С некоторых пор поэтический взгляд стали отождествлять с взглядом ребенка: Рильке, Хлебников, Пастернак, и не они од­ни, этому способствовали. Это отождествление во многих слу­чаях несправедливо. В поэтичности Пушкина нет ничего об­щего с углом зрения ребенка, например. У многих великих ли­риков угол зрения - юность. «Детские» поэты обычно сложнее для читателя - именно потому, что проще: они выбирают са­мый краткий путь выражения некоторых вещей, самый пря­мой, не удлиненный позднейшими условиями: из А в В можно попасть только через С, которое в стороне. Почему? потому
что иначе автобус не ходит. От предмета к предмету (метафо­ра) можно попасть только таким путем, каким привык ходить наш ум. Так же - от посылки к выводу, и т.п.
Правда, те вещи, о которых они самым прямым образом го­ворят, относятся не то к вечно забытым, не то к вечно невнят­ным, не то к непроезжим для автобуса. Но ведь А и В искус­ства расположены в воздухе, и пути его - воздушные пути.
«Детские» поэты также метафизичнее; вернее, их интересует по большей части «природа вещей» (а любовная лирика и во­обще герой с биографией им мало доступны). «Природой ве­щей» и занято детство, оно приноравливает имена к вещам и должно как-то справиться с многообразием единого и с тягой каждой мелочи занять место этого единого. И когда плаваю­щее и необъятное, слабое и огромное, как облако цветочной пыли, явление вдруг складывает крылья, вроде бабочки, и са­дится, становясь, например, «сундуком» или «зимой», - и ос­тавляет за собой возможность раскрыть совсем другие крылья, чем только что сложило, и улететь и назваться иначе или во­обще никак - этот момент вызывает восторг, какого уже ни­когда не доставит торжество добра над злом, скажем. Это ис­ключительно познавательная этика, если только за «познани­ем» мы сохраним значение приобщения к какому-то един­ственному, животворящему, чудесному смыслу; к тому же с ус­ловием, что приобщение это спускается сверху, а не добывает­ся силой. Может быть, с этих лет количество прошлого только убывает: тогда-то было явно, что с нами уже было все (хотя бы потому, что всякая малость неоспоримо относилась ко все­му), и это «было» ничем не отличалось от «будет» - как и должно быть с настоящим прошлым. Это, вероятно, года в три - четыре.
Та самая квази-бабочка, про которую я говорила, потом явится снова - и какое-нибудь изречение, прочитанное впер­вые и как будто во второй раз, будет явно кроватью с красным одеялом в глубине комнаты; крылья какой-нибудь встречи рас­кроет сундук в темном коридоре, над которым нафталином и снегом пахнут шубы; в образе музыкальной фразы явится виш­ня в дачном окне. Старые знакомые, они и не называют себя, не вытягивают всей своей данности за ниточку одного призна­ка, как у Марселя Пруста, - они ведь и тогда были не вполне собой. Были тяжелыми, как одеяло, слезами в горле, или мель­ кающим столпом золотой пыли в груди, или «свистом тоски, которая не с меня началась», как сказал Пастернак. Они были не перед глазами, а за спиной. Или: вместо меня.

Ольга Седакова

Фанатичная борьба, доходящая до пускания пены изо рта, почти всегда становится неконтролируемой идеей, ведущей людей к самым разным мыслеформам охоты на ведьм. Благое намерение быстро превращается в нарратив, начинающий править бал и вымащивающий дорожку в заждавшееся инферно. Особо рьяные полностью теряют самообладание, превращаясь в рупор неконтролируемоей ненависти, вызванной неспособностью бездушной идеи к проявлению гуманности, сострадания, милосердия и прочих высоких душевных пируэтов. Рессентимент не в состоянии питаться созидательной энергией — им почти всегда движет ненависть, вырвавшаяся из сердцевины обиды, пусть даже оправданной. Может показаться, что такое относится только к общепризнанно деструктивным идеям — чудищам XX века, перемоловшим миллионы жизней. Но корень проблемы не во внешней жестокости и чудовищности идеологии, а в первобытной потребности нашего вида выплёскивать агрессию. Причём не реактивную, а проактивную: хладнокровную и спланированную. Если в масштабах личности мы в силах сдерживать и перенаправлять наше желание «переключить на чёрно-белый режим», как в одной известной песне, в социально полезное или хотя бы безопасное для окружающих русло, то уследить за ненавистью, пронырливо проскальзывающей через толпу, уже не представляется возможным. Проявления такой агрессии поначалу незаметны. Они выражаются в, казалось бы, безобидной желчи и шуточной уничижительности. Осмотритесь и приглядитесь. Задайте себе вопрос: может, моя страсть завела меня не в то русло? Может, я мало отличаюсь от тех, с кем борюсь?

Как бы не было самозабвенно приятно, но нам нельзя обольщаться иллюзиями праведности нашего гнева. Человеческое представление о справедливости доказало свою пластичность и податливость, когда говорит нарратив. Тогда и «цель оправдывает средства», и «перегибы на местах», и «сопутствующие потери» начинают красоваться в кровавых садах риторики. Важно держать в голове, что вовсе не обязательно быть частью какого-либо движения, ходить под каким-либо знаменем и вешать чей-либо портрет на стену своей комнаты, чтобы отстаивать свое. Кажется, что ошибки прошлого столетия, если и были усвоены, то на вялую троечку, поставленную после обещания никогда не работать по специальности. Кажется, мы до сих пор копошимся в его костях и кишках, выискивая поводы и причины продолжить век бушующих идеологий. Вот за это в зачётке красной пастой красуется «отлично». А может, человечеству не нужны лозунги? Может, ему нужен человек?

Это должен был быть душный щитпост в личный канал для самых терпеливых. Извините за 🤓

Сегодня!!! Пишите на почту, если хотите присоединиться, вышлю ссылку безвозмездно, то есть даром.

шведская датская лодка гуляет во тьме
черная бабочка рядом со мной на стене
знай я носящихся лодок боюсь и огня
бабочек справа и слева и возле меня

жизнь обернулась как слабый исколотый миф
черные бабочки грудью садятся на риф
и как в янтарь неизбежно врастают в коралл
ты не спасешь меня ты это сразу сказал

выйдешь на улицу лодка несется смеясь
веслами врозь на ладонях поющая грязь
дома вся тьма или гости с железом в руках
демоны воют в зеленых зачумленных рвах

Анна Горенко

Есть поэты, которые обладают поразительной силой поэтического притяжения. Они захватывают тебя в свои совершенно чарующие сети. В их стихах прощупывается нечто невозможное для рационального познания, но вызывающее не просто восторг, а настоящее, подлинное чувство блаженства, вбирающее в себя всё, что человек за свою жизнь испытывал или вообще может испытывать. Это «нечто» именно прощупывается, так как более точным словом обозначить его не представляется возможным. Анна Горенко, безусловно, одна из них. Автор, которому достаточно одного стихотворения, одной строфы, одного образа, чтобы остаться в памяти читателя явлением чистой поэзии.

Проходит мир, потом война,
И в ожиданьи винограда
Старуха смотрит из окна,
Как наблюдатель из засады.

Когда созреет виноград,
А, может быть, и не созреет,
Старуха голову побреет
И постепенно выйдет в сад.

И сразу трепетную мякоть
Сухими пальцами сожмет,
И сок кровавый потечет, —
Тогда старуха станет плакать.

И тут появится старик,
Как продолженье разговора,
Одетый в шапку и парик,
Похожий на живого вора.

Старик к старухе подбежит,
Под ветром шапку обнажая,
А та старуха уж лежит,
Старуха не соображает.

И только кровь из головы
Стекает, спутываясь с соком,
И убегает в грязь кривым
Пересыхающим потоком.

Алексей Ильичев

Возвращаясь к разговору о «явлениях чистой поэзии». Это стихотворение Ильичева тоже для меня стало таким. Конечно, подобных ему жемчужин у него найдётся ещё предостаточно, но именно «Старуха» вызвало у меня неописуемый катарсис. Самый настоящий, подлинный — ни с чем не спутаешь.

Прочитал первую строфу — и как вдарило. Что в ней такого? Не знаю. Если бы я только мог ткнуть пальцем в конкретное слово. Наверное, там вся жизнь. Микрокосм, заключённый в несчастную старуху, безжалостно и совершенно нежданно набрасывается на тебя, а тебе только и остаётся, что переваривать это событие, молча глядя на потолок в течение нескольких минут, время от времени шепча себе: «Боже мой...». А дальше ведь стихотворение даже не собирается давать тебе малейшего шанса на расслабление. Громоздкие Седаковские «квази-бабочки» падают на тебя строфа за строфой. Хотя, конечно, привыкшие разум и тело уже не так остро реагируют, как в первый раз.

лонгридовы лонгриды
у вигдоровой фриды

Написал эссе о «десяти литературных гиках» XX и XXI века по предложению Андрея Войнова.
Получился такой список: Фрида Вигдорова, Корней Чуковский, Дмитрий Кузьмин, Владимир Козлов, Ольга Балла, Татьяна Бек, Владимир Орлов. Андрей Тавров, Евгений Евтушенко, Валерий Шубинский. Как столь разные люди уселись на одном литературном поле (хотя бы и этого обзора), не спрашивайте)

Кто такие «гики» - узнаете из материала. И почему не упомянута Мариэтта Омаровна Чудакова и несколько ещё людей, подпадающих под это определение, - тоже.
https://voinovmedia.ru/essays/1773400489192

Мемный указательный палец на картинке, как предполагает Ольга Балла, указует на Высшие Ценности))

Душа не ведает судьбы.
Гермес не видит голытьбы
И строгих падчериц Шанхая,
И глаз любви, и чашку с чаем.

Он избегает долгих слов,
Не верит в сумрачных коров,
Которые, как черт в окне,
Зевают в сонном полусне.

В истерзанном закате дня
Воздушный конь летит. Звеня
Навстречу странной колеснице.

Пора, мой друг, закрыть страницу
И позабыть нон-стоп трубы,
Душа не ведает судьбы.


Анатолий Гуницкий

Только всего – простодушный напев,
Только всего – умирающий звук,
Только свеча, нагорев, догорев...
Только. И падает скрипка из рук.

Падает песня в предвечную тьму,
Падает мертвая скрипка за ней...

И, неподвластна уже никому,
В тысячу раз тяжелей и нежней,
Слаще и горестней в тысячу раз,
Тысячью звезд, что на небе горит,
Тысячью слез из растерянных глаз –

Чудное эхо ее повторит.


Георгий Иванов