1. Из сводок новостей или из личных наблюдений вы наблюдаете людей с узнаваемой повадкой: каждое их действие причиняет физический, имущественный или психический вред.
2. Чем выше положение такого человека в социальной иерархии, тем шире и больше масштабы причиняемого вреда.
3. Создается впечатление, что вся суть деятельности такого человека сводится к одному: вызвать как можно больший уровень страдания у окружающих.
4. Что характерно, такое поведение в большей степени присуще значительной части кластера В по DSM-5, куда входят такие категории как нарциссическое и антисоциальное расстройства личности (первое не путать с нарциссизмом в каноническом смысле).
5. Примечательно, что в терапии по своей личной инициативе данный кластер оказывается достаточно редко.
6. От чего страдают эти люди? Ведь когда мы говорим о психопатологии, то ключевым словом в понятии "патология" является "páthos" — страдание.
7. Обычно люди, чье поведение направлено на причинение вреда другим людям, не страдают от этого поведения. Напротив, возможность причинить боль, унизить, нагнуть, раздавить, разрушить вызывает удовольствие.
8. Психопатологию в этом плане стоит понимать несколько шире, поскольку она имеет дело с поведенческими нарушениями.
9. Примечательно, что люди из кластера В по DSM-5 обладают высоким суицидальным риском: это важно, поскольку деструктивная повадка в отношении других сопряжена с угрозой причинения тяжелого вреда самому себе.
10. Утрата возможности увеличивать уровень страдания других, как правило, приводит к появлению и росту собственного страдания и становится поводом "выстрелить из пушки внутрь". Получается логика: "мне хорошо, когда людям вокруг меня плохо". Отсюда даже устойчивое выражение: "человек после себя оставляет выжженное поле".
11. Если вы играете в песочнице с другими детками и мирно лепите куличики, то появление такого субъекта в этой же песочнице закончится болью, слезами и разрушениями.
12. Это можно понимать как психопатологию игрового влечения (в его широком социальном понимании): умение играть предполагает учитывания интересов других участников, поскольку вы заинтересованы в том, чтобы сохранить с ними отношения для других игр. Я уверен: большинство неплохих стартапов, которые могли бы перерасти в добротный бизнес, были уничтожены своими же руководителями: с ними попросту никто не хочет играть в эту игру, ибо тошно, душно и невесело.
13. Обычно здесь мы наблюдаем ситуацию, когда влечение игры задействует поведенческую схему из другой системы: это система ярость, то есть система нападающего и разрушающего поведения.
14. Другой вариант — это когда влечение игры задействует поведенческую схему поиска в ее варианте выслеживания, преследования и уничтожения, чтобы сожрать.
15. Во всех этих случаях мы с высокой долей вероятности будем наблюдать большие дефициты в системе привязанности. Схема привязанности активно задействуется системой игры: чтобы играть с другими, вам нужно образовать с ними ту или иную эмоциональную связь.
16. И если вернуться к психопатологии, что такой ее вариант следует понимать так: высокий уровень страдания, которое данный субъект вызывает у окружающих его людей. Сам факт такого поведения уже указывает на его патологическую неспособность кооперироваться.
2. Чем выше положение такого человека в социальной иерархии, тем шире и больше масштабы причиняемого вреда.
3. Создается впечатление, что вся суть деятельности такого человека сводится к одному: вызвать как можно больший уровень страдания у окружающих.
4. Что характерно, такое поведение в большей степени присуще значительной части кластера В по DSM-5, куда входят такие категории как нарциссическое и антисоциальное расстройства личности (первое не путать с нарциссизмом в каноническом смысле).
5. Примечательно, что в терапии по своей личной инициативе данный кластер оказывается достаточно редко.
6. От чего страдают эти люди? Ведь когда мы говорим о психопатологии, то ключевым словом в понятии "патология" является "páthos" — страдание.
7. Обычно люди, чье поведение направлено на причинение вреда другим людям, не страдают от этого поведения. Напротив, возможность причинить боль, унизить, нагнуть, раздавить, разрушить вызывает удовольствие.
8. Психопатологию в этом плане стоит понимать несколько шире, поскольку она имеет дело с поведенческими нарушениями.
9. Примечательно, что люди из кластера В по DSM-5 обладают высоким суицидальным риском: это важно, поскольку деструктивная повадка в отношении других сопряжена с угрозой причинения тяжелого вреда самому себе.
10. Утрата возможности увеличивать уровень страдания других, как правило, приводит к появлению и росту собственного страдания и становится поводом "выстрелить из пушки внутрь". Получается логика: "мне хорошо, когда людям вокруг меня плохо". Отсюда даже устойчивое выражение: "человек после себя оставляет выжженное поле".
11. Если вы играете в песочнице с другими детками и мирно лепите куличики, то появление такого субъекта в этой же песочнице закончится болью, слезами и разрушениями.
12. Это можно понимать как психопатологию игрового влечения (в его широком социальном понимании): умение играть предполагает учитывания интересов других участников, поскольку вы заинтересованы в том, чтобы сохранить с ними отношения для других игр. Я уверен: большинство неплохих стартапов, которые могли бы перерасти в добротный бизнес, были уничтожены своими же руководителями: с ними попросту никто не хочет играть в эту игру, ибо тошно, душно и невесело.
13. Обычно здесь мы наблюдаем ситуацию, когда влечение игры задействует поведенческую схему из другой системы: это система ярость, то есть система нападающего и разрушающего поведения.
14. Другой вариант — это когда влечение игры задействует поведенческую схему поиска в ее варианте выслеживания, преследования и уничтожения, чтобы сожрать.
15. Во всех этих случаях мы с высокой долей вероятности будем наблюдать большие дефициты в системе привязанности. Схема привязанности активно задействуется системой игры: чтобы играть с другими, вам нужно образовать с ними ту или иную эмоциональную связь.
16. И если вернуться к психопатологии, что такой ее вариант следует понимать так: высокий уровень страдания, которое данный субъект вызывает у окружающих его людей. Сам факт такого поведения уже указывает на его патологическую неспособность кооперироваться.
❤31👍10❤🔥8🫡2🔥1
Иногда полезно спустя годы вновь окунуться в какой-то образовательный процесс и посмотреть на него зрелыми глазами, так и еще через призму профессионального опыта.
Это взгляд на современные образовательные учреждения и системы, как они сложились. Как говорится, большое видится на расстоянии.
Образовательный процесс — это отношение между людьми. Это решение социальной задачи: компетентный человек обучает некомпетентного человека для того, чтобы некомпетентный стал компетентным.
Обучение — это психическая работа, направленная на образование функциональных схем в психическом аппарате человека с целью их дальнейшего применения в решении специальных задач.
Поэтому в рамках этого процесса мы должны понимать, что такое ментализация (или рефлексивное мышление) и что такое когнитивная нагрузка (внешняя и внутренняя).
И вот здесь мы вляпываемся в теплое и плохо пахнущее. В основной своей массе обучением (в рамках обучающих организаций) занимаются люди, имеющие крайне низкий уровень ментализации, то есть способности (а) строить адекватные представления по психике других; (б) строить адекватные представления о собственной психике и деятельности с ее закономерностями; (в) подавлять или останавливать свои автоматические реакции в соответствии с принципом релевантности. Простыми словами, нужно уметь контролировать свой поганый язык.
Естественно, что без должного уровня развития ментализации у любого преподавателя возникает проблема: он вообще не может понимать ничего в области когнитивной нагрузки. То есть у него нет возможности заметить, что в процессе обучения кого-либо он является центральным источником внешней когнитивной нагрузки.
Внешняя когнитивная нагрузка — это своего рода шум, который мешает решению когнитивной задачи: либо усвоению материала, либо применения уже усвоенной схемы на практике. Проще говоря, поведение педагога/преподавателя/учителя буквально мешает ученику усваивать или применять функциональную схему.
Мало того, что низкий уровень рефлексивности не позволяет увидеть связь между отвлечением ученика и поведением преподавателя, вместе с тем это не позволяет преподавателю хоть как-то контролировать свой перенос.
Тем он создает дополнительную когнитивную нагрузку путем стёба, подтрунивания, вспышек ярости, унизительных комментариев и всякого прочего, что позволяет ему бездумно и неконтролируемо отыгрывать своё игровое садистическое желание почувствовать превосходство.
Здесь сразу видно, что цель субъекта, вообразившего себя учителем, не состоит в том, чтобы перевести ученика от незнания к знанию. Его цель, реализуемая устойчиво в действии, утвердиться в своем превосходстве.
В итоге ученик учится не благодаря, а вопреки действиям такого гражданина. А смысл в том, что при подготовке специалистов в социо-гуманитарной области, где навык рефлексивного мышления является основополагающим и системообразующим ядром, никто не занимается целенаправленным развитием этого самого рефлексивного мышления.
Отсюда тотальная неспособность выстраивать элементарные человеческие отношения и отдавать себе отчет о ролевых функциях каждого участника социального взаимодействия. По сути, это настоящая межличностная "инвалидность", при которой человек попросту профессионально непригоден для работы с людьми. В самом деле: не может же человек с паркинсонизмом работать хирургом. Да и вообще: если преподаватель вспыхивает адским возгоранием, откликаясь на ошибку ученика, его в принципе нельзя допускать до такой работы — это профнепригодность.
В общем и целом ученик при взаимодействии с таким преподавателем буквально отвлекается на задачи, не связанные с предметом обучения: как бы так минимизировать активность человека, по недоразумению называющим себя моим учителем.
И вот мы получаем пещерную педагогику, где уровень сознательности человека, должного быть специалистом в области образования, находится на уровне спички.
Это взгляд на современные образовательные учреждения и системы, как они сложились. Как говорится, большое видится на расстоянии.
Образовательный процесс — это отношение между людьми. Это решение социальной задачи: компетентный человек обучает некомпетентного человека для того, чтобы некомпетентный стал компетентным.
Обучение — это психическая работа, направленная на образование функциональных схем в психическом аппарате человека с целью их дальнейшего применения в решении специальных задач.
Поэтому в рамках этого процесса мы должны понимать, что такое ментализация (или рефлексивное мышление) и что такое когнитивная нагрузка (внешняя и внутренняя).
И вот здесь мы вляпываемся в теплое и плохо пахнущее. В основной своей массе обучением (в рамках обучающих организаций) занимаются люди, имеющие крайне низкий уровень ментализации, то есть способности (а) строить адекватные представления по психике других; (б) строить адекватные представления о собственной психике и деятельности с ее закономерностями; (в) подавлять или останавливать свои автоматические реакции в соответствии с принципом релевантности. Простыми словами, нужно уметь контролировать свой поганый язык.
Естественно, что без должного уровня развития ментализации у любого преподавателя возникает проблема: он вообще не может понимать ничего в области когнитивной нагрузки. То есть у него нет возможности заметить, что в процессе обучения кого-либо он является центральным источником внешней когнитивной нагрузки.
Внешняя когнитивная нагрузка — это своего рода шум, который мешает решению когнитивной задачи: либо усвоению материала, либо применения уже усвоенной схемы на практике. Проще говоря, поведение педагога/преподавателя/учителя буквально мешает ученику усваивать или применять функциональную схему.
Мало того, что низкий уровень рефлексивности не позволяет увидеть связь между отвлечением ученика и поведением преподавателя, вместе с тем это не позволяет преподавателю хоть как-то контролировать свой перенос.
Тем он создает дополнительную когнитивную нагрузку путем стёба, подтрунивания, вспышек ярости, унизительных комментариев и всякого прочего, что позволяет ему бездумно и неконтролируемо отыгрывать своё игровое садистическое желание почувствовать превосходство.
Здесь сразу видно, что цель субъекта, вообразившего себя учителем, не состоит в том, чтобы перевести ученика от незнания к знанию. Его цель, реализуемая устойчиво в действии, утвердиться в своем превосходстве.
В итоге ученик учится не благодаря, а вопреки действиям такого гражданина. А смысл в том, что при подготовке специалистов в социо-гуманитарной области, где навык рефлексивного мышления является основополагающим и системообразующим ядром, никто не занимается целенаправленным развитием этого самого рефлексивного мышления.
Отсюда тотальная неспособность выстраивать элементарные человеческие отношения и отдавать себе отчет о ролевых функциях каждого участника социального взаимодействия. По сути, это настоящая межличностная "инвалидность", при которой человек попросту профессионально непригоден для работы с людьми. В самом деле: не может же человек с паркинсонизмом работать хирургом. Да и вообще: если преподаватель вспыхивает адским возгоранием, откликаясь на ошибку ученика, его в принципе нельзя допускать до такой работы — это профнепригодность.
В общем и целом ученик при взаимодействии с таким преподавателем буквально отвлекается на задачи, не связанные с предметом обучения: как бы так минимизировать активность человека, по недоразумению называющим себя моим учителем.
И вот мы получаем пещерную педагогику, где уровень сознательности человека, должного быть специалистом в области образования, находится на уровне спички.
❤32💯12❤🔥9🔥5👍4🫡3⚡1
Понимание эмоций осложняется традицией их изучения в психологии.
Долго господствовала когнитивная парадигма, которая была естественным продолжением кортикоцентризма в нейробиологии. Эмоции понимались либо как когнитивный аспект ценности чего-либо, либо как состояния, вызванные мыслями.
Это не было чем-то экспериментально обоснованным. Это было мнение, которое приняли как данность.
Но нейропсихология давала занятные наблюдения, которые шли в разрез с кортикоцентризмом и когнитивизмом. Поражения нижних отделов головного мозга стабильно приводят к прекращению достаточно многих когнитивных процессов. Всё потому, что нижние отделы головного мозга "запитывают" кору больших полушарий.
Известно, что активность коры регулируется нижними отделами: возбуждение распространяется снизу вверх, в то время как кора больших полушарий (особенно лобные отделы) оказывает нисходящее тормозящее влияние. Именно поэтому при поражении лобных отделов коры млекопитающие становятся импульсивными.
Например, люди с лобным синдромом имеют критические проблемы с мышлением, но при этом становятся более эмоциональными. В то время как люди с поражениями нижних отделов становятся не просто менее эмоциональными, но и еще становятся не очень рефлексивными.
В этот вопрос прямо с ноги врывается Яак Панксепп, который проводит эксперименты на мозгах млекопитающих. Он использует метод DBS, то есть глубокой стимуляции мозга. В нижние отделы мозга внедряются ультра тонкие штыри и подается низкочастотное напряжение, которое активируется нейронные сети. Это напряжение не может упорядочивать возбуждение: только активировать.
Что мы получаем? Ни один аффект невозможно активировать при стимуляции коры. Можно активировать сенсорные ощущения или образы, но аффект — нет. Так было обнаружено 7 базовых аффективных систем, присущих всем млекопитающим.
Фишка в том, что у этих 7-ми систем не только своя нейроанатомия, но также и своя нейрохимия. Вся психиатрическая фармакология использует препараты, влияющие на метаболизм этих глубоких систем (и эти препараты проходят испытания на млекопитающих). К этому добавляются клинические данные: дети с анэнцефалией (у них нет коры, а потому нет мышления и практически отсутствует научение) испытывают тот же набор эмоций, что и здоровые дети.
Вместе с тем эксперименты Панксеппа подтверждают то, про что изначально повторял Фрейд (опять он прав оказался, чорт возьми!). Длительная стимуляция конкретной аффективной системы, не позволяющая животному удовлетворить эту самую потребность, приводит к невротизации и проявлению симптомов.
Например, Панксепп на животных моделях провоцировал клиническую депрессию. Как? Он стимулировал систему ПАНИКА (это система привязанности) длительное время, после чего активность животного прекращалась и оно проявляло полный набор характерных поведенческих паттернов для депрессии.
Что мы получаем? Когнитивная парадигма вообще не особо рассматривала эмоции как потребности. Активная эмоция — это буквально активная потребность: как голод, жажда, сонливость и т.п. Когда вы видите пёстрый заголовок "как избавиться от тревоги", а под ним различные техники, практики и прочие шаманские схемы, то смело можете понимать это следующим образом: "как избавиться от потребности сохранять связь со значимым объектом". Потому что мы теперь хорошо знаем, что такое тревога. Это буквально потребность сохранить связь с чем-то, что может быть потеряно (т.е. сепарационный дистресс).
То же самое касается страха: "как избавиться от страха?" можно смело перевести в "как избавиться от потребности в безопасности?". Для этого есть ответ: достигнуть точки, в которой вам ничего не угрожает.
В итоге невроз — это буквально невозможность удовлетворить эмоциональную потребность. Прикол еще и в том, что невротический симптом — это способ "избавиться" от потребности. Соответственно, любая техника "избавления" от любой эмоции — это буквально невроз в другом виде.
Иными словами, чтобы человек выздоровел от невроза, он должен заново научиться удовлетворять свои эмоциональные потребности. Вот и всё.
Долго господствовала когнитивная парадигма, которая была естественным продолжением кортикоцентризма в нейробиологии. Эмоции понимались либо как когнитивный аспект ценности чего-либо, либо как состояния, вызванные мыслями.
Это не было чем-то экспериментально обоснованным. Это было мнение, которое приняли как данность.
Но нейропсихология давала занятные наблюдения, которые шли в разрез с кортикоцентризмом и когнитивизмом. Поражения нижних отделов головного мозга стабильно приводят к прекращению достаточно многих когнитивных процессов. Всё потому, что нижние отделы головного мозга "запитывают" кору больших полушарий.
Известно, что активность коры регулируется нижними отделами: возбуждение распространяется снизу вверх, в то время как кора больших полушарий (особенно лобные отделы) оказывает нисходящее тормозящее влияние. Именно поэтому при поражении лобных отделов коры млекопитающие становятся импульсивными.
Например, люди с лобным синдромом имеют критические проблемы с мышлением, но при этом становятся более эмоциональными. В то время как люди с поражениями нижних отделов становятся не просто менее эмоциональными, но и еще становятся не очень рефлексивными.
В этот вопрос прямо с ноги врывается Яак Панксепп, который проводит эксперименты на мозгах млекопитающих. Он использует метод DBS, то есть глубокой стимуляции мозга. В нижние отделы мозга внедряются ультра тонкие штыри и подается низкочастотное напряжение, которое активируется нейронные сети. Это напряжение не может упорядочивать возбуждение: только активировать.
Что мы получаем? Ни один аффект невозможно активировать при стимуляции коры. Можно активировать сенсорные ощущения или образы, но аффект — нет. Так было обнаружено 7 базовых аффективных систем, присущих всем млекопитающим.
Фишка в том, что у этих 7-ми систем не только своя нейроанатомия, но также и своя нейрохимия. Вся психиатрическая фармакология использует препараты, влияющие на метаболизм этих глубоких систем (и эти препараты проходят испытания на млекопитающих). К этому добавляются клинические данные: дети с анэнцефалией (у них нет коры, а потому нет мышления и практически отсутствует научение) испытывают тот же набор эмоций, что и здоровые дети.
Вместе с тем эксперименты Панксеппа подтверждают то, про что изначально повторял Фрейд (опять он прав оказался, чорт возьми!). Длительная стимуляция конкретной аффективной системы, не позволяющая животному удовлетворить эту самую потребность, приводит к невротизации и проявлению симптомов.
Например, Панксепп на животных моделях провоцировал клиническую депрессию. Как? Он стимулировал систему ПАНИКА (это система привязанности) длительное время, после чего активность животного прекращалась и оно проявляло полный набор характерных поведенческих паттернов для депрессии.
Что мы получаем? Когнитивная парадигма вообще не особо рассматривала эмоции как потребности. Активная эмоция — это буквально активная потребность: как голод, жажда, сонливость и т.п. Когда вы видите пёстрый заголовок "как избавиться от тревоги", а под ним различные техники, практики и прочие шаманские схемы, то смело можете понимать это следующим образом: "как избавиться от потребности сохранять связь со значимым объектом". Потому что мы теперь хорошо знаем, что такое тревога. Это буквально потребность сохранить связь с чем-то, что может быть потеряно (т.е. сепарационный дистресс).
То же самое касается страха: "как избавиться от страха?" можно смело перевести в "как избавиться от потребности в безопасности?". Для этого есть ответ: достигнуть точки, в которой вам ничего не угрожает.
В итоге невроз — это буквально невозможность удовлетворить эмоциональную потребность. Прикол еще и в том, что невротический симптом — это способ "избавиться" от потребности. Соответственно, любая техника "избавления" от любой эмоции — это буквально невроз в другом виде.
Иными словами, чтобы человек выздоровел от невроза, он должен заново научиться удовлетворять свои эмоциональные потребности. Вот и всё.
11🔥43❤12👍4🫡2
Значительная часть защитных механизмов — это операции мышления (за исключением тех, которые работают на контуре восприятия).
Расщепление, проекция, интроекция, идеализация, обесценивание, рационализация — всё это мыслительные операции.
Работа этих защитных операций происходит относительно непроизвольно: если содержимое операции достаточно сознательно, то структура часто не осознается до тех пор, пока на нее не будет обращено внимание со стороны. Это можно сравнить с логикой: мы не думаем, что конкретно в этой мыслительной операции используется дизъюнкция или конъюнкция, а размышляем о содержимом вывода.
На работу защитного механизма стоит посмотреть с точки зрения теории когнитивной нагрузки и эмоциональной регуляции.
Выделяют две общие стратегии эмоционального контроля: (а) отвлечение и (б) переосмысление [1].
В краткосрочной перспективе отвлечение более выгодная стратегия: здесь и сейчас требуется снизить давление влечения (аффекта) при условии, что влечение не может быть удовлетворено (например, вы хотите убежать с собеседования, но должны остаться).
В долгосрочной перспективе отвлечение совершенно невыгодно, но значительно выгоднее будет переосмысление: если предполагается, что вы будете оказываться в подобной ситуации ни единожды, то потребуется переоценка и выработка более точной стратегии поведения.
Заметим, что невроз — это устойчивая стратегия отвлечения: он следует принципу постоянства и устойчиво повторяется. Отвлечение задействует сильно меньше когнитивных ресурсов, чем осмысление.
Психодинамически это значит, что отвлечение (отведение внимания) это более первичный процесс (быстро, автоматически, непроизвольно), нежели осмысление, которое требует перехода на вторичный процесс (медленно, контролируемо, произвольно).
Здесь мы получаем связь между отвлечением и защитным механизмом: психодинамически нерешаемая задача, ведущая к перегрузке системы, подвергается вытеснению (принудительно прекращается), а давление аффекта отводится в компромиссное образование, то есть такой способ отвлечения, который обеспечит снижение нагрузки. Здесь как раз и требуется работа защиты.
Большинство защитных операций буквально снижают когнитивную нагрузку в системе мышления, которая необходима, когда речь заходит об уточнении решения. Работа защиты не позволяет человеку проводит осмысление: вместо этого срабатывает как бы готовый "шаблон" с готовым "содержимым".
Простой пример — это когда какую-то неудачу в области социальных отношений человек автоматом объясняет как "это я дурак". Сама по себе эта мысль (а) ничего не объясняет и (б) снижает когнитивную нагрузку, не позволяя внятно осмыслить причины и следствия случившейся неудачи.
Таким образом, компромиссное образование с входящим в него защитным механизмом играет роль (а) отвлечения и (б) понижения когнитивной нагрузки.
Снижение когнитивной нагрузки высвобождает рабочую память, позволяя распределять ее на другие задачи [2].
Технически в рамках компромиссных решений это можно понимать как понижение внутренней когнитивной нагрузки (связанной с задачей влечения) и увеличение внешней когнитивной нагрузки (связанной с отвлекающими факторами). Этим обеспечивается устойчивое отвлечение.
[1] Gross, J.J. Emotion Regulation Choice: A Conceptual Framework and Supporting Evidence, doi: 10.1037/a0030831
[2] Sweller, J. Cognitive load theory, learning difficulty, and instructional design, doi: 10.1016/0959-4752(94)90003-5
Расщепление, проекция, интроекция, идеализация, обесценивание, рационализация — всё это мыслительные операции.
Работа этих защитных операций происходит относительно непроизвольно: если содержимое операции достаточно сознательно, то структура часто не осознается до тех пор, пока на нее не будет обращено внимание со стороны. Это можно сравнить с логикой: мы не думаем, что конкретно в этой мыслительной операции используется дизъюнкция или конъюнкция, а размышляем о содержимом вывода.
На работу защитного механизма стоит посмотреть с точки зрения теории когнитивной нагрузки и эмоциональной регуляции.
Выделяют две общие стратегии эмоционального контроля: (а) отвлечение и (б) переосмысление [1].
В краткосрочной перспективе отвлечение более выгодная стратегия: здесь и сейчас требуется снизить давление влечения (аффекта) при условии, что влечение не может быть удовлетворено (например, вы хотите убежать с собеседования, но должны остаться).
В долгосрочной перспективе отвлечение совершенно невыгодно, но значительно выгоднее будет переосмысление: если предполагается, что вы будете оказываться в подобной ситуации ни единожды, то потребуется переоценка и выработка более точной стратегии поведения.
Заметим, что невроз — это устойчивая стратегия отвлечения: он следует принципу постоянства и устойчиво повторяется. Отвлечение задействует сильно меньше когнитивных ресурсов, чем осмысление.
Психодинамически это значит, что отвлечение (отведение внимания) это более первичный процесс (быстро, автоматически, непроизвольно), нежели осмысление, которое требует перехода на вторичный процесс (медленно, контролируемо, произвольно).
Здесь мы получаем связь между отвлечением и защитным механизмом: психодинамически нерешаемая задача, ведущая к перегрузке системы, подвергается вытеснению (принудительно прекращается), а давление аффекта отводится в компромиссное образование, то есть такой способ отвлечения, который обеспечит снижение нагрузки. Здесь как раз и требуется работа защиты.
Большинство защитных операций буквально снижают когнитивную нагрузку в системе мышления, которая необходима, когда речь заходит об уточнении решения. Работа защиты не позволяет человеку проводит осмысление: вместо этого срабатывает как бы готовый "шаблон" с готовым "содержимым".
Простой пример — это когда какую-то неудачу в области социальных отношений человек автоматом объясняет как "это я дурак". Сама по себе эта мысль (а) ничего не объясняет и (б) снижает когнитивную нагрузку, не позволяя внятно осмыслить причины и следствия случившейся неудачи.
Таким образом, компромиссное образование с входящим в него защитным механизмом играет роль (а) отвлечения и (б) понижения когнитивной нагрузки.
Снижение когнитивной нагрузки высвобождает рабочую память, позволяя распределять ее на другие задачи [2].
Технически в рамках компромиссных решений это можно понимать как понижение внутренней когнитивной нагрузки (связанной с задачей влечения) и увеличение внешней когнитивной нагрузки (связанной с отвлекающими факторами). Этим обеспечивается устойчивое отвлечение.
[1] Gross, J.J. Emotion Regulation Choice: A Conceptual Framework and Supporting Evidence, doi: 10.1037/a0030831
[2] Sweller, J. Cognitive load theory, learning difficulty, and instructional design, doi: 10.1016/0959-4752(94)90003-5
10❤28👍11🔥3🫡2
Семейные группы можно понимать как системы.
Системы стоит понимать как совокупность избирательно вовлекаемых компонентов, взаимосодействие которых направлено на получение приспособительного результата.
Очевидно, что семейная система существует в некоторой среде: физической и социальной. И вот к этой среде семейная система стремится приспособиться: то есть согласовать свои состояния с состояниями внешней среды.
В семейной системе каждый ее член (по сути, компонент) играет свою роль, или функцию. Выпадение одного из членов семейной системы — это буквально изменение структуры этой системы и ее функциональности в среде.
Не столь редким явлением в семейных системах является следующий конфликт: допустим, ведущий член семьи временно теряет свою устойчивость (заболевает, сталкивается с трудностями, устает и т.п.), и это становится поводом для наиболее близких начать его дополнительное расшатывание.
Такую ситуацию я называют "стайным поведением": как только вожак в собачьей стайке теряет устойчивость, инстинктивно другие собаки начинают его добивать. В таком случае потеря "равновесия" в семейной системе становится поводом для добивания.
В целом, на этом этапе уже можно сделать выводы о наиболее близких людях, которые действуют с позиции "падающего толкни". И это при условии, что падающий — это вы.
В целом ситуация выглядит аномально: если значимый член семейной системы теряет "равновесие", то закономерным была бы поддержка, чтобы не дать ему упасть. Вместо этого происходит — наоборот — подталкивание с целью ускорить процесс падения.
По сути, в такой ситуации вас бессознательно пытаются удалить из семейной системы или перераспределить. Именно поэтому вам, скорее всего, приходится обороняться вместо того, чтобы получать поддержку.
Обычно в таких семейных системах можно наблюдать тенденцию: это несколько "параноидная" семейная группа, которая находится в оппозиции к внешней социальной среде, а потому нуждается только и исключительно только в идеализированных и непоколебимых компонентах.
Возникает эффект ящерицы, которая сбрасывает свой хвост при опасности: в таком случае ослабший член семейной группы становится хвостом, который надо сбросить, ведь мы в обороне, нам раненые только в тягость.
Замечено, что в нарциссических системах (на уровне субъекта или на уровне социальной группы) необходимостью является удаление изнутри любых негативных элементов, не соответствующих идеализированным представлениям. По сути, это сниженная терпимость к фрустрации.
В целом, можно полагать, что в такой семейной системе отдельно взятые ее члены будут иметь высокий уровень нарциссизации (замыкании системы на себе или ее расширение за счет других).
Системы стоит понимать как совокупность избирательно вовлекаемых компонентов, взаимосодействие которых направлено на получение приспособительного результата.
Очевидно, что семейная система существует в некоторой среде: физической и социальной. И вот к этой среде семейная система стремится приспособиться: то есть согласовать свои состояния с состояниями внешней среды.
В семейной системе каждый ее член (по сути, компонент) играет свою роль, или функцию. Выпадение одного из членов семейной системы — это буквально изменение структуры этой системы и ее функциональности в среде.
Не столь редким явлением в семейных системах является следующий конфликт: допустим, ведущий член семьи временно теряет свою устойчивость (заболевает, сталкивается с трудностями, устает и т.п.), и это становится поводом для наиболее близких начать его дополнительное расшатывание.
Такую ситуацию я называют "стайным поведением": как только вожак в собачьей стайке теряет устойчивость, инстинктивно другие собаки начинают его добивать. В таком случае потеря "равновесия" в семейной системе становится поводом для добивания.
В целом, на этом этапе уже можно сделать выводы о наиболее близких людях, которые действуют с позиции "падающего толкни". И это при условии, что падающий — это вы.
В целом ситуация выглядит аномально: если значимый член семейной системы теряет "равновесие", то закономерным была бы поддержка, чтобы не дать ему упасть. Вместо этого происходит — наоборот — подталкивание с целью ускорить процесс падения.
По сути, в такой ситуации вас бессознательно пытаются удалить из семейной системы или перераспределить. Именно поэтому вам, скорее всего, приходится обороняться вместо того, чтобы получать поддержку.
Обычно в таких семейных системах можно наблюдать тенденцию: это несколько "параноидная" семейная группа, которая находится в оппозиции к внешней социальной среде, а потому нуждается только и исключительно только в идеализированных и непоколебимых компонентах.
Возникает эффект ящерицы, которая сбрасывает свой хвост при опасности: в таком случае ослабший член семейной группы становится хвостом, который надо сбросить, ведь мы в обороне, нам раненые только в тягость.
Замечено, что в нарциссических системах (на уровне субъекта или на уровне социальной группы) необходимостью является удаление изнутри любых негативных элементов, не соответствующих идеализированным представлениям. По сути, это сниженная терпимость к фрустрации.
В целом, можно полагать, что в такой семейной системе отдельно взятые ее члены будут иметь высокий уровень нарциссизации (замыкании системы на себе или ее расширение за счет других).
51😭24❤10👍8🫡5❤🔥2
Что избегает человек с избегающей привязанностью?
Любой стиль привязанности относится к устойчивому сценарию работы системы привязанности: это базовая (для всех млекопитающих) потребность, которая "вшита" в структуру мозга (там свою нейронная структура и нейрохимия).
Обычно избегающий стиль привязанности описывают поведенчески: субъект с избегающей схемой привязанности стремится дистанцироваться от значимых людей.
В описательном плане этого бывает достаточно, однако в клинической работе это, скажем примо, дефицитарная информация.
Исходная схема работы системы привязанности предполагает стремление цепляться и удерживать значимый объект в пространственной и эмоциональной доступности.
Если же система привязанности задействует схему избегания, то мы наблюдаем работу вытеснения (возник нерешаемый конфликт) и применение защитного маневра (образуется компромиссное решение).
Иными словами, человек вместо цепляния и удержания задействует отдаление, что свойственно для другой аффективной системы: это страх.
И вот здесь-то важно понять, на каком фрустрирующем опыте основано вытеснение и образование избегания.
Если не только наблюдать поведение людей, но и также говорить с ними (исследовать их субъективные переживания и представления), то в рамках потребности в привязанности они могут избегать двух вещей: (а) боль от высоковероятной потери объекта и (б) угроза со стороны значимого объекта.
В первом случае человек имеет опыт, в котором опорная фигура "отрывала" его от себя. Дело в том, что система привязанности в мозге мало того, что имеет пересечения нейронной системой, обрабатывающей боль, так и еще метаболизируется эндогенными опиоидами (а это буквально внутреннее обезболивающее). Именно поэтому людям больно, если они теряют что-то значимое: это не метафора и не языковая акробатика. У людей в этот момент действительно задействованы болевые "центры". И боль при этом локализуется "везде и нигде". Обратим внимание, что зависимые от опиатов люди при отказе от приема испытывают болевой синдром (при этом при налаживании доверительной связи с другими они значительно легче и быстрее "соскакивают").
Во втором случае человек имеет опыт, в котором опорная фигура откликалась агрессией и нападением. Это условие для нагрузки потребности в безопасности: удалиться от опасного объекта или замереть (в более сложных случаях — напасть на него в ответ).
Это дает нам более точное представление о том, какую именно задачу человек решает, избегая близкой связи с другими людьми: он либо избегает высоковероятную боль от потери связи, либо избегает высоковероятное насилие со стороны значимой фигуры.
Дело вообще может радикально усложниться, если в опыте опорная фигура могла действовать и так, и так, то есть местами "отрывать" от себя, а местами "нападать".
Любой стиль привязанности относится к устойчивому сценарию работы системы привязанности: это базовая (для всех млекопитающих) потребность, которая "вшита" в структуру мозга (там свою нейронная структура и нейрохимия).
Обычно избегающий стиль привязанности описывают поведенчески: субъект с избегающей схемой привязанности стремится дистанцироваться от значимых людей.
В описательном плане этого бывает достаточно, однако в клинической работе это, скажем примо, дефицитарная информация.
Исходная схема работы системы привязанности предполагает стремление цепляться и удерживать значимый объект в пространственной и эмоциональной доступности.
Если же система привязанности задействует схему избегания, то мы наблюдаем работу вытеснения (возник нерешаемый конфликт) и применение защитного маневра (образуется компромиссное решение).
Иными словами, человек вместо цепляния и удержания задействует отдаление, что свойственно для другой аффективной системы: это страх.
И вот здесь-то важно понять, на каком фрустрирующем опыте основано вытеснение и образование избегания.
Если не только наблюдать поведение людей, но и также говорить с ними (исследовать их субъективные переживания и представления), то в рамках потребности в привязанности они могут избегать двух вещей: (а) боль от высоковероятной потери объекта и (б) угроза со стороны значимого объекта.
В первом случае человек имеет опыт, в котором опорная фигура "отрывала" его от себя. Дело в том, что система привязанности в мозге мало того, что имеет пересечения нейронной системой, обрабатывающей боль, так и еще метаболизируется эндогенными опиоидами (а это буквально внутреннее обезболивающее). Именно поэтому людям больно, если они теряют что-то значимое: это не метафора и не языковая акробатика. У людей в этот момент действительно задействованы болевые "центры". И боль при этом локализуется "везде и нигде". Обратим внимание, что зависимые от опиатов люди при отказе от приема испытывают болевой синдром (при этом при налаживании доверительной связи с другими они значительно легче и быстрее "соскакивают").
Во втором случае человек имеет опыт, в котором опорная фигура откликалась агрессией и нападением. Это условие для нагрузки потребности в безопасности: удалиться от опасного объекта или замереть (в более сложных случаях — напасть на него в ответ).
Это дает нам более точное представление о том, какую именно задачу человек решает, избегая близкой связи с другими людьми: он либо избегает высоковероятную боль от потери связи, либо избегает высоковероятное насилие со стороны значимой фигуры.
Дело вообще может радикально усложниться, если в опыте опорная фигура могла действовать и так, и так, то есть местами "отрывать" от себя, а местами "нападать".
❤59❤🔥11👍10🔥4🫡3😢1
Пока работа над случаем Амиции из "A Plague Tale" движется к докторской диссертации (по объему, разумеется), заметил интересную нарративную составляющую игры.
По сути, это сюжет в двух частях (как роман в двух частях, например), где единая история просто подается в два подхода. Но разделены они тематически и по фокусу.
Первая часть больше фокусируется на образовании эмоциональной связи между Амицией и Гюго (я его называю именно так, исходя из историографической традиции писать и произносить французское Юго именно как Гюго).
Вторая часть больше фокусируется на неизбежности разрушения этой связи (хотя первая уже задает вектор направления в эту сторону предельно ясно).
И вот что прикольно: это то, как на экране центруется диада "брат-сестра".
Если в первой части речь больше о формировании союза, то во второй повествование больше о попытке спасти не столько сам союз, сколько его системообразующий фактор — Гюго, без которого этого "защитного союза" попросту не может быть (для Амиции).
Поэтому персонажи в первой части оба помещены в центр, в то время как во второй — в центре только мальчик. Потому что всё, в том числе и Амиция, теперь отныне крутится вокруг него.
По сути, это сюжет в двух частях (как роман в двух частях, например), где единая история просто подается в два подхода. Но разделены они тематически и по фокусу.
Первая часть больше фокусируется на образовании эмоциональной связи между Амицией и Гюго (я его называю именно так, исходя из историографической традиции писать и произносить французское Юго именно как Гюго).
Вторая часть больше фокусируется на неизбежности разрушения этой связи (хотя первая уже задает вектор направления в эту сторону предельно ясно).
И вот что прикольно: это то, как на экране центруется диада "брат-сестра".
Если в первой части речь больше о формировании союза, то во второй повествование больше о попытке спасти не столько сам союз, сколько его системообразующий фактор — Гюго, без которого этого "защитного союза" попросту не может быть (для Амиции).
Поэтому персонажи в первой части оба помещены в центр, в то время как во второй — в центре только мальчик. Потому что всё, в том числе и Амиция, теперь отныне крутится вокруг него.
1❤37🤔11👍3⚡2❤🔥2🫡2
Пока в плесневелых кабинетах махрового академизма всё еще исповедуется верование в то, что психоанализ — это "нинаучна" и "давно аправергута", серьезные ученые, неврологи, клиницисты изучают модели и занимаются их проверкой в поле и лабораториях.
Мало кто знает, что уму Фрейда принадлежит понятие "конверсия", которая сейчас применяется в психиатрии и неврологии под названием "конверсионные расстройства", а в более современном ключе как "функциональные неврологические расстройства".
К слову, понятие "детский церебральный паралич" также принадлежит Фрейду (и, по сути, сетевое представление о головном мозге также впервые было озвучено им, хотя об этом мало кто упоминает, ведь "нинаучна" же). И понятие агнозии, являющейся клинической единицей, тоже, кстати, его.
Так вот, идея заключалась в чём. Есть группа пациентов, у которых полный набор неврологических симптомов: припадки, спазмы, неконтролируемые движения, потеря зрения, утрата чувствительности (локальная), онемения, боли, патологическая усталость и нарушения речи, но при этом в области органических причин (опухоли, деструкции, метаболические нарушения) ничего нет. Органически человек здоров, а клинически — полный абзац.
На ранних этапах медицина того времени не придумала ничего лучше, чем начать обвинять таких пациентов в симуляции. Фрейд и Шарко присмотрелись, призадумались и подумали: мол, хотя у пациента все признаки эпилептического припадка, на симуляцию это не похоже, учитывая то, что опосля этого пациенту не хило так дурно.
Однако внимательная, вдумчивая и последовательная работа с этими пациентами и систематические расспросы их об их актуальной и прошлой жизни стала выдавать закономерность: на фоне всего этого пациенты показывали эмоциональную перегруженность, крайнюю неудовлетворенность и в своей истории имели серьезные нарушения в развитии, такие как отсутствие заботы в детстве, насилие и высокое изобилие стрессов.
Иными словами, обнаружилось, что у этих пациентов хронически перегружены аффективные системы (Фрейд эти системы помещал в общую категорию — система Оно: это буквально "вшитые" ядра базовых эмоциональных потребностей, 7 из которых были подтверждены Панксеппом).
Конверсия предполагает, что перегруженный аффект "конвертируется" в телесный симптом и таким образом его давление снижается. И в этом есть смысл: если нейронная система хронически перегружена, то нейроны этой системы начинают накапливать Ca+, что запускает механизм апоптоза, то есть гибели нервной клетки. В неврологии такой процесс называется эксайтотоксичностью.
Возникло представление о психическом конфликте — нерешаемой аффективной задачи, которая подвергается вытеснению и преобразуется в симптом: своего рода "сброс" нагрузки.
В 2005 году Маркус Бургмер и его коллеги исследуют пациентов с конверсионным параличом руки. До этого ходило мнение, что такого рода параличи связаны с неочевидными поражениями головного мозга. Однако нейровизуализация таких пациентов в сравнении с людьми, имитирующими паралич, не дала очевидной разницы.
Вот к чему они пришли. Низкая активация моторной коры у пациентов может быть следствием неявного (бессознательного) знания, что они не могут выполнить наблюдаемое ими движение (повторить). Результаты исследования подтверждают мнение, что конверсионное расстройство основано на представлении о невозможности инициировать движение. Это сбой на непроизвольном (автоматическом, бессознательном) уровне двигательного контроля. О как!
Однако Фрейд так и должен оставаться "неправ", поскольку в противном случае придется признать: кто-то десятилетиями занимался хернёй, и это был явно не Фрейд :)
Burgmer, M. Abnormal brain activation during movement observation in patients with conversion paralysis, doi: 10.1016/j.neuroimage.2005.08.033.
Мало кто знает, что уму Фрейда принадлежит понятие "конверсия", которая сейчас применяется в психиатрии и неврологии под названием "конверсионные расстройства", а в более современном ключе как "функциональные неврологические расстройства".
К слову, понятие "детский церебральный паралич" также принадлежит Фрейду (и, по сути, сетевое представление о головном мозге также впервые было озвучено им, хотя об этом мало кто упоминает, ведь "нинаучна" же). И понятие агнозии, являющейся клинической единицей, тоже, кстати, его.
Так вот, идея заключалась в чём. Есть группа пациентов, у которых полный набор неврологических симптомов: припадки, спазмы, неконтролируемые движения, потеря зрения, утрата чувствительности (локальная), онемения, боли, патологическая усталость и нарушения речи, но при этом в области органических причин (опухоли, деструкции, метаболические нарушения) ничего нет. Органически человек здоров, а клинически — полный абзац.
На ранних этапах медицина того времени не придумала ничего лучше, чем начать обвинять таких пациентов в симуляции. Фрейд и Шарко присмотрелись, призадумались и подумали: мол, хотя у пациента все признаки эпилептического припадка, на симуляцию это не похоже, учитывая то, что опосля этого пациенту не хило так дурно.
Однако внимательная, вдумчивая и последовательная работа с этими пациентами и систематические расспросы их об их актуальной и прошлой жизни стала выдавать закономерность: на фоне всего этого пациенты показывали эмоциональную перегруженность, крайнюю неудовлетворенность и в своей истории имели серьезные нарушения в развитии, такие как отсутствие заботы в детстве, насилие и высокое изобилие стрессов.
Иными словами, обнаружилось, что у этих пациентов хронически перегружены аффективные системы (Фрейд эти системы помещал в общую категорию — система Оно: это буквально "вшитые" ядра базовых эмоциональных потребностей, 7 из которых были подтверждены Панксеппом).
Конверсия предполагает, что перегруженный аффект "конвертируется" в телесный симптом и таким образом его давление снижается. И в этом есть смысл: если нейронная система хронически перегружена, то нейроны этой системы начинают накапливать Ca+, что запускает механизм апоптоза, то есть гибели нервной клетки. В неврологии такой процесс называется эксайтотоксичностью.
Возникло представление о психическом конфликте — нерешаемой аффективной задачи, которая подвергается вытеснению и преобразуется в симптом: своего рода "сброс" нагрузки.
В 2005 году Маркус Бургмер и его коллеги исследуют пациентов с конверсионным параличом руки. До этого ходило мнение, что такого рода параличи связаны с неочевидными поражениями головного мозга. Однако нейровизуализация таких пациентов в сравнении с людьми, имитирующими паралич, не дала очевидной разницы.
Вот к чему они пришли. Низкая активация моторной коры у пациентов может быть следствием неявного (бессознательного) знания, что они не могут выполнить наблюдаемое ими движение (повторить). Результаты исследования подтверждают мнение, что конверсионное расстройство основано на представлении о невозможности инициировать движение. Это сбой на непроизвольном (автоматическом, бессознательном) уровне двигательного контроля. О как!
Однако Фрейд так и должен оставаться "неправ", поскольку в противном случае придется признать: кто-то десятилетиями занимался хернёй, и это был явно не Фрейд :)
Burgmer, M. Abnormal brain activation during movement observation in patients with conversion paralysis, doi: 10.1016/j.neuroimage.2005.08.033.
❤41🥱5👍4🫡3
Что произойдет, если соединить человека с пограничным расстройством личности и окситоцин?
Пограничное расстройство личности в сумме сводится к устойчивой нестабильности в аффективном, поведенческом и когнитивном смысле. В психодинамическом смысле людям с ПРЛ крайне сложно в межличностных отношениях, поскольку они запредельно амбивалентны: обычно, на первый план выходит острая зависимость от объекта привязанности и одновременно бурная ярость в его отношении вплоть до полного разрыва связи.
Окситоцин является пептидным гормоном и достаточно часто понимается как "гормон любви" или "просоциальный пептид". Во-первых, у матерей действительно наблюдается высокая концентрация окситоцина. Во-вторых, было замечено, что введение окситоцина здоровым людям увеличивает их просоциальное поведение и доверие.
Людей с пограничным расстройством личности вообще трудно заподозрить в доверии другим людям: это сложно делать, когда бессознательно (т.е. автоматически, процедурно) срабатывает сразу две взаимоисключающие установки. Поэтому очевидно, что повышение уровня окситоцина должно сделать их более просоциальными и доверительными.
А вот и нет!
Дженнифер Бартц* и ее коллеги провели исследование, в котором людям с ПРЛ назально вводили окситоцин. И если группа здоровых людей действительно становилась более просоциальной, то люди с ПРЛ от повышения уровня окситоцина становились — внимание! — еще более недоверчивыми.
Здесь в пору вспомнить заветы вегетативистской культуры (я бы сказал, идеологии) насчет того, что любовь - это окситоцин (как можно заметить, нет), агрессия — тестостерон (вообще нет, там другая нейрохимия), а удовольствие — дофамин (тоже крайне мимо, поскольку дофамин играет роль в предвосхищении результата, а не в самом результате). Короче, оказывается, что человек (да и млекопитающие вообще) вообще не растение, а нейропептиды и нейромедиаторы используются психическим аппаратом для своей внутренней кухне.
Без шуток, забавно слышать суждения типа "Недостаток окситоцина является причиной, почему мать не заботится о своем ребенке". Что будем делать с матерями, для которых первый ребенок — сыночка-корзиночка и свет в оконце, а второй ребенок — котенок из помёта, которого не утопили даже не из жалости, а потому, что ведра под рукой не было? Приходится всё-таки обращаться к психологическим объяснениям...
Итак, зайдут психодинамически: почему люди с ПРЛ при введении окситоцина в отличие от здоровых испытуемых становятся не более социальными, а еще более недоверчивыми и оборонительными?
Потому что у них есть опыт, и этот опыт состоит из насилия, пренебрежения и предельно непредсказуемой среды, в которой быть хаотичным и рандомным — наименьшее из зол.
Конфликт амбивалентности — это когда вы испытываете в отношении одного и того же объекта исключающие побуждения: я люблю и ненавижу.
Когда с одной стороны — острая потребность в присутствии заботливой фигуры (система PANIC), а с другой — острая потребность "убить эту суку" (система RAGE), то вам нужно как-то уравновешивать эту проблему. Опорная фигура в их опыте, разумеется, давала заботу, но вместе с тем грубо отрывала от себя, нападала, эмоционально (а иногда и физически) насиловала, а потом вновь холила и лелеяла.
Что происходит? Вводите вы окситоцин, и система PANIC притупляется метаболически. Но вот опыт насилия, пренебрежения и садизма со стороны опорной фигуры никуда не девается. И что мы тогда получаем? Усиление недоверие и усиление агрессивного поведения. Потому что теперь оно не притупляется противоположным мотивом в близости.
Вероятно, с таким же успехом (не более чем моё предположение) мы могли бы наблюдать противоположный эффект, если подавить им систему RAGE (ярость) и, возможно, FEAR (ужас). Тогда они не будут тормозить работу системы PANIC (привязанность) и усиливать тенденцию к близости, только в виде хронологически "детской" зависимости.
Bartz et al. Oxytocin can hinder trust and cooperation in borderline personality disorder, doi: 10.1093/scan/nsq085
Пограничное расстройство личности в сумме сводится к устойчивой нестабильности в аффективном, поведенческом и когнитивном смысле. В психодинамическом смысле людям с ПРЛ крайне сложно в межличностных отношениях, поскольку они запредельно амбивалентны: обычно, на первый план выходит острая зависимость от объекта привязанности и одновременно бурная ярость в его отношении вплоть до полного разрыва связи.
Окситоцин является пептидным гормоном и достаточно часто понимается как "гормон любви" или "просоциальный пептид". Во-первых, у матерей действительно наблюдается высокая концентрация окситоцина. Во-вторых, было замечено, что введение окситоцина здоровым людям увеличивает их просоциальное поведение и доверие.
Людей с пограничным расстройством личности вообще трудно заподозрить в доверии другим людям: это сложно делать, когда бессознательно (т.е. автоматически, процедурно) срабатывает сразу две взаимоисключающие установки. Поэтому очевидно, что повышение уровня окситоцина должно сделать их более просоциальными и доверительными.
А вот и нет!
Дженнифер Бартц* и ее коллеги провели исследование, в котором людям с ПРЛ назально вводили окситоцин. И если группа здоровых людей действительно становилась более просоциальной, то люди с ПРЛ от повышения уровня окситоцина становились — внимание! — еще более недоверчивыми.
Здесь в пору вспомнить заветы вегетативистской культуры (я бы сказал, идеологии) насчет того, что любовь - это окситоцин (как можно заметить, нет), агрессия — тестостерон (вообще нет, там другая нейрохимия), а удовольствие — дофамин (тоже крайне мимо, поскольку дофамин играет роль в предвосхищении результата, а не в самом результате). Короче, оказывается, что человек (да и млекопитающие вообще) вообще не растение, а нейропептиды и нейромедиаторы используются психическим аппаратом для своей внутренней кухне.
Без шуток, забавно слышать суждения типа "Недостаток окситоцина является причиной, почему мать не заботится о своем ребенке". Что будем делать с матерями, для которых первый ребенок — сыночка-корзиночка и свет в оконце, а второй ребенок — котенок из помёта, которого не утопили даже не из жалости, а потому, что ведра под рукой не было? Приходится всё-таки обращаться к психологическим объяснениям...
Итак, зайдут психодинамически: почему люди с ПРЛ при введении окситоцина в отличие от здоровых испытуемых становятся не более социальными, а еще более недоверчивыми и оборонительными?
Потому что у них есть опыт, и этот опыт состоит из насилия, пренебрежения и предельно непредсказуемой среды, в которой быть хаотичным и рандомным — наименьшее из зол.
Конфликт амбивалентности — это когда вы испытываете в отношении одного и того же объекта исключающие побуждения: я люблю и ненавижу.
Когда с одной стороны — острая потребность в присутствии заботливой фигуры (система PANIC), а с другой — острая потребность "убить эту суку" (система RAGE), то вам нужно как-то уравновешивать эту проблему. Опорная фигура в их опыте, разумеется, давала заботу, но вместе с тем грубо отрывала от себя, нападала, эмоционально (а иногда и физически) насиловала, а потом вновь холила и лелеяла.
Что происходит? Вводите вы окситоцин, и система PANIC притупляется метаболически. Но вот опыт насилия, пренебрежения и садизма со стороны опорной фигуры никуда не девается. И что мы тогда получаем? Усиление недоверие и усиление агрессивного поведения. Потому что теперь оно не притупляется противоположным мотивом в близости.
Вероятно, с таким же успехом (не более чем моё предположение) мы могли бы наблюдать противоположный эффект, если подавить им систему RAGE (ярость) и, возможно, FEAR (ужас). Тогда они не будут тормозить работу системы PANIC (привязанность) и усиливать тенденцию к близости, только в виде хронологически "детской" зависимости.
Bartz et al. Oxytocin can hinder trust and cooperation in borderline personality disorder, doi: 10.1093/scan/nsq085
10❤43👍9🔥3🫡3👏2🤔2✍1🕊1
Народная диагностика основана на простом принципе: что я знаю, на то это и похоже.
Исходная задача диагностики направлена на понимание и определение того, что с этим делать. Если диагностика проводится ради диагностики, то это интеллектуальные упражнения, а не полезные сведения, на основании которых определяется вмешательство.
Вмешательство в области психического здоровья должно быть основано на принципе причинности, который предполагает: тот или иной фактор тогда и только тогда имеет смысл, если причинно влияет на положительные изменения.
Именно поэтому среди клиницистов нередко кажется неудовлетворительной описательная форма диагностики, при которой методом сличения определяется тип расстройства.
Если вернуться к образу Джинкс (Паудер) из Arcane.
Человек, пусть и что-то почитавший, видит: ага, у нее едва ли не раздвоение личности, эмоционально она себя не контролирует, иногда у нее случаются галлюцинации, да и вообще она когнитивно неустойчива. Это точно пограничное расстройство личности!
Другой человек, пусть и тоже что-то почитавший, видит: ага, у нее устойчивые слуховые и визуальные галлюцинации, и это ошалеть как похоже на то, что я читал про шизофрению. Это точно шизофрения, как галоперидол прописать!
Клиническая (не обязательно проводимая в стационаре) диагностика выглядит не так, друзья. Задача — понять, что именно, как именно и именно зачем с человеком происходит.
Почему это не ПРЛ? Если Джинкс (Паудер) стабильно неустойчива аффективно, поведенчески и когнитивно, то мы должны понять: почему? При ПРЛ — это фиксация развития: блок контроля и управления не был развит в достаточной мере, что приводит к проблеме в области торможения импульсов. В ее случае мы видим: (а) конкретное травматическое событие, после которого появляются симптомы, в т.ч. галлюцинации, и (б) после этого события она начинает функционировать хуже, чем до него. Это не характерно для ПРЛ, поскольку при нем человек никогда хорошо не функционировал, а с каждым годом дело становилось всё хуже и хуже.
Почему это не шизофрения? Значимым фактором при диагностике шизофрения является время: именно поэтому раньше для при подозрении шизофрении человека наблюдали минимум полгода. Наличие галлюцинаций указывает лишь на то, что у человека есть психоз, но совершенно не указывает, что эти галлюцинации существуют в рамках шизофрении. Галлюцинации могут быть вызваны: (а) органическими поражениями головного мозга разного генеза; (б) нейродегенеративными заболеваниями; (в) психоневротическими состояниями; (г) психическими травмами; и (д) употреблением психоактивными веществами. В диагностике шизофрении не просто так обращают внимание на позитивную и негативную симптоматику. Поэтому значимым является развитие апато-абулического синдрома, которого у Джинкс даже отдаленно попросту нет. Галлюцинации, связанные с прошлым опытом, достаточно типичны для тяжелых форм психической травмы. Флэшбэки, эмоциональная неустойчивость, сверхбдительность, оборонительность, соматические нарушения и даже галлюцинации, возникшие после конкретного события (пресловутое "до" и "после") — это работа травмы, а не психоневрозов, органических поражений мозга, нейродегенеративных заболеваний и воздействия ПАВ.
Поэтому ей просто прописано первичное медикаментозное вмешательство и психотерапия, поскольку патогенные узлы памяти, полученные в момент травматического события (которое наслоилось на опыт ненадежной привязанности), требуют старой доброй реконсолидации.
Исходная задача диагностики направлена на понимание и определение того, что с этим делать. Если диагностика проводится ради диагностики, то это интеллектуальные упражнения, а не полезные сведения, на основании которых определяется вмешательство.
Вмешательство в области психического здоровья должно быть основано на принципе причинности, который предполагает: тот или иной фактор тогда и только тогда имеет смысл, если причинно влияет на положительные изменения.
Именно поэтому среди клиницистов нередко кажется неудовлетворительной описательная форма диагностики, при которой методом сличения определяется тип расстройства.
Если вернуться к образу Джинкс (Паудер) из Arcane.
Человек, пусть и что-то почитавший, видит: ага, у нее едва ли не раздвоение личности, эмоционально она себя не контролирует, иногда у нее случаются галлюцинации, да и вообще она когнитивно неустойчива. Это точно пограничное расстройство личности!
Другой человек, пусть и тоже что-то почитавший, видит: ага, у нее устойчивые слуховые и визуальные галлюцинации, и это ошалеть как похоже на то, что я читал про шизофрению. Это точно шизофрения, как галоперидол прописать!
Клиническая (не обязательно проводимая в стационаре) диагностика выглядит не так, друзья. Задача — понять, что именно, как именно и именно зачем с человеком происходит.
Почему это не ПРЛ? Если Джинкс (Паудер) стабильно неустойчива аффективно, поведенчески и когнитивно, то мы должны понять: почему? При ПРЛ — это фиксация развития: блок контроля и управления не был развит в достаточной мере, что приводит к проблеме в области торможения импульсов. В ее случае мы видим: (а) конкретное травматическое событие, после которого появляются симптомы, в т.ч. галлюцинации, и (б) после этого события она начинает функционировать хуже, чем до него. Это не характерно для ПРЛ, поскольку при нем человек никогда хорошо не функционировал, а с каждым годом дело становилось всё хуже и хуже.
Почему это не шизофрения? Значимым фактором при диагностике шизофрения является время: именно поэтому раньше для при подозрении шизофрении человека наблюдали минимум полгода. Наличие галлюцинаций указывает лишь на то, что у человека есть психоз, но совершенно не указывает, что эти галлюцинации существуют в рамках шизофрении. Галлюцинации могут быть вызваны: (а) органическими поражениями головного мозга разного генеза; (б) нейродегенеративными заболеваниями; (в) психоневротическими состояниями; (г) психическими травмами; и (д) употреблением психоактивными веществами. В диагностике шизофрении не просто так обращают внимание на позитивную и негативную симптоматику. Поэтому значимым является развитие апато-абулического синдрома, которого у Джинкс даже отдаленно попросту нет. Галлюцинации, связанные с прошлым опытом, достаточно типичны для тяжелых форм психической травмы. Флэшбэки, эмоциональная неустойчивость, сверхбдительность, оборонительность, соматические нарушения и даже галлюцинации, возникшие после конкретного события (пресловутое "до" и "после") — это работа травмы, а не психоневрозов, органических поражений мозга, нейродегенеративных заболеваний и воздействия ПАВ.
Поэтому ей просто прописано первичное медикаментозное вмешательство и психотерапия, поскольку патогенные узлы памяти, полученные в момент травматического события (которое наслоилось на опыт ненадежной привязанности), требуют старой доброй реконсолидации.
❤60💯9👍5🙏5🫡3🔥1💘1