, когда: нам не хватает информации; нам не хватает сексуальных контактов; нам не хватает присутствия значимой или заботливой фигуры; нам не хватает кого-то, о ком можно заботиться; нам кто-то или что-то мешает удовлетворять другие потребности; нам кто-то или что-то угрожает; нам не хватает социально-иерархических ролевых взаимодействий с другими.

В общем оптимальными состояниями внешней среды для нас являются: достаточная осведомленность; наличие сексуально доступного объекта; присутствие заботливой или значимой фигуры рядом; отсутствие страдания у объекта заботы и привязанности; отсутствие или устранимость любых фрустрирующий объектов или обстоятельств; отсутствие опасных и хищных объектов рядом; более или менее успешная конкуренция и выстроенные иерархические отношения с социальными объектами.

Это не абстракции, а вполне себе психобиосоциальные потребности, неудовлетворение которых ведет к таким же патологическим последствиям, как неудовлетворение голода, жажды, сна, потребности в тепле и кислороде.

Если эти потребности не удовлетворяются, происходит рост свободной энергии в системе, которая не переходит в полезную работу и не приносит полезного результата. В таком случае психический аппарат вынужден совершать защитные маневры и разряжать свободную энергию через компромиссные решения: обычно, это психический и (чуть реже) соматический симптом.

Иными словами, компромиссное образование (симптом) играет роль аварийной попытки отдалить живую систему от энтропии, то есть не позволяет ей выйти за пределы жизнеспособных состояний.

Есть прямая связь между привязанностью и потреблением пищи.

Начнем издалека.

Фрейд замечает особое поведение младенцев, названное им как "оральная стадия": ребенок устанавливает значимую связь с матерью путем сосания груди (через рот и поглощение пищи). Даже обычное сосание груди (без поглощения пищи) успокаивает их.

Затем младенцы могут замещать грудь сосанием пальца.

У взрослых также есть склонность к стимуляции рта: подсасывание языка, губы, удержание во рту спичек, зубочисток, у девочек может проявляться тенденция посасывать свои волосы.

В клинической работе замечается закономерность: люди с хронически неудовлетворенным либидо (в его изначальном значении "любви", или общего стремления к созданию и сохранению эмоциональных связей) могут склоняться либо к перееданию, либо к отказу от пищи.

Важно заметить, что Фрейду приписывают мысль: дескать, младенец мотивирован сугубо пищевым поведением. На деле же Фрейд говорит о примыкании, при котором несколько влечений удовлетворяется одним способом.

На оральной стадии младенец удовлетворяет потребность в питании и привязанности единым способом. И лишь затем по мере развития эти потребности удовлетворяются по отдельности.

В клинике же может наблюдаться регрессия: и вот мы видим человека, который замещает свою эмоциональную потребность в привязанности к заботливой фигуре... потреблением пищи.

Приблизимся к более современны данным.

В мозге всех млекопитающих есть система PANIC и комплиментарная ей система CARE, то есть это базовые сети, отвечающие за потребность в привязанности и заботе [1].

Особенно сильно система привязанности развита у приматов и людей. У нас она вообще работает как система в себе: то есть мы продолжаем испытывать потребность в социальных привязанностях, даже если не нуждаемся в какой-то особенно заботе и защите.

В этом плане Боулби чутка ошибался, когда связывал систему привязанности с безопасностью: за это отвечает совершенно другая система со своей нейроанатомией и нейрохимией.

Анатомически система привязанности пересекается с древними сетями, обрабатывающими физическую боль. Эта система метаболизируется эндогенными опиатами. Болезненная утрата объекта привязанности болезненна не метафорически, а физиологически. Гипотеза такова: такая организация системы привязанности не позволяет млекопитающим (особенно крайне социальным) сильно отдалятся друг от друга [2].

Как я упоминал, психоаналитики заметили связь между привязанностью, едой и неудовлетворенностью привязанностью и заеданием этой ситуации.

В исследовании Nicole Avena [3] была прослежена закономерность между чрезмерным употреблением сахара и высвобождением эндогенных опиатов.

По сути, еда частично доставляет то же самое удовольствие, которое млекопитающее (особенно человек) испытывает при контакте с заботливой фигурой привязанности. Отсюда ранние психоаналитики и проследили связь между "утратой объекта любви" и "чрезмерным приемом пищи".

Можно далеко не ходить и вспомнить, что (а) привязанность и голод на старте утоляются единым способом; (б) еда часто ассоциируется с мамой, т.е. кормлением и готовкой в семьях занимаются в основном матери или бабушки; (в) поминки в множестве культур представляют собой застолья с приемами пищи; (г) чрезмерное употребление пищи при т.н. РПП происходит на фоне тревоги/печали (то есть гиперактивной системы привязанности).

Иными словами, чрезмерным потреблением пищи человек пытается достичь того же состояния, которое достигается присутствием и доступностью заботливой фигуры. Поскольку последнее по какой-то причине не достигается, отсутствующий (или недоступный) объект замещается ассоциативно связанным объектом — едой.

[1] Panksepp, J., and Biven, L. The Archaeology of Mind: Neuroevolutionary Origins of Human Emotion.

[2] Eisenberger, N.I., Lieberman, M.D. Why rejection hurts: a common neural alarm system for physical and social pain, doi: 10.1016/j.tics.2004.05.010

[3] Avena, N.M. Evidence for sugar addiction: Behavioral and neurochemical effects of intermittent, excessive sugar intake, doi: 10.1016/j.neubiorev.2007.04.019

Немного о современном уровне науки на примере исследования.

В бытность учебы в аспирантуре драли бы меня за такую статью всеми интеллектуальными интервенциями: ибо минимальное научное требование к ученому-исследователю — хотя бы на полшишечки быть в контакте с предметом, который рассматриваешь или критикуешь.

Статья Йолбы Смит "The effectiveness of long-term psychoanalytic psychotherapy" невероятно чудесна с введения.

Цитата: "Эти долгосрочные методы лечения можно классифицировать либо как классический психоанализ, либо как долгосрочную психоаналитическую психотерапию (LTPP). Психоанализ в его классической форме — это терапия, которая длится много лет, с четырьмя-пятью еженедельными сеансами, в обстановке, когда пациент лежит на кушетке, а терапевт сидит за этой кушеткой, тем самым демонстрируя позицию воздержания. LTPP — это адаптированная форма классического психоанализа, в рамках которой существует несколько различных школ, что может привести к различиям в практике LTPP. Терапевтические сеансы обычно проводятся один или два раза в неделю, и терапевт и пациент сидят лицом друг к другу, как это принято в большинстве форм психотерапии. В этом мета-анализе мы сосредоточимся исключительно на LTPP. Мы провели тщательный поиск рандомизированных контролируемых исследований по психоанализу, но не нашли ни одного".

Убиться веником! Вот это я понимаю уровень существенных факторов!

То есть это тупо большое количество сеансов в неделю; наличие кушетки; поза пациента на кушетке; и нахождение терапевта за спиной у пациента. Вах!

А вот LTPP от психоанализа, конечно, отличается существенно, тут не поспорить: тут и сеансов в неделю меньше, и поза у пациента другая, и кушетки нет, да и терапевт смотрит пациенту прямо в его ясны очи. Да что там в очи: в душу!

Но вот печаль-кручинушка нагрянула: не оказалось на просторах pubmed и pubmed-содержащих продуктов исследований, которые бы показывали эффективность именно терапии, основанной на лежании на кушетке в традиционной позе на спине и терапевтом, забившемся в углу с непробиваем покер-фейсом.

Да и нет исследований влияния ковра в кабинете терапевта: вдруг как окажется, что именно ковер задает стиль всей терапии, м?

Так что же определяет суть психотерапии?

Может, реконсолидация патогенных узлов памяти, м? Или лежащий в основе реконсолидации процесс рассогласования между ожидаемыми и получаемыми состояниям, а? А может, специализированные вмешательства, которые обеспечивают это рассогласование, как? О боже, может, даже необходимые условия со стороны пациента и терапевта, чтобы всё это вообще хоть как-то работало, э? А ну как окажется, что и актуальная среда, в которой живет пациент, тоже имеет прогностическое значение для исхода терапии, а? Не-е-е, фигня какая-то!

Так и определим: психоанализ — это психотерапия, при которой пациент лежит на кушетке в миссионерской позе смирения, а психоаналитик сидит у него за спиной и томно молчит. Разобрались, теперь можно и эффективность замерять!

А вот сам-то Фрейд в кусре-то был, что именно этим он и занимался? Просто как-то не очень это вяжется вот с этой цитатой: "Нет, больному следует отречься лишь от таких удовлетворений, за которыми непременно следует нанесение вреда, ему следует выдержать лишь временные лишения, только научиться подменять непосредственную выгоду удовольствия более надежной, пусть и отложенной. Или, другими словами, ему следует под руководством врача пройти тот прогресс от принципа удовольствия к принципу реальности, который отличает зрелого человека от ребенка" (с).

А, то есть надо работать над изменением поведения и поиском способов надежно удовлетворять свои потребности, чтобы не формировались симптомы. Тю, йолба тебя возьми, а мы думали дело в кушетке...

P.S. Я так понимаю, в статье анализировались результаты работы тех психоанаЛунтиков, которые также понимают психоанализ как лежание на кушетке?

Крайне рекомендую к ознакомлению статью Abbass, A.A., et al. Review of psychodynamic psychotherapy neuroimaging studies, которую я кратко обозреваю в "Исследованиях в психоанализе". Там люди не просто бланки самоотчетов в цифры переводили, а занимались нейровизуализацией последствий психодинамической терапии.

Давайте о том, почему меня крайне не устраивает, как в академических и профессиональных сообществах преподносят психотерапию.

А преподносят ее часто как магию с бубном, где вообще не проводится различия между существенным и несущественным, условием и причиной.

Простоты ради возьмем за пример изучение иностранного языка (любого).

Итак, у вас проблема: вы не можете понимать речь и тексты на определенном языке, а вам очень надо. Что будет представлять собой обучение?

Нам нужно вас из состояния "а" (не знаю, не понимаю, не умею) перевести в состояние "б" (знаю, понимаю, умею). Наша задача — сформировать в вашем психическом аппарате функциональную схему. И задача не просто ее вам передать, а добиться ее сохранения в долгосрочной памяти и дальнейшего применения.

Вот когда я не знаю и не умею, а теперь знаю и умею, — это консолидация узла памяти. А когда я знаю и умею, но мне надо переучиться, — то это реконсолидация узла памяти.

Поэтому психотерапия по самому своему существу — это процесс реконсолидации, или переучивания. А если в психотерапии есть элемент именно обучения, то оно нужно для того, чтобы реконсолидировать патогенные узлы память и добиться качественных изменений в поведении.

Теперь представим, что вам позиционируют изучение иностранного языка вот так.

Например, "...классический подход — это занятия 5 раз в неделю; вы лежите на кушетке; преподаватель не контактирует с вами визуально; всё это обязательно должно длиться много лет (вне зависимости от того, какую задачу в рамках изучения языка вы решаете)".

Или вам впаривают, что "...изучение иностранного языка — это познание своих граней, принятие своего незнания и поиск нового смысла, освобождение от грамматики и здравого смысла".

Очевидно, что всё это вообще никак не похоже на изучение иностранного языка, а больше попахивает тухлятиной.

Идем дальше и теперь доходим до тестирования эффективности изучения иностранного языка. Плевать всем, что эффективность — это отношение затраченных ресурсов к полученному результату. Об эффективности можно говорить, если метод изучения языка "А" по своему результату не отличается от метода "Б", но по эффективности метод "Б" быстрее или по завершении не дает отката.

Иными словами, в большинстве своем замеряют не эффективность, а всё же результативность.

Допустим, вы замеряете "эффективность" метода изучения иностранного языка по Коксакеру (кто бы это ни был). Вы читаете исследование на эту тему и видите там это: "...достоверно можно утверждать, что изучение языка по Коксакеру дает средний коэффициент 0,81". Отлично! И что это значит?

А потом вы находите исследование, в котором линейкой замеряли "эффективность" изучения языка по Трахтенману (кто бы это ни был), и читаете это: "...достоверно можно утверждать, что изучение языка по Трахтенману дает средний коэффициент 0,72". Суперски!

У Трахтенмана явно эффективность больше, чем у Коксакера! Выбор очевиден.

Да и при сравнении обоих методов выясняется разница: у Коксакера язык изучается в сидячей позе, а у Трахтенмана язык изучается в лежачей позе. Ура!

Очевидно, что сидячая или лежачая поза вообще никак причинно не связана с образованием схемы в психическом аппарате. Более того, числовые значения эффективности, как ни странно, вообще ничего не говорят об уровне схемы, которую приобретает человек.

Что нас будет интересовать в рамках владения языком? Понимает ли речь носителей? Может ли говорить с носителями на их языке? Понимает ли тексты? Может ли писать тексты? В рамках текстов: какие тексты он может понимать полноценно? Научные может? А художественные? А поэзию? Насколько выражен акцент? Может ли понимать носителей с диалектами?

Сравним: "...эффективность обучения иностранному языку у этого человека составила 0,36 чего-то там" или "...в результате обучения иностранному языку этот человек смог понимать устную речь носителей и общаться с ними, достигая целей коммуникации".

Чуете разницу? А она есть :)

В общем виде психический аппарат можно рассмотреть как пересечение двух функциональных осей: это ось психических состояний и ось психической работы.

Представим это как знак "+", где вертикальная плашка — это ось состояний, а горизонтальная — ось работы. Эти функции не могут быть отделены друг от друга: если система выполняет работу, то система находится в определенном состоянии; если система находится в определенном состоянии, то она должна выполнять работу.

Если система находится в определенном состоянии, но не выполняет работу, то это энтропия и в конечном итоге распад системы.

Состояние сна в этом смысле двойственно: с одной стороны, оно необходимо нервной системе; с другой стороны, длительное нахождение в "отключке" от внешней среды с предельно минимальным взаимодействием с ней — это прямой путь к росту свободной энергии в системе. Если энергия не отводится в работу и сохраняется в системе, то эта энергия поглощается путем разрушения этой системы и тем рассеивается.

При сновидении ось состояния психической системы и ось работы психической системы не имеют прямого пересечения, поскольку ось работы заблокирована.

Если во время бодрствования возникает перцептивное воздействие внешней среды или аффективное давление внутренней среды, то на пересечении оси состояния и оси работы возникает развилка: немедленно действовать или рефлексивно замедлиться?

Во время сновидения моторная и рефлексивная инстанции заблокированы, а поэтому возникшая задача (состояние) не может быть решена путем действия или мышления.

Если с этим ничего не делать, то уровень возбуждения в системе начнет расти, что приведет к неизбежному прерыванию сна и полному включению перцептивной, рефлексивной и моторной систем для действия в мире.

Поскольку аффективная система постоянно продуцирует возбуждение (и она должна это делать в соответствии со вторым законом термодинамики и гомеостазом), то положение становится патовым: мы попросту не сможем спать.

Собственно, именно это и происходит с людьми, перегруженными аффектом: они либо не могут уснуть, либо постоянно просыпаются. И, как мы знаем, бессонница и прочие нарушения сна достаточно плохо сказываются на состоянии человека.

Итак, во время сна заряд аффекта не может быть перенаправлен в рефлексивную инстанцию (чтобы получить переосмысление) и не может быть направлен сразу в моторную инстанцию (чтобы начать действие). Единственное, что остается, — это перцептивная инстанция.

В предлагаемой схеме пересечения осей перцептивная и аффективная инстанции находятся на концах одной оси: потому что и внутренние чувства, и внешние восприятия суть состояния системы.

Перцептивная система критически важна для получения данных как о состояниях внешней среды вообще, так и для сличения ожидаемых результатов с получаемыми результатами.

Иначе говоря, система тогда прекращает деятельность, когда получает данные о том, что она достигла желаемого результата.

Поэтому, когда во время сна возникает достаточно высокий уровень аффективной загрузки, то психический аппарат оказывается не перед выбором "думать или действовать?", а перед выбором "проснуться или галлюцинировать?".

Поскольку во время сна перцептивная система почти полностью "отсечена" от внешней среды, то вся психическая работа перебрасывается в нее, что приводит к образованию переживаемого опыта событий. Заметим! Психическая работа начинает осуществление не на оси работы, а на оси состояния! Это полная виртуализация.

Внешняя реальность, в которой субъект не может действовать, замещается внутренней реальностью в виде желаемых/ожидаемых событий.

Грубо говоря, психический аппарат совершает временный защитный маневр, направленный на то, чтобы дать аффективной системе то, что он хочет/ожидает, играя как бы в обманку.

Именно поэтому по содержимому сновидений можно понять, какие именно аффективные потребности не получают реализации во внешней среде.

Вот аффективная нагрузка стрельнула в область кишечника. И тут понесло-поехало: как будто кто вентиль открыл, и несите бабе сито... Почему желудочно-кишечная система?

Поскольку речь заходит о том, что внутреннее состояние должно перейти в моторное действие, но при этом моторное действие во внешней среде невозможно, то наиболее доступным внутренним моторным потенциалом обладает как раз желудочно-кишечная система.

Разумеется, в доступности так же находится и сердечная мышца, которая во время острого стресса шурует, но вот просраться (фигурально и буквально) как раз дает наиболее крупная внутренняя мышца.

Заметим, к слову, что чаще всего гипертонус кишки связан со страхом: собственно, именно при остром испуге случаются неприятные конфузы.

Инстанция страха (как одна из базовых аффективных систем у млекопитающих) достаточно прочно ориентирована на моторный конец психического аппарата: если в поле зрения резко или не очень появился хищник, то надо либо замереть (авось не заметит и "фух, пронесло"), либо тикать через кусты, роняя кал (а, вот, собственно, и оно!).

Разумеется, бежать прочь без лишнего веса чуть более выгодно, чем с ним. Однако совершенно нельзя сказать, что кишечник успевает настолько обильно высвободить лишку (там так-то около 5-ти метров, так что моторной работы будет много и путь этот не самый быстрый).

Проблема в том, что люди могут годами жить с повышенной перистальтикой и каждодневно скидывать чуть более часто и чуть более жидко, не имея при том каких-то объективных органических очагов типа язв, воспалений, бактерий и прочей неприятной гастроэнтерологии.

Как говаривал один мой знакомый: "Я просто сру: и это сраный факт, итить его" (с).

Вот смысл в том, что аффективный заряд в основе своей должен найти выход в моторной системе: совершить действие во внешней среде и получить результат. Но вместе с тем аффект также приводит в движение и внутренние органы.

Вот при гипертонусе кишечника это выглядит как "ошибка" модуляции: то есть импульс аффекта в основном уходит не к внешнему моторному концу (скелетные мышцы), а к внутреннему (органы).

Это и приводит к более активной работе бедного кишечника, который вынужден брать на себя еще и чужую работу: ему бы со своим дерьмом разобраться, так тут еще и чужое...

Очевидно, что проблема коренится в этой модуляции, которая реализует себя на пересечении оси состояния и оси работы. Проще говоря, определенный аффективный тонус вместо работы во внешней среде переходит в "пустую" работу кишечника и тем снижает напряжение (как ни странно).

Этот узел памяти, являясь плодом прошлого опыты, уже "знает": оптимальный результат во внешней среде мы, увы, не получим, а вот давление в системе надо как-то понижать, поэтому импульс аффекта направим во внутреннюю моторную работу.

Очень грубо, но так человек отныне решает вопрос с безопасностью. И заметьте! Достаточно сложно добраться до опасной ситуации, не имея возможности слезть с горшка.

Есть объект привязанности. Он становится недоступным. И это проблема: ты будешь продолжать добиваться с ним близости, искать его и призывать его к себе, но результата никакого это давать не будет.

Для целой функциональной системы, специализирующейся на связи с этим объектом, это плохая и патовая ситуация: большая нейронная сеть мозга попросту не может достигнуть метаболического оптимума.

Если вот совсем не отрывать человека от среды и таки рассматривать его как неотделимое и порождаемое средой с ее физическими и биологическими законами?

Сама динамика и вариативность внешней среды предполагает, что объект может быть утрачен наглухо. Объекта теперь нет, а система, специализирующаяся на нем, остается. Если живой субъект есть часть среды и ее естественное продолжение, то такая ситуация должна быть учтена.

Даже с эволюционной логикой: если организм, привязавшийся к другому организму, но утративший его, не сможет оторваться от него поведенчески, то он будет продолжать бесконечно-вечно заниматься его поисками и попытками вернуть. Какова вероятность выживания у такого организма?

Следовательно, должна быть система, которая будет включаться в таких случаях безвозвратной утраты: это то, что Зигмунд Фрейд называл "работа скорби", Имре Германн называл "отрываться и отправлять на поиски", а Яак Панксепп называл (в рамках системы PANIC) "системой GRIEF" (скорбь).

Если объект утрачен, сохранять на нем фиксацию — смерти подобно: это будет навязчивый поиск, вокализация и протест, которые вообще не будут давать результат.

По сути, здесь правомерно рассматривать работу скорби как ситуативное (реактивное?) влечение, которое само по себе никогда не получает нагрузку, если не возникают для этого благоприятные условия.

Целью этого влечения является "разрыв эмоциональной связи", а объектом - "хронически недоступный объект", с которым цель привязанности и заботы не может быть реализована никаким иным реалистичным способом.

Большая проблема возникает у людей, у который работа скорби (grief) не запускается, но вместо этого подвергается торможению и вытеснению. Что значит, что работа скорби вытеснена? А вот вместо постепенного понижения значимости утраченного/недоступного объекта человек начинает заниматься чем-то подозрительно не тем.

Здесь как раз связь с недоступным объектом психически сохраняется, а самого объекта или его доступности во внешней среде более нет и не будет.

В таком случае мы сначала видим навязчивый поиск и вокализацию (обычно, человек становится достаточно плаксивым, тревожным и грустным), а затем вот эта активность в виде поиска и сигнализации падает до нуля: и мы видим депрессию.

Игровое (социальное) взаимодействие субъекта с другими участниками социального сообщества может быть плотно загружено стремлением отнимать, запрещать и принуждать.

Здесь важно, что такие повадки могут быть вызваны некоторой объективной необходимостью. Но вот когда такое поведение исходит не из жизненно важных мотивов, то мы приходим к иному пониманию такого поведения.

Речь идет об издевательстве.

Такой субъект отнимает, запрещает и принуждает, исходя из мотива издевательства над другим. Важно, что он не только получает от этого удовольствие, но так же... ему весело.

Вот когда весело — это аффект системы игра (PLAY).

Теперь мы можем построить общую структуру этого влечения.

Во-первых, источником влечения является аффективная система "игра", отвечающая за иерархию, социальные роли, обучение в игровой форме (понарошку).

Во-вторых, целью влечения является стремление вызвать страдание в другом субъекте: достигая этого результата, данный субъект испытывает удовлетворение.

В-третьих, объектом влечения является другой социальный субъект, который (это важно!) сам по себе страдания не испытывает: садист в таком случае не будет первопричиной этого страдания, что может весьма его огорчить.

В-четвертых, специфическим действием (или действиями) здесь как раз и будут паттерны отнятия, запрета и принуждения.

Формула: я хочу, чтобы другие люди испытывали страдания, и поэтому я буду отнимать, запрещать и принуждать их, пока они не достигнут такого уровня страдания, при котором мне будет хорошо и весело.

Крайне важно трезво оценивать повадку такого антропоида: люди ошибочно полагают, что, если не оказывать ему сопротивление, то можно сбавить его напор и тем минимизировать вызываемое им страдание.

Обычно кажется, что такое поведение как раз и снижает степень активности урода. На деле же получается, что человек буквально дает уроду желаемое: то есть начинает испытывать страдание.

Теперь представьте, если такого рода антропоид, да с такими настройками в системе игра, где цель — вызвать страдание у другого человека путем отнятия, запрета и принуждения, оказывается на руководящих позициях в некоторой социальной группе.

Увы, но крайне похоже, что он, находясь во главе социальной группы, начинает воспринимать ее как большое количество живых игрушек, который таки могут выть от его активности.

Это позволяет обеспечивать ему "прибавочное" удовольствие, поскольку теперь количество страдающих начинает расти в геометрической прогрессии: мол, о-о-о, это всё моё и т-а-а-а-к много!

Объединения людей со схожими повадками (своего рода клуб по интересам) могут формировать так же социальную норму, или традицию, в которой издевательства становятся как бы "культурным кодом".

Разумеется, это психопатология: поскольку в ее основе лежит психическое страдание, то страдает здесь не сам рэкетир, а люди вокруг него, которые вместе с тем постепенно невротизируются (рэкетир же страдает, если не может вызвать страдание у другого, отчего ему невесело и скучно).

Некоторые культурные традиции как раз и отражают нормированный стандарт, при котором исходная психопатология становится чем-то привычным и даже обязательным.

Обычно, это видно в нарративах типа: а нам зубы лечили без анестезии; а мы рожали с разрывами; а нас регулярно били; а нас постоянно драли на учебе; и вот всякое такое.

Такое исходит из состояния безысходности типа: я не могу дать отпор одуревшему антропоиду и прекратить насилие с его стороны, но я могу стремиться к получению этого насилия, поскольку это единственное, на что я могу повлиять.

Это формирует патологическую систему отношений в обществе: одни соревнуются в количестве причиняемого вреда, другие же соперничают в количестве перенесенного страдания.

Образуется садо-мазохистическая модель человеческих сообществ, состоящая из всё более и более растущей деструкции.

Разумеется, напор страсти между Леоном и Адой в Resident Evil 4 буянит таким напором, что аж прошибает крепостные стены Рамона Салазара.

Благородный рыцарь-спаситель, вырывающий своим налитым атлетизмом малолетнюю деву в беде, питает молчаливую мужскую обидку в отношении роковой женщины в красном, что предала его нежные чувства.

И сама эта роковая женщина в красном исподтишка помогает рыцарю то тут, то там, а потом нет-нет, да и увлажняет ему глазки своим подтянуто-обтянутым видом дурманящей азиатки: дескать, вот она я, такая голодная, одичавшая, но такая недоступная. Смотри, но не смей трогать! Трогай, но не пробуй на вкус!

Могла ли одинокая и вечно играющая в опасные игры азиатка не купиться на тоскливый взгляд хорошего мальчика, у которого внутри таится какой-то давний надрыв?

О, она бы вскрыла эту рану и заполнила собой. Но, увы, тут классическая избегающая привязанность, основанная, вероятно, на конфликте между желанием нежной связи и укоренившимся опасением затем эту связь потерять и ощутить боль.

Нельзя ей, такой сильной и такой соблазнительно контр-зависимой, отвлекаться на Аполлона в сверкающих мускулах и терять собранность, столь необходимую в нуарно-шпионских играх.

Защитные механизмы падут, либидо сорвется с поводка — и Эшли будет плакать, кричать "Ле-о-о-о-н!", но не получит ответа.

Характерно, что Ада достаточно часто уходит через окно. Эта повадка наиболее точно передает ее ветреный характер. В ее деле, если таковое имеется, наверняка есть пункт "склонна к побегам".

Символически выражаясь, Ада — сквозняк в жизни Леона: иногда веет душистой свежестью и придает бодрости, но чаще можно застудиться и простыть, а потом болеть недели две под пледом.