стучится рыба подо льдом и плачет я тону
и горестным беззвучным ртом вменяет мне в вину
что ночь черна и холодна черна и холодна
и от неё черна вода и ей не видно дна
там дети малые лежат и рыбьи видят сны
их сон тревожен и шершав

в том нет моей вины
и я уйти хочу но где обратная тропа
следы пропали в темноте и берег весь пропал
с тобой мне мёрзнуть не сдалось мотай на рыбий ус
но страх кончается и злость на толстый лёд ложусь
устал и моего тепла расходятся круги
и рыба может умерла и надо мной ни зги

но молчаливо тает лёд уже последний круг
и рыба по небу плывёт и мечет там икру
она и рыба-звездолёт и рыба-звездопад
и рыба по небу плывёт и я не виноват

Из личного канала

Я не знаю, каким чудом мне открылся Гавриил Лубнин в "Моей волне", но это, наверное, один из самых точных "мэтчей" за последнее время. Коротенькая, но такая объемная и чарующая дискография, наполненная пугающей фрустрацией автора, совершенно не находящего себя в этом мире. Сразу понятно, что ты слушаешь уже убившего себя человека. Отвязный художник, неожиданно притягательный поэт, поразительный музыкант

Жирный мужик в плаще терроризирует прохожих смотреть онлайн

Ну что, вот и книжица (шестая, стихов) — в открытом доступе: https://textura.club/wp-content/uploads/2026/01/%D0%91%D0%BE%D1%80%D0%B8%D1%81-%D0%9A%D1%83%D1%82%D0%B5%D0%BD%D0%BA%D0%BE%D0%B2-%E2%80%94-%D0%9F%D1%80%D0%BE%D1%81%D1%82%D0%B8%D1%82%D0%B5-%D0%9E%D0%BC%D0%B0%D1%80%D0%BE%D0%B2%D0%BD%D0%B0-2026.pdf. Можно наслаждаться)

Из типографии — в первой половине февраля, далее везде.


Ещё раз громадное мерсибо Екатерине Перченковой, Анне Аликевич и Андрею Фамицкому за бесценную помощь в её создании; Марии Югановой, очень хорошо понявшей мои стихи, за вдумчивый подход к обложке. Всем людям (а посвящений здесь много) и событиям, отразившимся в этих текстах.


Не скрою, мне очень нравится эта книга. Какой-то новый этап поэтики с ней подступает, тем не менее все стихи остаются всецело актуальными для автора — лучшее чувство. Но и хвалу, и клевету, по обыкновению, приемлю неравнодушно)

Впервые в Дагестане.
Вечер Хуана Рамона Хименеса, испанского поэта,
лауреата Нобелевской премии по литературе

Парадокс борьбы с миграцией

Когда публика запрашивает борьбу с миграцией, государство может ответить на запрос двумя способами. Первый — ужесточение миграционного законодательства. Нетрудно догадаться, что такие меры бьют вовсе не по нелегальной миграции, а сугубо по миграции легальной. Чиновник может работать лишь с теми людьми, что сами, добровольно решают пройти через официальные процедуры. Те, кто изначально решают их миновать, не страдают от их ожесточения. Нелегальному мигранту нет особой разницы, один закон он нарушает или сразу десять. Лучше сосредоточиться на том, чтобы не попадаться. В этом смысле русские, болеющие на правые антимиграционные партии на Западе, пилят сук, на котором сидят. Сомалиец приплывет на лодке и будет жить в специальном районе, куда полиция лишний раз не суется. Для него от ужесточения законодательства ничего не изменится. Зато ужесточения обрушатся на русского Васю, который честно, с открытым забралом придет в миграционную службу.

Для борьбы с нелегальной миграцией нужны совсем другие меры. Массового характера. У них низкий КПД, при этом они сопряжены с нарушением множества привычных норм. Необходимо устраивать массовые рейды, массово утрамбовывать в детеншены и массово высылать. Силовики, упакованные в маски и молча хватающие людей — необходимость. Система просто не сможет работать, если каждому задержанному представляться и сообщать о его правах в соответствии с правилом Миранды. Пихать по 50 человек в 10-местные камеры — тоже необходимость. Инфраструктура не рассчитана на такое количество задержанных (в обычных обстоятельствах в этом нет нужды). Если давать каждому судиться — процесс депортаций затянется на десятилетия. Требуются и иные меры. К примеру, системы массовой слежки, которые противоречат правам граждан на неприкосновенность частной жизни. То есть, для массовых депортаций нужна чрезвычайщина. Отмены прав и свобод. Наделение силовиков обширными полномочиями. И силовиков должно быть много, наберут по объявлению.

Нетрудно догадаться, что всякая рациональная власть чрезвычайные полномочия постарается сохранить, углубить и расширить. Использовать для борьбы с политическими оппонентами. Процесс сродни арендовскому "колониальному бумерангу" - когда колониальные надсмотрщики, привыкшие безнаказанно лупить туземцев, возвращались в метрополию и начинали применять эти методы уже к своим согражданам. С той поправкой, что "туземцы" сегодня переместились вглубь бывших метрополий. Это мы видим на примере Трампа. Популярное возражение: дескать, при Обаме нелегалов тоже выдворяли. Только при Обаме в большинстве своем депортировали людей с судимостями или представляющих угрозу. Чем могли быть недовольны, разве что, самые радикальные либералы. При Трампе хватают всем подряд и высылают без судебных процедур, ссылаясь на законы 200-летней давности для того, чтобы оправдать чрезвычайные меры. Обама — это 3.1 млн. депортаций за 8 лет (тут встречаются разные цифра от 2.7 млн. до 5.3). Но нелегалов в США нынче 14 млн. Огромная цифра. Трамп обещал выгнать всех. И выполнить это обещание обамовскими методами нереально. Требуются именно что чрезвычайные меры.

При этом мы видим как власть мгновенно обращает чрезвычайные полномочия себе на пользу, использует их для запугивания политических оппонентов в Миннесоте и Калифорнии. "Внутренний колониальный бумеранг" мгновенно описывает круг. И вот уже на улицах американских городов расстреливают американских граждан. "Не этого мы хотели" - начинает что-то подозревать уже даже самая консервативная публика, голосовавшая за чистку страны от клятых нелегалов.

Отсюда следует, что борьба с миграцией — это в принципе сомнительная политическая повестка. С ней вы получаете либо бессмысленные формальные меры, которые бьют по легальной миграции и не затрагивают нелегальную. Либо вручаете государству чрезвычайные полномочия, которые двигают вашу страну в сторону тирании и обращаются против вас самих.

Плакин обещал стихи про доту 2. Киньте ему денег

новое

***

темнеющий лес, довоенный год, солдатский иван говорит петру:
– я смертное пью, новогодье пью, а тот продолбавшийся идиот –
он белую птицу мою убил, а я за него тут умру, умру,
он мне тут не родина, чёрт возьми, пускай он за птицу мою умрёт,

та белая птица теперь огонь, о блудном разинутый рот кусте,
ты видишь, надмирный горит, горит, для нас оживёт, но не в этот раз,
а мама наина была в слезах, три дня не дрочила своё «нигде»,
два дня не любила больной уют, забыла про свой золотой пивас,
ей что-то пернатая как сестра

ах где он ах где бы найти его
ах где бы найти отломить ему

там где-то девчонка моя, моя танцует за бабки для пацана,
«сестрица, эй, жопой хорош вертеть», – ей всё говорил повзрослевший брат
что, зубы хочу тут заговорить?
нет, петька, всё тоже моя война
щипцами б достать из его груди стихов концентрический звёздный ад

и так замолился бы о зерне
а то всё иванов парижский сплин
убил и рыдал – так лучше’й творить
и синее в звёздах его пальто

а пела по кухне летала как!
а дивно звенела летала как!
так нежно срала на моём плече
шутили – ты критик, ты литпроцесс
и правда, все комменты столько не льют говна
как эта рубаха на стирку, блин

а жёлтым платком накрывал в ночи – обида обидовна на весь дом

и как тут прикажешь братишка жить
и как тут прикажешь братишка жить
когда вот оно вот такое всё

усталость и сломанный телефон, поставил водицу не так, не так
как пела вовсю о водице той, как лихо давилась о том зерне!
петюня, я очень хочу стрелять, он чёртов эзоп, бытовой дурак,
звезди про его стиховой успех, но, петечка, только не мне, не мне

за эту бы птицу его в окоп, сейчас бы – и сразу его в окоп,
за стрёкот её в голубой ночи, за свет её дивный и горловой,
а то – литератор весь из себя, такой конъюнктур, стиховой неймдропп,
весь в омут своих текстовы’х смертей утянутый гиблою головой

он труд, он тереза о всех, о всех
он рай аронзонов и детский фейс
а что продолбался – бывает с ним
конечно, зазря и не в первый раз

там где-то девчонка моя моя
ах петька я всё не о том о том

я с этим убийцей как чёртов луч на свалке железок и микросхем,
а белую дуру не воскресить, а мне он деньжат предлагал потом,
так бился, рыдал и совал, совал
а мятые деньги – зачем, зачем

о господи, маме зачем деньжат, в обмен на голубку зачем, зачем

и как тут прикажешь братишка жить
и как тут прикажешь братишка жить

там где-то в своём световом аду, на части нарезанной глубине,
он давится, петич, своим зерном, кровавой нерезаной колбасой,
и маслица сверху – пузан, пузан!
сестрица танцует о судном дне,
о сне остроклювом рыдает свет, в колонках быкует хрипящий псой

о птице моей – и живой, живой!
а пела любила взлетала как!
эх – белое пламя до потолка!

07.02.2026

С некоторых пор поэтический взгляд стали отождествлять с взглядом ребенка: Рильке, Хлебников, Пастернак, и не они од­ни, этому способствовали. Это отождествление во многих слу­чаях несправедливо. В поэтичности Пушкина нет ничего об­щего с углом зрения ребенка, например. У многих великих ли­риков угол зрения - юность. «Детские» поэты обычно сложнее для читателя - именно потому, что проще: они выбирают са­мый краткий путь выражения некоторых вещей, самый пря­мой, не удлиненный позднейшими условиями: из А в В можно попасть только через С, которое в стороне. Почему? потому
что иначе автобус не ходит. От предмета к предмету (метафо­ра) можно попасть только таким путем, каким привык ходить наш ум. Так же - от посылки к выводу, и т.п.
Правда, те вещи, о которых они самым прямым образом го­ворят, относятся не то к вечно забытым, не то к вечно невнят­ным, не то к непроезжим для автобуса. Но ведь А и В искус­ства расположены в воздухе, и пути его - воздушные пути.
«Детские» поэты также метафизичнее; вернее, их интересует по большей части «природа вещей» (а любовная лирика и во­обще герой с биографией им мало доступны). «Природой ве­щей» и занято детство, оно приноравливает имена к вещам и должно как-то справиться с многообразием единого и с тягой каждой мелочи занять место этого единого. И когда плаваю­щее и необъятное, слабое и огромное, как облако цветочной пыли, явление вдруг складывает крылья, вроде бабочки, и са­дится, становясь, например, «сундуком» или «зимой», - и ос­тавляет за собой возможность раскрыть совсем другие крылья, чем только что сложило, и улететь и назваться иначе или во­обще никак - этот момент вызывает восторг, какого уже ни­когда не доставит торжество добра над злом, скажем. Это ис­ключительно познавательная этика, если только за «познани­ем» мы сохраним значение приобщения к какому-то един­ственному, животворящему, чудесному смыслу; к тому же с ус­ловием, что приобщение это спускается сверху, а не добывает­ся силой. Может быть, с этих лет количество прошлого только убывает: тогда-то было явно, что с нами уже было все (хотя бы потому, что всякая малость неоспоримо относилась ко все­му), и это «было» ничем не отличалось от «будет» - как и должно быть с настоящим прошлым. Это, вероятно, года в три - четыре.
Та самая квази-бабочка, про которую я говорила, потом явится снова - и какое-нибудь изречение, прочитанное впер­вые и как будто во второй раз, будет явно кроватью с красным одеялом в глубине комнаты; крылья какой-нибудь встречи рас­кроет сундук в темном коридоре, над которым нафталином и снегом пахнут шубы; в образе музыкальной фразы явится виш­ня в дачном окне. Старые знакомые, они и не называют себя, не вытягивают всей своей данности за ниточку одного призна­ка, как у Марселя Пруста, - они ведь и тогда были не вполне собой. Были тяжелыми, как одеяло, слезами в горле, или мель­ кающим столпом золотой пыли в груди, или «свистом тоски, которая не с меня началась», как сказал Пастернак. Они были не перед глазами, а за спиной. Или: вместо меня.

Ольга Седакова

Фанатичная борьба, доходящая до пускания пены изо рта, почти всегда становится неконтролируемой идеей, ведущей людей к самым разным мыслеформам охоты на ведьм. Благое намерение быстро превращается в нарратив, начинающий править бал и вымащивающий дорожку в заждавшееся инферно. Особо рьяные полностью теряют самообладание, превращаясь в рупор неконтролируемоей ненависти, вызванной неспособностью бездушной идеи к проявлению гуманности, сострадания, милосердия и прочих высоких душевных пируэтов. Рессентимент не в состоянии питаться созидательной энергией — им почти всегда движет ненависть, вырвавшаяся из сердцевины обиды, пусть даже оправданной. Может показаться, что такое относится только к общепризнанно деструктивным идеям — чудищам XX века, перемоловшим миллионы жизней. Но корень проблемы не во внешней жестокости и чудовищности идеологии, а в первобытной потребности нашего вида выплёскивать агрессию. Причём не реактивную, а проактивную: хладнокровную и спланированную. Если в масштабах личности мы в силах сдерживать и перенаправлять наше желание «переключить на чёрно-белый режим», как в одной известной песне, в социально полезное или хотя бы безопасное для окружающих русло, то уследить за ненавистью, пронырливо проскальзывающей через толпу, уже не представляется возможным. Проявления такой агрессии поначалу незаметны. Они выражаются в, казалось бы, безобидной желчи и шуточной уничижительности. Осмотритесь и приглядитесь. Задайте себе вопрос: может, моя страсть завела меня не в то русло? Может, я мало отличаюсь от тех, с кем борюсь?

Как бы не было самозабвенно приятно, но нам нельзя обольщаться иллюзиями праведности нашего гнева. Человеческое представление о справедливости доказало свою пластичность и податливость, когда говорит нарратив. Тогда и «цель оправдывает средства», и «перегибы на местах», и «сопутствующие потери» начинают красоваться в кровавых садах риторики. Важно держать в голове, что вовсе не обязательно быть частью какого-либо движения, ходить под каким-либо знаменем и вешать чей-либо портрет на стену своей комнаты, чтобы отстаивать свое. Кажется, что ошибки прошлого столетия, если и были усвоены, то на вялую троечку, поставленную после обещания никогда не работать по специальности. Кажется, мы до сих пор копошимся в его костях и кишках, выискивая поводы и причины продолжить век бушующих идеологий. Вот за это в зачётке красной пастой красуется «отлично». А может, человечеству не нужны лозунги? Может, ему нужен человек?

Это должен был быть душный щитпост в личный канал для самых терпеливых. Извините за 🤓

Сегодня!!! Пишите на почту, если хотите присоединиться, вышлю ссылку безвозмездно, то есть даром.

шведская датская лодка гуляет во тьме
черная бабочка рядом со мной на стене
знай я носящихся лодок боюсь и огня
бабочек справа и слева и возле меня

жизнь обернулась как слабый исколотый миф
черные бабочки грудью садятся на риф
и как в янтарь неизбежно врастают в коралл
ты не спасешь меня ты это сразу сказал

выйдешь на улицу лодка несется смеясь
веслами врозь на ладонях поющая грязь
дома вся тьма или гости с железом в руках
демоны воют в зеленых зачумленных рвах

Анна Горенко

Есть поэты, которые обладают поразительной силой поэтического притяжения. Они захватывают тебя в свои совершенно чарующие сети. В их стихах прощупывается нечто невозможное для рационального познания, но вызывающее не просто восторг, а настоящее, подлинное чувство блаженства, вбирающее в себя всё, что человек за свою жизнь испытывал или вообще может испытывать. Это «нечто» именно прощупывается, так как более точным словом обозначить его не представляется возможным. Анна Горенко, безусловно, одна из них. Автор, которому достаточно одного стихотворения, одной строфы, одного образа, чтобы остаться в памяти читателя явлением чистой поэзии.