Вы же слышали, что психоанализ не предоставляет никаких исследований и доказательств своих моделей?

Увы, но я не успеваю элементарно хотя бы в ознакомительных целях читать этот бесконечный потоп исследований. Вот настолько ничего нет.

На этот раз у нас имеется (одно из множеств) исследование на тему нейронных систем, участвующих в вытеснении и подавлении нежелательных воспоминаний.

В очередной раз мы видим отношения между лимбическими и лобно-корковыми модулирующими областями.

Имеющиеся данные показывают, что нейрофизиологическая сторона вытеснения может быть прослежена в работе дорсолатеральной префронтальной коры и гиппокампа.

Давайте разберемся, в какой деятельности участвуют эти системы мозга.

Дорсолатеральная префронтальная кора вовлечена в исполнительные функции: вот всё, что связано с рабочей памятью, планированием, принятием решений, распределением внимания, переключением между задачами и контролем.

Гиппокамп вовлечен в процессы кодирования ("записи") и извлечения ("считывания") памяти. Вот как раз различные органические поражения этой системы прочно связаны с нарушениями памяти.

Что в исследовании вытеснения видно? Видно, что первая система становится гиперактивной, а вторая - гипоактивной. С психоаналитической точки зрения, здесь (а) явная проблема с решением задачи и (б) противонагрузка, которая ложится на нерешаемый (конфликтный) психический процесс.

Это значит, что определенная деятельность, связанная с определенным же опытом, подвергается тотальном торможению.
Что это значит в рамках работы гиппокампа?

Это значит (а) подавленная деятельность отныне не извлекается, то есть не переводится в действие, и (б) отныне обучение в эту сторону прекращается.

А это уже прямой путь к стереотипному, навязчивому, повторяющемуся поведению, которое возникает на основе вытесненного.

Это то, что Фрейд называл компромиссным образованием.

Я больше того скажу: человек здесь буквально прекращает искать способы более надежного и удачного способа удовлетворения влечения.

Исследование:

Anderson, M.C. Neural systems underlying the suppression of unwanted memories, doi: 10.1126/science.1089504

Во всём виновата мама?

Такой вопрос изначально в психоаналитической терапии (как терапии вообще) никогда не ставился и смысла не имеет.

Человеческий младенец - это живая система, которая рождается с базовым набором аффектов, или командных систем. Такая живая система сразу начинает учиться взаимодействовать с внешней средой и ее объектами. Опыт этого взаимодействия фиксируется узлами памяти: эти узлы памяти буквально являются модуляторами этих аффектов, или командных систем.

Это значит, что живая система (человек) учится: находить и сохранять связь с другими; осуществлять заботу о других; изучать и отыскивать ценные объекты; преодолевать препятствия; избегать опасностей; добиваться возможности для сексуального контакта; а также вступать в игровые, социальные роли с другими, причем так, чтобы другие после этого хотели воспроизводить эти игры.

Младенец буквально учится взаимодействовать с мамой, то есть опорной фигурой, которая длительное время будет устранять как внешние, так и внутренние раздражители: те самые, которые сам ребенок устранить пока еще не может.

Иными словами, ребенок адаптируется под взаимодействие с центральным опорным объектом. Это и есть научение. И здесь важно, что это научение происходит в наиболее сенситивные (для психики и мозга) периоды. Это значит, что усвоенные модуляции (узлы памяти) становятся наиболее глубоко автоматизированными.

Как мы видели из исследования на крысах [*], детеныши готовятся к взаимодействию с миром через устойчивые шаблоны поведения их мамы. Если мама вылизывает и ухаживает, то мир безопасен: именно поэтому она может сосредоточиться на заботе. Если мама вылизывает и ухаживает недостаточно, то мир опасен: именно поэтому ей некогда заботиться, потому что ее внимание сосредоточено на опасностях внешней среды.

Естественно, что у людей всё сложнее и многообразнее.

Когда психоаналитик пытается исследовать ранний детский опыт пациента и помогает установить связь между тем, что пациент делает (или не делает) сейчас, и тем, какой опыт он получал в детстве, то здесь не стоит задача найти крайнего и виноватого. Это ничего не решит.

В первую очередь здесь важно понять, к чему именно приспосабливался пациент. И как теперь он эти автоматизированные (а потому нерефлексивные) шаблоны применяет в актуальном контексте.

Например, он учился тормозить влечение привязанности, поскольку это напарывалось на избегание родителя. Здесь произойдет автоматизация, которая будет направлена на минимизацию этого избегания.

Компромиссные стратегии автоматизируются потому, что являются наиболее оптимальными для конкретного человечка. Именно поэтому оно навязчиво воспроизводится так, как воспроизводится любой наиболее удачный навык модуляции аффективных состояний.

[*] Nicole M. Cameron, Frances A. Champagne, Carine Parent, Eric W. Fish, Kumi Ozaki-Kuroda, Michael J. Meaney. The programming of individual differences in defensive responses and reproductive strategies in the rat through variations in maternal care, doi: 10.1016/j.neubiorev.2005.03.022

Речевая обработка аффекта увеличивает контроль: уровень возбуждения в миндалевидном комплексе снижается.

До появления исследований психоаналитики заметили: если обращать внимание пациента на эмоции и побуждать его проговаривать эти эмоции (и всё, связанное с ними), то аффективный уровень не только снижается, но в последствии улучшается аффективное функционирование.

В клинической нейропсихологии также было замечено, что речевая функция обладает высоким уровнем регуляции и контроля над действиями. Мало того, что многие маленькие дети в период овладения речью вслух проговаривают свои действия при решении каких-либо задач (связанный с действиями), но и обучение этих детей взрослыми проходит лучше, если проговаривать сам процесс вслух.

При лобном синдроме сохраняется способность понимать речь, но утрачивается возможность переводить речевую инструкцию в действие. Схожая ситуация возникает при невротических состояниях, при которых новое понимание не может быть переведено в действие (то есть сохраняется постоянство шаблона).

Вместе с тем в области когнитивистики и нейролингвистики появляется всё больше данных о прямой связи между языковыми концептами и моторно-сенсорными сетями мозга. Иными словами, произнесение слов, обозначающих действия, активирует те же нейронные сети, которые становятся нагруженными в момент выполнения этих действий.

При глубоких поражениях моторных и премоторных сетей мозга люди могут также утрачивать аспекты мышления, связанные с действиями.

В каноническом психоанализе (в основном это труды Фрейда) функция языка понимается как разветвленная сеть взаимосвязанных центров (см. концепцию афазии Фрейда). Речевая функция в мозге с точки зрения функциональных сетей широко распределена и затрагивает большинство этих сетей, отвечающих за аффекты, память, восприятие, моторику и мышление.

Психодинамически для нас важно, что аффект первично стремится к моторной разрядке, то есть к быстрому переходу в действие (моторный конец нервной системы). Это - первичный процесс: быстро, автоматизированно, рефлекторно. Однако аффект может замедляться и переходить в систему мышления: то есть мысль возникает вместо действия. Психологически именно это мы и видим: если человек задумался, он замедлился и прекратил действие (часто также внимание отводится от внешнего объекта "внутрь").

Речевая функция преимущественно опирается на систему мышления: собственно, проговаривание действия неизбежно замедляет его и нередко делает более точным.

В исследовании Либермана мы видим, что при проговаривании (языковой маркировке) аффекта происходит активация дорсолатеральной префронтальной коры, которая через медиальную префронтальную кору понижает нагрузку в миндалевидном теле.

Стоит заметить, что дорсолатеральная префронтальная кора прочно вовлечена в такие психические процессы как: исполнительный контроль, рабочая память, понимание языка и рефлексия.

Такой речевой мыслительный процесс будет постепенно модулировать аффект, образуя новые узлы памяти, которые в дальнейшем будут регулировать аффект автоматически.

Иными словами, если психотерапия не фокусирует внимание на аффектах и их речевой обработке, то, скорее всего, модуляция этих аффектов происходит не будет.

Исследование:

Lieberman М: Putting feelings into words: affect labeling disrupts amygdala activity in response to affective stimuli, doi: 10.1111/j.1467-9280.2007.01916.x

Drouet* и коллеги исследовали энергетическое соотношение в префронтальной коре и гиппокампе при остром стрессе.

Поскольку каноническая модель психоанализа предполагает неврологическую сторону психического аппарата и учитывает экономический аспект его работы (возбуждение и торможение), то эти данные дают красивую картину.

Острый стресс соотносится с изменением равновесия ГАМК (торможение) и глутамата (возбуждение). У крыс с высоким уровнем ГАМК и глутамата наблюдалось снижение активности префронтальной коры.

При H-G/g (повышенное содержание) снижается экспрессия c-fos. Экспрессия оного возникает в период рассогласования, то есть когда требуется обучение (на уровне нейронов это будет значить, что требуемый метаболический приток не случился, а потому необходимо обновлять нейронный ансамбль). Здесь резко понижается обучаемость и обновление существующих узлов памяти.

Ослабление работы префронтальной коры приводит к снятию тормозящих воздействий на гипоталамус. Лабораторно это хорошо воспроизводимая картина: берется млекопитающее (обычно это мыши или крысы), после чего создается стрессовая ситуация, которую не позволяют разрешить животному.

Если упростить. Работа префронтальной коры соответствует мышлению (не обязательно сознательному), что требует замедления и торможения: мысль возникает вместо действия. Если система мышления не справляется с задачей, то происходит ее временное (частичное или полное) отключение (вспоминаем когнитивную сторону вытеснения). В итоге животное или человек переходит на "подкорковое" функционирование.

Поскольку мышление не справляется с ситуацией, мы переходим на быстрые, автоматизированные, сырые и плохо дифференцированные шаблоны, какие есть в распоряжении.

Это может быть выгодно на коротких дистанциях: когда замедляться опасно, нужно действовать незамедлительно, то есть нерефлексивно, "бездумно". Именно поэтому в таком положении префронтальная кора отключается и не оказывает торможения на гипоталамус: это и приводит к нарастанию нагрузки в гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой оси, что в свою очередь дает большое количество энергии для действия.

Теперь представим, что человек отныне хронически живет с "отключенной" префронтальной корой. Тот самый "энергетический котел" продуцирует энергию так, будто буквально не выходит из стрессовой ситуации (даже если она далеко позади). Для того чтобы ему выйти из этого состояния, ему нужно вновь "включить" префронтальную кору.

Как можно усилить активность префронтальной коры? Процесс мышления прочно соотносится с ее работой. Поскольку проблема касается внутренних состояний (пусть и связанных с внешними событиями), то мышление должно быть рефлексивным, то есть направленным на эти состояния и деятельность, связанную с ними.

Наиболее сложную, мощную и дифференциальную нагрузку мышление получает в процессе порождения речи. Так называемое "чесание языком" (как иногда представляют себе разговорную психотерапию) буквально восстанавливает (или развивает, если этого не было) работу префронтальной коры, которая способна оказывать "дезактивирующее" влияние на стресс (обратите внимание, как вам становится легче, если вы кому-то выговариваетесь).

Если вам кто-то говорит, что "чесание языком" со специалистом - это пустая трата времени, он по безграмотности своей буквально пытается вас лишить возможности восстановить/установить работу той "мышцы", которая способна, возможно, даже спасти вам жизнь.

Исследование:

Drouet J-B: Differences in prefrontal cortex GABA/glutamate ratio after acute restraint stress in rats are associated with specific behavioral and neurobiological patterns, doi: 10.1016/j.neuroscience.2014.10.058

Ладно, кажется, я слишком палевно тизерю будущий ролик...

***

Натыкаюсь на рекламу: кандидат психологических наук предлагает бесплатный мастер-класс для психологов (!) на тему работы с тревогой клиентов.

И начинается всё с вопроса: мол, как психологу решить запрос клиентов за 3-9 сеансов?

Итак, как?

Всё просто.

Надо изучить, как работает психический аппарат. Причем с двух сторон: со стороны психики и со стороны мозга и нервной системы.

Затем надо узнать, что такое аффективные системы и как они работают. На этом этапе необходимо узнать, чем отличаются друг от друга тревога и страх на уровне мозга: это позволит не путаться в совершенно разных поведенческих системах и различать, где работает одно, а где другое, и также как они работают вместе.

Вслед за этим нужно разобраться в связи аффективных систем с префронтальной корой и вообще лобными долями. Это позволит построить достаточно адекватное представление о том, как различается первичный и вторичный процесс, или короткий и длинный проводящий пути.

Потом к этому следует добавить знания о системах памяти (декларативных и недекларативных) и особенно уделить внимание процедурной памяти. Очень важным будет знать разницу между стабильным и динамичным узлом памяти: это даст понимание того, что такое фиксированная форма поведения и каким образом фиксированную форму поведения можно сделать не-фиксированной.

На это требуется наслоить представления о том, что такое DMN, CEN и SN: не только в рамках функционала этих сетей, но также ползено знать, как эти сети работают при психопатологии, остром и хроническом стрессе, актуальных или детских травмах.

Собирая всё это в кучу, нужно построить представление о связях исполнительных сетей (DMN, CEN и SN) c недекларативными системами памяти, особенно что касается вообще стабильных узлов памяти, которые в процессе терапии модифицируются как раз согласованной работой этих сетей (при условии, что у пациента изначально эти сети обладают какой-то согласованностью).

После этого можно избавиться от влажных фантазий на тему 3-9 сеансов и прекратить страдать хернёй, вводя умы неопытных студентов в заблуждения и заманивая отчаявшихся клиентов рыжей морковкой с шаманским бубном.

Сабина Шпильрейн - известная пациентка Карла Юнга, когда тот еще не отошел от канонического психоанализа.

Страдала от конверсионной истерии. Конверсия - это когда аффект преобразуется в телесный симптом. В ее случае это пароксизмальные приступы: тики, гримасы, припадки, неконтролируемый (и неуместный, к слову) смех, а также плач навзрыд и резко.

Значительная часть симптомов предельно неврологического характера, но без органической патологии. Это классическая история из области функциональных неврологических расстройств, имеющих психогенное происхождение. Если простыми словами, то нервный тонус (в виде аффекта) отводится в пароксизмальные приступы (это, кстати, активная моторная работа), чем достигается снижение уровня возбуждения.

Что присутствует в ее истории? Это экстремальное насилие со стороны отца. Отец - это опорная фигура, то есть объект сильной эмоциональной привязанности (для ребенка прочти фигура зависимости). Это значит, что в отношении отца на больших нагрузка работало две системы: это система привязанности и система страха.

Основные симптомы видны в системе действия, особенно в ее моторной сети. Это значит, что аффективный импульс, связываясь с патогенным узлом памяти, преобразуется в пароксизмальные моторные акты, которые выражали себя как гримасы, тики, приступы смеха, припадки и прочее. Здесь прям важно, что нагрузка сбрасывается через моторный канал.

Что мы видим в ее поведении? Достаточно устойчивый шаблон: она регулярно влюблялась в мужские фигуры. Но не в любые. У этих фигур был схожий параметры: они все были наделены некоторым объемом власти. Сначала это были учителя-мужчины, затем это был брат отца и наконец это были все врачи, с которыми ей приходилось взаимодействовать. Все они обладали старшинством и властью. Вспоминаем, что отец - объект привязанности и ужаса - подвергал Сабину физическому (и, возможно, сексуальному) насилию. Скорее всего, такой шаблон поведения (кстати, это работа системы действия) был элементарной стратегий умиротворения потенциального насильника, которого она могла видеть отныне в любой мужской фигуре после опыта общения с неадекватным папой.

В чём основной психический конфликт? Это сшибка системы привязанности (сохранять связь) и системы страх (бежать). Два исключающих друг друга требования. Причем! Чем ближе к отцу, тем сильнее страх. Чем дальше от отца, тем сильнее тревога (угроза потери).

С чего всё началось? Умерла сестра от брюшного тифа. Здесь важно, что система страх прочно связана с угрозой членовредительства или смерти. Смерть сестры происходит в контексте агрессивной и угрожающей семейной обстановки. Представьте, если у девушки была выработана предикция типа "папа хочет моей/сестры смерти". Смерть сестры может связываться с таким представлением и высвобождать мощный аффект страха.

И вот что происходит. Страх дает мощное побуждение к бегству. Такой импульс требует мгновенно отреагировать, то есть прям бежать и спасаться в ужасе. Однако именно это она не могла перевести в действие: то есть не могла убежать, не могла избежать, не могла защититься, спрятаться и прочее. То есть насилие мало того что было неизбежным, так и еще желание бежать жестко нарушало желание сохранять связь с фигурой отца, от которой зависим ребенок.

Что мы видим? Приступообразную импульсацию в системе действия, в частности в моторном контуре. Иными словами, аффект страха, связываясь с узлами памяти, оставленными от опыта насилия со стороны отца, модулировался и сбрасывался психогенными припадками, чем и достигалась временная разрядка невыносимого напряжения.

Можно сказать, что это пример психической травмы, которая создает конверсионный тип симптомов.

Что помогло? Работа с мужской фигурой, которая не отыгрывала ее предикции (ожидания), связанные с насилием. Установление надежной и безопасной связи, при которой нет необходимости бежать и нет необходимости соблазнять опасную фигуру, чтобы нейтрализовать ее намерение напасть/избить.

Пациент психоаналитика (или любого иного психотерапевта любой иной модальности) потому и только потому является пациентом, что он страдает.

Самостоятельно это страдание пациент не может его устранить. Это не ситуация, где человеку, например, тревожно перед собеседованием. Вот когда человек просыпается с тревогой, бодрствует весь день с тревогой и затем засыпает (или не очень) с этой тревогой, или эта тревога не позволяет ему выйти из дома, но при этом сам человек от этого избавиться никак не может, вот здесь мы и говорим о патологии.

Важно уметь различать симптомы, вызванные психогенными и органическими процессами. От классического психоанализа часто воротят нос (в том числе и в академической среде). Но неврозы там различались именно клинически, то есть по механизму причинно-следственной связи: психоневрозы основаны на психическом конфликте, актуальные неврозы основаны на метаболических и эндокринологических нарушения, а травматические неврозы основаны на остром и скачкообразном стрессе (при острой психической травме может повреждаться гиппокамп благодаря чрезмерному росту глутамата и кортикостероидов).

Иными словами, там-то думали над тем, где психоаналитическое лечение показано, а где оно даром не сдалось. Не нужно лечить гипертиреоз интерпретацией.

Итак, наш пациент страдает от аффектов, а именно от эмоциональных аффектов, которые хронически не утоляются (а это буквально нервная перегрузка). Эти аффекты модулируются узлами памяти, посредством которой мы можем воспроизводить устойчивые стратегии поведения. И поскольку развитие предполагает бесчисленное количество возможностей таких модификаций, то не все из них могут быть удачными.

В итоге получается: хронически страдающий от аффекта пациент устойчиво делает что-то не то. Скажем, если пациент хронически страдает от тревоги, то он никак не может устранить угрозу потери чего-то значимого для него. Или если пациент хронически страдает от печали, то он никак не может восстановить привязанность с кем-то значимым для него. Или если пациент хронически страдает от страха, то он никак не может устранить источник угрозы. Или если пациент хронически страдает от гнева, то он никак не может устранить некоторое препятствие (у него что-то не получается). А еще пациент может хронически страдать от скуки, что указывает на то, что он никак не может осуществить желаемые им социальные роли (играть в широком смысле).

Задача психоаналитика - помочь ему изменить те патогенные узлы памяти, которые автоматически приводят его к этим состояниям. Очевидно, что, если человек страдает от печали, поскольку хочет восстановить близкую эмоциональную связь с кем-то, но при этом начинает пить до потери сознания, он делает что-то не то: что-то, что никак не приближает его к исходному желанию (кстати, филогенетически заложенному).

Наивно полагать, что такой узел памяти меняет именно психоаналитик: он не маг, не шаман, не колдун-телепат. Единственный человек, который имеет прямой доступ к патогенному узлу памяти, это сам пациент, а потому только он может изменить (реконсолидировать, если в терминах психофизиологии) это узел памяти путем психической работы.

Чем эта работа осуществляется? Системой мышления, причем в основном ее рефлексивной подсетью. В нейропсихологии это блок "контроля и программирования", а в нейробиологии это DMN и CEN.

Здесь буквально надо помогать осуществлять эту работу: обращать внимание там, где сам пациент обратить внимание не может; интерпретировать там, где сам пациент осмыслить не может; останавливать действие там, где сам пациент останавливать не может. И это не упражнения в логике: вы не можете починить розетку, не видя этой розетки и не понимая, что именно и почему в ней сломано.

На самом деле явление вытеснения на сегодняшний день достаточно неплохо изучено. Есть исследования.

Но здесь - не о них речь. Речь больше про саму концепцию вытеснения, которая настолько плохо стала преподноситься самими же психоаналитиками (позднего розлива), что данное явление даже умудрились впихнуть в список вторичных защитных механизмов.

Часто его объясняют по урезанной топографической схеме, при которой некий психический процесс удаляется из области сознания в бессознательное (естественно, без уточнения, какого именно бессознательного: динамического или системного). В таком случае вытеснение сводится к тому, что нечто было в рабочей памяти и теперь удалено оттуда, а затем добавляется: мол, в рабочую память это более не может вернуться.

Но вот если использовать более продвинутую и подробную модель топики (систем психического аппарата), то дело становится куда более понятным и ясным.

Сначала посмотрим на процесс со стороны трех базовых аспектов психического аппарата: топики, экономики и динамики.

Во-первых: со стороны топики, психический процесс действительно удаляется из сознания в бессознательное.

Во-вторых: со стороны экономики, на психический процесс оказывается противонагрузка, или торможение (свойство нервной системы).

В-третьих: со стороны динамики, перегруженное влечение, образовавшее неразрешимый конфликт, подвергается вытеснению и прекращению процесса путем образования компромиссного образование (то есть симптома).

Если с экономикой процесса и его динамикой понятно, то не совсем ясно, что происходит в топике. В метапсихологии представление о психическом аппарате сильно шире, нежели привычное деление на Бсз, Псз и Сз системы, а также на Оно, Я и Сверх-я.

Первое: у нас есть аффект, являющейся качественной мерой тонуса, оказываемого на весь психический аппарат с целью активного действия во внешней среде для получения приспособительного результата.

Второе: у нас есть функциональные узлы памяти, то есть знания и навыки, которыми мы можем взаимодействовать с объектом влечения.

Третье: у нас - три "конца" психического аппарата: система мышления, система действия и система восприятия.

Система восприятия нужна, чтобы получать данные о внешних и внутренних состояниях.

Система действия нужна, чтобы осуществлять ожидаемые события во внешней среде и достигать приспособительного результата.

Система мышления нужна, чтобы прогнозировать, уточнять и корректировать программу деятельности.

Важно, что система мышления в основе своей - тормозящая. Ирония, но для максимальной свободы деятельности нам нужно сокращать степени свободы автоматизированных программ, которые стремятся к незамедлительному воспроизведению.

Вытеснение с очевидностью инициируется системой мышления, но именно что бессознательно.

Но! Задача не остановить мысль или эпизодическое воспоминание. Задача - остановить деятельность. Вытесненное - это то, что мы не только не делаем: мы это к тому же более не рефлексируем, не осмысляем. Из мышления вытесненное выпадает именно потому, что более нечего уточнять: процесс должен быть наглухо прекращен.

Однако вместо него возникает компромиссное образование: потому что исходящее из аффективной системы возбуждение теперь нужно куда-то деть. Вот здесь и возникнет симптом.

Базовые аффективные потребности с момента рождения поступательно модифицируются, а потому развиваются от примитивных до более развитых форм.

К примеру, система ярость направлена на уничтожение возможных препятствий: начиная от физических и заканчивая социальными. Если первично эта система может работать как не-социальная, то по мере развития она может включаться в более сложные социальные взаимодействия. И если ее первичное примитивное побуждение - разрушить фрустрирующий объект, то социализация этого влечения и homo может восходить к более сложным символическим формам. Растоптать и уничтожить можно символически, а не буквально.

В этом плане каннибализм, кажется, первично связан с пищевым поведением, однако в большинстве известных примитивных культурах столь дикий поведенческий акт носит характер социальной транзакции.

Скажем, создается впечатление, что схема пищевого поведения заимствуется системой игра (социальное поведение) и тем самым превращается в акт социального (причем деструктивного) взаимодействия. К слову, стоит вспомнить, что в рамках теории психосексуального развития оральная стадия рассматривается с позиции примыкания, при котором два влечения (голод и привязанность) утоляются единым способом грудного вскармливания (даже если вместо груди используется бутылочка).

Иными словами, в области "культурного" каннибализма речь не идет об утолении голода: речь больше про низведение субъекта (живого, мыслящего, осознающего и тождественного) до кормовой базы.

Всё это, безусловно, влечение по своей структуре: со своим источником, давлением, целью, объектом и способом (процедурой).

Соответственно, это влечение, как и любое иное социальное влечение, обладает своими уровнями иерархии: от примитивного буквализма до символической фигуры.

Символический каннибализм не предполагает буквально потребление в пищу другого субъекта, однако социальное отношение к нему предполагает дегуманизацию и низведение до кормовой базы.

Такое отношение может выражаться в общественных отношениях, при котором одна группа людей буквально изводит другую группу людей, относясь к ней потребительски и пользовательски с целью получения "питательного" профита.

Если, например, влечение убить человека может быть преобразовано в речевое оскорбление и словесное проклятье, то и желание "употребить в пищу" другого может быть преобразовано в социальное отношение к нему как к собственной кормовой базе.

В общем и целом, при таком раскладе мы можем говорить о психопатологии системы игра (по Панксеппу), где кооперация (значимая функция для выживания вида homo) преобразуется в принцип "война всех против всех" (как это описано Гоббсом) для сиюминутного удовольствия (мгновенно разрядки).

Явление травли в общественных системах может также рассматриваться как форма внутривидового каннибализма, преобразованного в символическую форму.

Примечательно, что понятие "травля" пришло из мира охоты на животных, а сам процесс затравливания животного осуществляет человек под названием "загонщик", чья задача - загнать, затравить зверя с целью его умерщвления (добычи в качестве пищи или развлечения с дальнейшим коллекционированием "трофеев").

В этом смысле исторически мы видим две категории отношения человеческих существ к другим видам: можно разводить скот (кормить, лечить, оберегать с целью дальнейшего употребления в пищу) и охотиться на живность (выслеживать, загонять, отлавливать с той же целью дальнейшего употребления в пищу).

По сути, когда такое поведение в примитивном и символическом виде оборачивается "внутрь" (то есть объектом становятся другие люди), мы можем говорить о наличии "каннибальской психопатологии". Вообще, есть основания полагать, что любое расстройство личности так или иначе завязано на дисфункцию системы игра.

Давайте уясним: вытеснение - это не защитный механизм. Было ошибкой помещать вытеснение в список защитных механизмов.

Почему? Потому что развитие психоанализа было сопряжено с радикальным отказом от его базовых принципов. Отказ от экономического аспекта психического аппарата к этому привел.

Как? И вытеснение, и защитный механизм - это понятия динамики, то есть психической работы, которую выполняет психический аппарат. Это качественные понятия. Но в их основе лежат разные экономические принципы.

Работу защиты мы всегда видим. Работу вытеснения - нет (дальше я докажу, что это не так).

Почему? Потому что в основе защиты лежит нагрузка (возбуждение): именно поэтому мы видим защитные операции в действии. В основе вытеснения лежит противонагрузка (торможение): именно поэтому мы никогда не видим вытесненное.

Вытесненное - это то, что я больше не делаю и о чём я больше не думаю. Но когда происходит вытеснение, создается компромиссное образование: я вместо "а" делаю отвлекающее меня "б". Защитный механизм работает на канале этого компромиссного образования.

Почему? Потому что исходно я желаю "а", но устойчиво получаю "б". Это ошибка. Но эта деятельность меня успешно отвлекает, чем понижает давление аффекта. Мне нужно это сохранить. Это меньшее зло для нервной системы.

Здесь нам поможет разделение симптомов на негативные и позитивные. Компромиссное образование, симптом и защита - это позитивные симптомы: это то, что есть, но чего быть не должно. Мы это видим. Нередко с этим и приходят люди в терапию: так, мол, и так, но я делаю что-то, что причиняет мне ужасную боль, но я не могу этого не делать!

Если вы мыслите психоаналитически, то вы понимаете, что дело не в этом. И ваша задача - помочь обратить вытеснение вспять. Но вытеснение же нельзя увидеть, если оно суть торможение и дезактивация какого-то процесса. Вот здесь мы можем начать смотреть в сторону того, что должно быть, но что отсутствует напрочь. Это и есть негативный симптом.

Пример? Паудер/Джинкс после травматического события. Мы видим половозрелую девушку, полностью оформившуюся. И естественно, что первое, на что мы обратим внимание, это ее симптомы: импульсивность, аффективная неустойчивость, флешбэки и галлюцинации. Это то, что есть, но чего быть не должно: позитивные симптомы.

А чего нет? При условии, что девушка половозрелая, здесь нет: (а) активной половой жизни, (б) романтических отношений, (в) дружеских отношений, (г) заботы о себе и (д) успешных попыток добиваться с другими таких отношений, чтобы о ней могли заботиться (в том числе способность адекватно сигнализировать об этой потребности).

Симптом (позитивное проявление) возникает вместо вытесненного влечения (негативное проявление). Большинство диагностических руководств делают упор именно на позитивную симптоматику, а терапевтические мануалы учат нейтрализовать компромиссное образование, но не учат устранять вытеснение, которое его и создает.