Значительная часть защитных механизмов — это операции мышления (за исключением тех, которые работают на контуре восприятия).

Расщепление, проекция, интроекция, идеализация, обесценивание, рационализация — всё это мыслительные операции.

Работа этих защитных операций происходит относительно непроизвольно: если содержимое операции достаточно сознательно, то структура часто не осознается до тех пор, пока на нее не будет обращено внимание со стороны. Это можно сравнить с логикой: мы не думаем, что конкретно в этой мыслительной операции используется дизъюнкция или конъюнкция, а размышляем о содержимом вывода.

На работу защитного механизма стоит посмотреть с точки зрения теории когнитивной нагрузки и эмоциональной регуляции.

Выделяют две общие стратегии эмоционального контроля: (а) отвлечение и (б) переосмысление [1].

В краткосрочной перспективе отвлечение более выгодная стратегия: здесь и сейчас требуется снизить давление влечения (аффекта) при условии, что влечение не может быть удовлетворено (например, вы хотите убежать с собеседования, но должны остаться).

В долгосрочной перспективе отвлечение совершенно невыгодно, но значительно выгоднее будет переосмысление: если предполагается, что вы будете оказываться в подобной ситуации ни единожды, то потребуется переоценка и выработка более точной стратегии поведения.

Заметим, что невроз — это устойчивая стратегия отвлечения: он следует принципу постоянства и устойчиво повторяется. Отвлечение задействует сильно меньше когнитивных ресурсов, чем осмысление.

Психодинамически это значит, что отвлечение (отведение внимания) это более первичный процесс (быстро, автоматически, непроизвольно), нежели осмысление, которое требует перехода на вторичный процесс (медленно, контролируемо, произвольно).

Здесь мы получаем связь между отвлечением и защитным механизмом: психодинамически нерешаемая задача, ведущая к перегрузке системы, подвергается вытеснению (принудительно прекращается), а давление аффекта отводится в компромиссное образование, то есть такой способ отвлечения, который обеспечит снижение нагрузки. Здесь как раз и требуется работа защиты.

Большинство защитных операций буквально снижают когнитивную нагрузку в системе мышления, которая необходима, когда речь заходит об уточнении решения. Работа защиты не позволяет человеку проводит осмысление: вместо этого срабатывает как бы готовый "шаблон" с готовым "содержимым".

Простой пример — это когда какую-то неудачу в области социальных отношений человек автоматом объясняет как "это я дурак". Сама по себе эта мысль (а) ничего не объясняет и (б) снижает когнитивную нагрузку, не позволяя внятно осмыслить причины и следствия случившейся неудачи.

Таким образом, компромиссное образование с входящим в него защитным механизмом играет роль (а) отвлечения и (б) понижения когнитивной нагрузки.

Снижение когнитивной нагрузки высвобождает рабочую память, позволяя распределять ее на другие задачи [2].

Технически в рамках компромиссных решений это можно понимать как понижение внутренней когнитивной нагрузки (связанной с задачей влечения) и увеличение внешней когнитивной нагрузки (связанной с отвлекающими факторами). Этим обеспечивается устойчивое отвлечение.

[1] Gross, J.J. Emotion Regulation Choice: A Conceptual Framework and Supporting Evidence, doi: 10.1037/a0030831

[2] Sweller, J. Cognitive load theory, learning difficulty, and instructional design, doi: 10.1016/0959-4752(94)90003-5

Семейные группы можно понимать как системы.

Системы стоит понимать как совокупность избирательно вовлекаемых компонентов, взаимосодействие которых направлено на получение приспособительного результата.

Очевидно, что семейная система существует в некоторой среде: физической и социальной. И вот к этой среде семейная система стремится приспособиться: то есть согласовать свои состояния с состояниями внешней среды.

В семейной системе каждый ее член (по сути, компонент) играет свою роль, или функцию. Выпадение одного из членов семейной системы — это буквально изменение структуры этой системы и ее функциональности в среде.

Не столь редким явлением в семейных системах является следующий конфликт: допустим, ведущий член семьи временно теряет свою устойчивость (заболевает, сталкивается с трудностями, устает и т.п.), и это становится поводом для наиболее близких начать его дополнительное расшатывание.

Такую ситуацию я называют "стайным поведением": как только вожак в собачьей стайке теряет устойчивость, инстинктивно другие собаки начинают его добивать. В таком случае потеря "равновесия" в семейной системе становится поводом для добивания.

В целом, на этом этапе уже можно сделать выводы о наиболее близких людях, которые действуют с позиции "падающего толкни". И это при условии, что падающий — это вы.

В целом ситуация выглядит аномально: если значимый член семейной системы теряет "равновесие", то закономерным была бы поддержка, чтобы не дать ему упасть. Вместо этого происходит — наоборот — подталкивание с целью ускорить процесс падения.

По сути, в такой ситуации вас бессознательно пытаются удалить из семейной системы или перераспределить. Именно поэтому вам, скорее всего, приходится обороняться вместо того, чтобы получать поддержку.

Обычно в таких семейных системах можно наблюдать тенденцию: это несколько "параноидная" семейная группа, которая находится в оппозиции к внешней социальной среде, а потому нуждается только и исключительно только в идеализированных и непоколебимых компонентах.

Возникает эффект ящерицы, которая сбрасывает свой хвост при опасности: в таком случае ослабший член семейной группы становится хвостом, который надо сбросить, ведь мы в обороне, нам раненые только в тягость.

Замечено, что в нарциссических системах (на уровне субъекта или на уровне социальной группы) необходимостью является удаление изнутри любых негативных элементов, не соответствующих идеализированным представлениям. По сути, это сниженная терпимость к фрустрации.

В целом, можно полагать, что в такой семейной системе отдельно взятые ее члены будут иметь высокий уровень нарциссизации (замыкании системы на себе или ее расширение за счет других).

Что избегает человек с избегающей привязанностью?

Любой стиль привязанности относится к устойчивому сценарию работы системы привязанности: это базовая (для всех млекопитающих) потребность, которая "вшита" в структуру мозга (там свою нейронная структура и нейрохимия).

Обычно избегающий стиль привязанности описывают поведенчески: субъект с избегающей схемой привязанности стремится дистанцироваться от значимых людей.

В описательном плане этого бывает достаточно, однако в клинической работе это, скажем примо, дефицитарная информация.

Исходная схема работы системы привязанности предполагает стремление цепляться и удерживать значимый объект в пространственной и эмоциональной доступности.

Если же система привязанности задействует схему избегания, то мы наблюдаем работу вытеснения (возник нерешаемый конфликт) и применение защитного маневра (образуется компромиссное решение).

Иными словами, человек вместо цепляния и удержания задействует отдаление, что свойственно для другой аффективной системы: это страх.

И вот здесь-то важно понять, на каком фрустрирующем опыте основано вытеснение и образование избегания.

Если не только наблюдать поведение людей, но и также говорить с ними (исследовать их субъективные переживания и представления), то в рамках потребности в привязанности они могут избегать двух вещей: (а) боль от высоковероятной потери объекта и (б) угроза со стороны значимого объекта.

В первом случае человек имеет опыт, в котором опорная фигура "отрывала" его от себя. Дело в том, что система привязанности в мозге мало того, что имеет пересечения нейронной системой, обрабатывающей боль, так и еще метаболизируется эндогенными опиоидами (а это буквально внутреннее обезболивающее). Именно поэтому людям больно, если они теряют что-то значимое: это не метафора и не языковая акробатика. У людей в этот момент действительно задействованы болевые "центры". И боль при этом локализуется "везде и нигде". Обратим внимание, что зависимые от опиатов люди при отказе от приема испытывают болевой синдром (при этом при налаживании доверительной связи с другими они значительно легче и быстрее "соскакивают").

Во втором случае человек имеет опыт, в котором опорная фигура откликалась агрессией и нападением. Это условие для нагрузки потребности в безопасности: удалиться от опасного объекта или замереть (в более сложных случаях — напасть на него в ответ).

Это дает нам более точное представление о том, какую именно задачу человек решает, избегая близкой связи с другими людьми: он либо избегает высоковероятную боль от потери связи, либо избегает высоковероятное насилие со стороны значимой фигуры.

Дело вообще может радикально усложниться, если в опыте опорная фигура могла действовать и так, и так, то есть местами "отрывать" от себя, а местами "нападать".

Пока работа над случаем Амиции из "A Plague Tale" движется к докторской диссертации (по объему, разумеется), заметил интересную нарративную составляющую игры.

По сути, это сюжет в двух частях (как роман в двух частях, например), где единая история просто подается в два подхода. Но разделены они тематически и по фокусу.

Первая часть больше фокусируется на образовании эмоциональной связи между Амицией и Гюго (я его называю именно так, исходя из историографической традиции писать и произносить французское Юго именно как Гюго).

Вторая часть больше фокусируется на неизбежности разрушения этой связи (хотя первая уже задает вектор направления в эту сторону предельно ясно).

И вот что прикольно: это то, как на экране центруется диада "брат-сестра".

Если в первой части речь больше о формировании союза, то во второй повествование больше о попытке спасти не столько сам союз, сколько его системообразующий фактор — Гюго, без которого этого "защитного союза" попросту не может быть (для Амиции).

Поэтому персонажи в первой части оба помещены в центр, в то время как во второй — в центре только мальчик. Потому что всё, в том числе и Амиция, теперь отныне крутится вокруг него.

Пока в плесневелых кабинетах махрового академизма всё еще исповедуется верование в то, что психоанализ — это "нинаучна" и "давно аправергута", серьезные ученые, неврологи, клиницисты изучают модели и занимаются их проверкой в поле и лабораториях.

Мало кто знает, что уму Фрейда принадлежит понятие "конверсия", которая сейчас применяется в психиатрии и неврологии под названием "конверсионные расстройства", а в более современном ключе как "функциональные неврологические расстройства".

К слову, понятие "детский церебральный паралич" также принадлежит Фрейду (и, по сути, сетевое представление о головном мозге также впервые было озвучено им, хотя об этом мало кто упоминает, ведь "нинаучна" же). И понятие агнозии, являющейся клинической единицей, тоже, кстати, его.

Так вот, идея заключалась в чём. Есть группа пациентов, у которых полный набор неврологических симптомов: припадки, спазмы, неконтролируемые движения, потеря зрения, утрата чувствительности (локальная), онемения, боли, патологическая усталость и нарушения речи, но при этом в области органических причин (опухоли, деструкции, метаболические нарушения) ничего нет. Органически человек здоров, а клинически — полный абзац.

На ранних этапах медицина того времени не придумала ничего лучше, чем начать обвинять таких пациентов в симуляции. Фрейд и Шарко присмотрелись, призадумались и подумали: мол, хотя у пациента все признаки эпилептического припадка, на симуляцию это не похоже, учитывая то, что опосля этого пациенту не хило так дурно.

Однако внимательная, вдумчивая и последовательная работа с этими пациентами и систематические расспросы их об их актуальной и прошлой жизни стала выдавать закономерность: на фоне всего этого пациенты показывали эмоциональную перегруженность, крайнюю неудовлетворенность и в своей истории имели серьезные нарушения в развитии, такие как отсутствие заботы в детстве, насилие и высокое изобилие стрессов.

Иными словами, обнаружилось, что у этих пациентов хронически перегружены аффективные системы (Фрейд эти системы помещал в общую категорию — система Оно: это буквально "вшитые" ядра базовых эмоциональных потребностей, 7 из которых были подтверждены Панксеппом).

Конверсия предполагает, что перегруженный аффект "конвертируется" в телесный симптом и таким образом его давление снижается. И в этом есть смысл: если нейронная система хронически перегружена, то нейроны этой системы начинают накапливать Ca+, что запускает механизм апоптоза, то есть гибели нервной клетки. В неврологии такой процесс называется эксайтотоксичностью.

Возникло представление о психическом конфликте — нерешаемой аффективной задачи, которая подвергается вытеснению и преобразуется в симптом: своего рода "сброс" нагрузки.

В 2005 году Маркус Бургмер и его коллеги исследуют пациентов с конверсионным параличом руки. До этого ходило мнение, что такого рода параличи связаны с неочевидными поражениями головного мозга. Однако нейровизуализация таких пациентов в сравнении с людьми, имитирующими паралич, не дала очевидной разницы.

Вот к чему они пришли. Низкая активация моторной коры у пациентов может быть следствием неявного (бессознательного) знания, что они не могут выполнить наблюдаемое ими движение (повторить). Результаты исследования подтверждают мнение, что конверсионное расстройство основано на представлении о невозможности инициировать движение. Это сбой на непроизвольном (автоматическом, бессознательном) уровне двигательного контроля. О как!

Однако Фрейд так и должен оставаться "неправ", поскольку в противном случае придется признать: кто-то десятилетиями занимался хернёй, и это был явно не Фрейд :)

Burgmer, M. Abnormal brain activation during movement observation in patients with conversion paralysis, doi: 10.1016/j.neuroimage.2005.08.033.

Что произойдет, если соединить человека с пограничным расстройством личности и окситоцин?

Пограничное расстройство личности в сумме сводится к устойчивой нестабильности в аффективном, поведенческом и когнитивном смысле. В психодинамическом смысле людям с ПРЛ крайне сложно в межличностных отношениях, поскольку они запредельно амбивалентны: обычно, на первый план выходит острая зависимость от объекта привязанности и одновременно бурная ярость в его отношении вплоть до полного разрыва связи.

Окситоцин является пептидным гормоном и достаточно часто понимается как "гормон любви" или "просоциальный пептид". Во-первых, у матерей действительно наблюдается высокая концентрация окситоцина. Во-вторых, было замечено, что введение окситоцина здоровым людям увеличивает их просоциальное поведение и доверие.

Людей с пограничным расстройством личности вообще трудно заподозрить в доверии другим людям: это сложно делать, когда бессознательно (т.е. автоматически, процедурно) срабатывает сразу две взаимоисключающие установки. Поэтому очевидно, что повышение уровня окситоцина должно сделать их более просоциальными и доверительными.

А вот и нет!

Дженнифер Бартц* и ее коллеги провели исследование, в котором людям с ПРЛ назально вводили окситоцин. И если группа здоровых людей действительно становилась более просоциальной, то люди с ПРЛ от повышения уровня окситоцина становились — внимание! — еще более недоверчивыми.

Здесь в пору вспомнить заветы вегетативистской культуры (я бы сказал, идеологии) насчет того, что любовь - это окситоцин (как можно заметить, нет), агрессия — тестостерон (вообще нет, там другая нейрохимия), а удовольствие — дофамин (тоже крайне мимо, поскольку дофамин играет роль в предвосхищении результата, а не в самом результате). Короче, оказывается, что человек (да и млекопитающие вообще) вообще не растение, а нейропептиды и нейромедиаторы используются психическим аппаратом для своей внутренней кухне.

Без шуток, забавно слышать суждения типа "Недостаток окситоцина является причиной, почему мать не заботится о своем ребенке". Что будем делать с матерями, для которых первый ребенок — сыночка-корзиночка и свет в оконце, а второй ребенок — котенок из помёта, которого не утопили даже не из жалости, а потому, что ведра под рукой не было? Приходится всё-таки обращаться к психологическим объяснениям...

Итак, зайдут психодинамически: почему люди с ПРЛ при введении окситоцина в отличие от здоровых испытуемых становятся не более социальными, а еще более недоверчивыми и оборонительными?

Потому что у них есть опыт, и этот опыт состоит из насилия, пренебрежения и предельно непредсказуемой среды, в которой быть хаотичным и рандомным — наименьшее из зол.

Конфликт амбивалентности — это когда вы испытываете в отношении одного и того же объекта исключающие побуждения: я люблю и ненавижу.

Когда с одной стороны — острая потребность в присутствии заботливой фигуры (система PANIC), а с другой — острая потребность "убить эту суку" (система RAGE), то вам нужно как-то уравновешивать эту проблему. Опорная фигура в их опыте, разумеется, давала заботу, но вместе с тем грубо отрывала от себя, нападала, эмоционально (а иногда и физически) насиловала, а потом вновь холила и лелеяла.

Что происходит? Вводите вы окситоцин, и система PANIC притупляется метаболически. Но вот опыт насилия, пренебрежения и садизма со стороны опорной фигуры никуда не девается. И что мы тогда получаем? Усиление недоверие и усиление агрессивного поведения. Потому что теперь оно не притупляется противоположным мотивом в близости.

Вероятно, с таким же успехом (не более чем моё предположение) мы могли бы наблюдать противоположный эффект, если подавить им систему RAGE (ярость) и, возможно, FEAR (ужас). Тогда они не будут тормозить работу системы PANIC (привязанность) и усиливать тенденцию к близости, только в виде хронологически "детской" зависимости.

Bartz et al. Oxytocin can hinder trust and cooperation in borderline personality disorder, doi: 10.1093/scan/nsq085

Народная диагностика основана на простом принципе: что я знаю, на то это и похоже.

Исходная задача диагностики направлена на понимание и определение того, что с этим делать. Если диагностика проводится ради диагностики, то это интеллектуальные упражнения, а не полезные сведения, на основании которых определяется вмешательство.

Вмешательство в области психического здоровья должно быть основано на принципе причинности, который предполагает: тот или иной фактор тогда и только тогда имеет смысл, если причинно влияет на положительные изменения.

Именно поэтому среди клиницистов нередко кажется неудовлетворительной описательная форма диагностики, при которой методом сличения определяется тип расстройства.

Если вернуться к образу Джинкс (Паудер) из Arcane.

Человек, пусть и что-то почитавший, видит: ага, у нее едва ли не раздвоение личности, эмоционально она себя не контролирует, иногда у нее случаются галлюцинации, да и вообще она когнитивно неустойчива. Это точно пограничное расстройство личности!

Другой человек, пусть и тоже что-то почитавший, видит: ага, у нее устойчивые слуховые и визуальные галлюцинации, и это ошалеть как похоже на то, что я читал про шизофрению. Это точно шизофрения, как галоперидол прописать!

Клиническая (не обязательно проводимая в стационаре) диагностика выглядит не так, друзья. Задача — понять, что именно, как именно и именно зачем с человеком происходит.

Почему это не ПРЛ? Если Джинкс (Паудер) стабильно неустойчива аффективно, поведенчески и когнитивно, то мы должны понять: почему? При ПРЛ — это фиксация развития: блок контроля и управления не был развит в достаточной мере, что приводит к проблеме в области торможения импульсов. В ее случае мы видим: (а) конкретное травматическое событие, после которого появляются симптомы, в т.ч. галлюцинации, и (б) после этого события она начинает функционировать хуже, чем до него. Это не характерно для ПРЛ, поскольку при нем человек никогда хорошо не функционировал, а с каждым годом дело становилось всё хуже и хуже.

Почему это не шизофрения? Значимым фактором при диагностике шизофрения является время: именно поэтому раньше для при подозрении шизофрении человека наблюдали минимум полгода. Наличие галлюцинаций указывает лишь на то, что у человека есть психоз, но совершенно не указывает, что эти галлюцинации существуют в рамках шизофрении. Галлюцинации могут быть вызваны: (а) органическими поражениями головного мозга разного генеза; (б) нейродегенеративными заболеваниями; (в) психоневротическими состояниями; (г) психическими травмами; и (д) употреблением психоактивными веществами. В диагностике шизофрении не просто так обращают внимание на позитивную и негативную симптоматику. Поэтому значимым является развитие апато-абулического синдрома, которого у Джинкс даже отдаленно попросту нет. Галлюцинации, связанные с прошлым опытом, достаточно типичны для тяжелых форм психической травмы. Флэшбэки, эмоциональная неустойчивость, сверхбдительность, оборонительность, соматические нарушения и даже галлюцинации, возникшие после конкретного события (пресловутое "до" и "после") — это работа травмы, а не психоневрозов, органических поражений мозга, нейродегенеративных заболеваний и воздействия ПАВ.

Поэтому ей просто прописано первичное медикаментозное вмешательство и психотерапия, поскольку патогенные узлы памяти, полученные в момент травматического события (которое наслоилось на опыт ненадежной привязанности), требуют старой доброй реконсолидации.

Психотравма отличается от психоневроза: у них разные пути развития и по-разному работающие патогенные узлы памяти.

Психическая травма в психоаналитической системе понимается как опыт, при котором в психический аппарат вторгается запредельно большое количество энергии, которую психический аппарат не может ни разрядить, ни переработать.

Если при психоневрозе патогенный узел памяти возникает до перегрузки, то при психотравме он возникает в момент уже случившейся перегрузки.

Субъективно травмирующая ситуация переживается как состояние бессилия (я ничего не могу сделать) и беспомощности (мне никто не может помочь): оба этих состояния возникают не просто на фоне плохого настроения, а именно в момент запредельного возбуждения.

В итоге внешняя угроза отходит на второй план, и на первый план выходит внутренняя угроза: это самое перевозбуждение системы.

Перевозбуждение нейронных сетей мозга — плохая штука: высокая и длительная нагрузка приводит к эксайтотоксичности и дальнейшему апоптозу. По сути, это энтропия системы, при которой энергия этой системы поглощается путем распада самой системы.

Замечено, что травмированные субъекты достаточно сильно склонны к возвращению в травматическую ситуацию: либо через ночные кошмары и флэшбэки, либо целенаправленным (и не всегда контролируемым) движением в сторону схожей ситуации.

Например, при "военном неврозе" травмированный субъект может возвращаться в окопы (опыт Первой мировой войны неплохо это показал), после чего, как ни странно, флэшбэки проходили. Но стоило вернуть человека обратно в мирную жизнь, дело возвращалось.

Это указывает на то, что в системе травматического опыта прочно сидит "ожидание" повторения ситуации: отсюда необходимость быть всё время наготове. Поскольку ситуация сама по себе не возникает, то количество энергии, выделяемое под нее, не снижается: его нельзя отреагировать.

Вот случай Томми Шелби — весьма рабочий пример. Опыт Первой мировой, получение психической травмы, а далее невозможность приспособиться к мирной жизни, которую Томми теперь откровенно превращает... в поле боя (как и его брат Артур).

Томми навязчиво находит себе врага, воюет с ним, побеждает (это важно, поскольку требуется иной исход, нежели в момент образования травмы) и начинает цикл заново.

Характерно, что в одном из сезонов есть несколько сцен, которые показывают, что именно с ним происходит в момент обычного отпуска. Его затапливает болью (расстройство системы привязанности, которое достаточно часто возникает при психической травме), боль он анестезирует опиатами (кстати, не очень реалистично, что он с них легко соскакивает: это крайне тяжелая и быстрая зависимость), а далее переживает повторяющиеся флэшбэки.

Стоит ему вновь начать делать вокруг себя поле боя и находить вражеского "солдата", он относительно стабилизирует своё состояние.

Вот что может происходить, если человек ничего не делает со своей травмой: он может найти ей "разрешение" путем воссоздания сцены травмы, но уже с другими людьми.

Не обязательно, чтобы травмированный субъект обязательно становился опасен для других: нет, это миф. Но вот убедительный и яркий пример, что может быть и по-другому.

Поведение — это целенаправленный процесс.

Целью поведения является приспособительный результат, то есть некоторое событие с вполне себе предсказуемыми и ожидаемыми параметрами. Прототипические модели таких эмоционально значимых событий, по видимому, задают ядра аффективных систем [1].

В этом смысле теория функциональных систем полностью меняет реактивную парадигму на активную: системообразующим фактором любой функциональной системы является тот будущий результат, для реализации которого она действует (а не прошлое воздействие стимула, на который пассивно откликается организм) [2].

Навязчивое повторение при неврозе основано на этом принципе: несмотря на абсурдность и неприятность устойчивого воспроизведения одного и того же "плохого" результата, субъект как целостная функциональная живая система продуцирует именно этот результат [3].

Это значит, что в его акцепторе результата действия содержатся именно такие параметры конечного результата. И это значит, что эфферентный синтез (совокупность действий) направлен на осуществление этого результата. А вместе с тем афферентный синтез (совокупность восприятий) производит сличение с параметрами ожидаемого результата и — внимание! — не выдает ошибку.

Иными словами, если человек что-то навязчиво повторяет, даже несмотря на осознание тщетности этого повторения, он достигает желаемого результата, осознает он это или нет.

Ничто в психическом аппарате не фиксируется и не закрепляется, если оно не приводит к достижению приспособительного результата. Поэтому даже патология в большинстве своём — это крайние формы восстановления хоть какого-то оптимального состояния.

По сути, это предельно возможная (в рамках конкретного субъекта) способность поддерживать и восстанавливать гомеостатический "коридор" в рамках границ жизнеспособных состояний. Это пресловутый принцип постоянства в метапсихологии: стремление удерживать уровень возбуждения в психическом аппарате на предельно (насколько это возможно) низких значениях.

Почему именно так? Потому что сам факт возбуждения и необходимости выполнять активную работу в мире говорит об отклонении от гомеостатического баланса. Невроз (или психический симптом) есть буквально способ хотя бы приблизиться к этому балансу (естественно с сохранением ощутимого уровня страдания, поскольку возбуждение не устраняется к нулевым показателям, а лишь частично ослабевает).

В этом смысле задача психотерапии (вне зависимости, что она там постулирует и мнит) — добиваться рассогласования в области компромиссных решений: вот таких вот странных и аномальных повторений, которые, несмотря на неудовольствие, сами никак не устраняются.

Потому что в основе реконсолидации узлов памяти всегда лежит рассогласование, когда желаемое/ожидаемое "а" не сходится с получаемым "б" [4].

Всё прочее — просто более наукообразные формы отвлечения.

[1] Panksepp J. The Archaeology of Mind: Neuroevolutionary Origins of Human Emotion.

[2] Александров Ю.И. Закономерности актуализации индивидуального опыта и реорганизации его системной структуры: комплексное исследование.

[3] Фрейд З. По ту сторону принципа удовольствия.

[4] Созинов А.А., Александров Ю.И. Стабильность и динамика памяти.

Кстати, раз уж пошла такая "пьянка", то к теме предыдущего поста можно освежить в памяти (или записать в нее) разбор случая Вааса Монтенегро, который я писал для TVG. Если что, вставные монологи Вааса на приеме у доктора Фрейда сочинял тоже я :)

https://youtu.be/RecAdON2Sv0

Исходя из 7 базовых аффективных систем (Panksepp), присутствующих в мозге всех млекопитающих (в том числе и антропоса), мы можем простым языком выделить 7 базовых потребностей.

Будет не совсем верным утверждать, что мы должны (!) их удовлетворяться. Мы хотим (!) их удовлетворять.

Эмоциональные потребности тоже являются гомеостатическими: они нагружаются, когда живая система отклоняется приближается к границам своих жизнеспособных состояний.

Поиск — потребность в сведениях. Мы хотим знать, что, как и зачем происходит вокруг, а также где, как и с помощью чего можно утолить другие потребности.

Похоть — потребность в сексуальных контактах. Мы хотим получать ласку, достигать оргазма и нередко воспроизводить потомство.

Привязанность — потребность в присутствии заботливой или значимой фигуры рядом. С младенчества мы зависим от опорной фигуры и должны добиваться ее предельно возможной доступности, но взрослая форма привязанности предполагает присутствие потенциально заботливой и в целом значимой, приятной, надежной фигуры рядом.

Забота — потребность в устранении раздражителей у нуждающейся фигуры. Мы хотим, чтобы объекту нашей заботы было хорошо и весело.

Ярость — потребность устранять препятствия, которые мешают удовлетворению других потребностей. Мы хотим, чтобы ничто не препятствовало возможности удовлетворять наши потребности в мире, поскольку устойчивые и жесткие препятствия буквально лишают нас такой возможности, а потому мы хотим, чтобы они были полностью устранены и разрушены.

Страх — потребность в безопасности. Мы хотим, чтобы нам ничто не угрожало и стремимся удалиться от источника угрозы.

Игра — потребность в социально-иерархических "играх". Мы нуждаемся в упорядоченных социальных отношениях, основанных на ролях, большинство из которых предполагает определенную степень иерархии.

Мы действуем, когда: нам не хватает информации; нам не хватает сексуальных контактов; нам не хватает присутствия значимой или заботливой фигуры; нам не хватает кого-то, о ком можно заботиться; нам кто-то или что-то мешает удовлетворять другие потребности; нам кто-то или что-то угрожает; нам не хватает социально-иерархических ролевых взаимодействий с другими.

В общем оптимальными состояниями внешней среды для нас являются: достаточная осведомленность; наличие сексуально доступного объекта; присутствие заботливой или значимой фигуры рядом; отсутствие страдания у объекта заботы и привязанности; отсутствие или устранимость любых фрустрирующий объектов или обстоятельств; отсутствие опасных и хищных объектов рядом; более или менее успешная конкуренция и выстроенные иерархические отношения с социальными объектами.

Это не абстракции, а вполне себе психобиосоциальные потребности, неудовлетворение которых ведет к таким же патологическим последствиям, как неудовлетворение голода, жажды, сна, потребности в тепле и кислороде.

Если эти потребности не удовлетворяются, происходит рост свободной энергии в системе, которая не переходит в полезную работу и не приносит полезного результата. В таком случае психический аппарат вынужден совершать защитные маневры и разряжать свободную энергию через компромиссные решения: обычно, это психический и (чуть реже) соматический симптом.

Иными словами, компромиссное образование (симптом) играет роль аварийной попытки отдалить живую систему от энтропии, то есть не позволяет ей выйти за пределы жизнеспособных состояний.