Фильм о современной поэзии на «Культуре» – полный хаос, ни в чём не ориентирующий зрителя: нарезка высказываний и кадров разной степени содержательности. Отдельно – Воденников с его (частью гениальными) ранними стихами; отдельно – Кублановский и замшелые рассуждения о «нравственности», «духовной гибели» без поэзии; совершенно автономно – Василевский с его многолетним лейтмотивным Карфагеном «культурного перепроизводства» и «всего слишком много». И многие другие, сливающиеся в хор голосов, но не полифонический, а беспорядочный. Конечно, хорошо, что есть Казарин, какое-то внимание было уделено журналу «Урал», какое-то – «Библиотеке поэзии» и Кириллу Маркову (авось кто заинтересуется). А вот комментариев к этому никаких нет, но нет и системы уже сложившихся представлений обывателя, в которой существуют одновременно Кублановский с его «духовной гибелью» – и Воденников с его «оправдывающими» словами о Блоке и тезисом, что поэзия выше нравственности (даже если, положим, авторы этих высказываний расположены сегодня примерно в единой этико-эстетической парадигме); Роман Мнацаканов, вещающий о том, что поэзии нет, и Юрий Казарин, апологет безудержной веры в неё. И в свете этой «многоголосой безмолвности» неясно, на что и кого фильм рассчитан, какая его целевая функция. На подготовленного знайку, умеющего отделить зёрна от плевел? Стремление показать обывателю, что современная поэзия в принципе имеется, – хоть как-то, хоть какая-то, а выводы пусть делает сам?

Другой бич современного документального фильма о литературе – ложная проверенность образцов: все современные стихи выступают на фоне Высоцкого, Окуджавы, Евтушенко, как бы призванных подтверждать… что? Статус поэзии в представлении обывателя? На самом деле – тягу к комфортному и проверенному из серии «как бы чего не вышло» в глазах создателей. Помнится, для первосентябрьской полосы в газете, где я работал, меня попросили выбрать стихи о школе. Я выбрал частью авангардное, частью более традиционное, но в целом исходил из уровня и разнообразия поэтик; придя во вторник на редколлегию, увидел, что все стихи заменили Дементьевым, Евтушенко, Симоновым. Оказалось, газету должен был читать министр образования, и коллеги очень побоялись за «репутацию» издания, мол, надо соответствовать его вкусу (забавно, что умозрительное представление об этом вкусе как бы заранее было дано). А почему бы, например, не встроить Сатуновского и Сапгира в комфортную систему представлений, скажем, точечно? Боятся, что изюм в булочке окажется взрывным? Но для такого радения создатель фильма должен быть человеком разбирающимся в ком-то, кроме Рождественского, я уже не говорю о «болеющем за чей-то вкус».

Скучаю по «Вслух. Стихи про себя» – уникальный разговор о поэзии на ТВ. Для такой передачи он довольно долго просуществовал, но сейчас, думаю, невозможен: там (при хорошем отборе и разнообразии) и лев возлёг с ягнёнком. Он как-то больше про десятые, а этот фильм – про деградантский сегодняшний день.

Сегодня довелось дать небольшую лекцию о новейшей поэзии для заочников филфака ДГУ (спасибо, Аида). Разумеется, без претензии на какую-то академическую компетентность. Просто появилась возможность поделиться своим опытом погружения в лит.процесс. А то беднягам суют в новейшую литературу Пастернака и Бродского, которые, при всём уважении к ним, уже мхом покрылись. Не знал, о ком конкретно мне хочется поговорить со студентами: то ли взять авторов, которых люблю, то ли тех, с кем необходимо познакомить. Решил выбрать подходящих под оба критерия сразу.

В итоге мы имеем:

1) Полуироничное "взрыв мозга" на стихотворения Бориса Кутенкова и неспособность найти в них цитаты из Мандельштама. Причём декламация самого "Мы живём под собою не чуя страны" тоже не помогла — его фамилию я так и не услышал. Борис, прости, я старался, как мог.
2) Ошеломляющее "ну в конце уже что попало пошло" на стихотворение Фазира. Фазир, прости, я старался, как мог.
3) Бессердечный покерфейс в адрес стихотворения Елены Жамбаловой. Елена, прости, мы тебя не заслуживаем.
4) Сухое "до слёз" после Гандлевского. Сергей Маркович, простите, я старался, но не смог.

Хочется верить, что я просто не обратил внимания на вовлечённого студента, который проникся и заинтересовался, но не выразил это вслух. Хочется, но не верится: всю пару в аудитории стояла такая гробовая тишина, что мне в какой-то момент стало неловко. В прошлый раз, когда пару недель назад я говорил уже с очниками о поэтических направлениях последних десятилетий прошлого столетия, был диалог, была вовлечённость, какой-никакой фидбек, хотя большинство всё равно не было заинтересовано и подавало слабые признаки жизни. Однако осознание, что хоть кто-то обратил внимание на прозвучавшие фамилии, что хоть кто-то "ещё долго потом обсуждал стихи Жданова", как мне после лекции написали в личку, радовало и радует по сей день. Но сегодня было немного грустно. И тут я понял, что все эти, извините, но по-другому не назовёшь, долбаёбские претензии к поэзии, мол она сейчас только для поэтов, зацикленная сама на себе, — полная глупость. Просто пока последние тридцать лет читатель сосал лапу, занимаясь вынужденным сопротивлением девяностым и вполне осознанной обольщенностью мтвишной шелухой 2000-х или же пуская слюни на свои ретроградные литературные иконы, поэзия, как ей заведено, выживала, жила сама по себе и, разумеется, менялась и преобразовывалась. Вот и живёт поэзия теперь порознь от массового читателя. И, разумеется, приходится сталкиваться с равнодушием студентов филфака на то, что сейчас поэты пишут. Но это не значит, что надо спускаться до недоросшего читателя и поправлять ему читательский слюнявчик, чтобы он не измазюкал ненароком свои читательские одежды "непонятным" стихотворением. Хотите, чтобы вас читали и слушали — идите в команду Ах Астаховой и Кравченко. Там всё просто и радужно, даже поэтом быть не нужно.

P.S. К счастью, не забыл записать саму лекцию, так что если кому-то вдруг станут интересны мои попытки литературного анализа, буду рад поделиться.

А теперь к хорошей новости.
Мою подборку опубликовали на полутонах.

https://polutona.ru/?show=1110163505

Неизмеримо благодарен Борису Кутенкову! За все.

А ещё напоминаю, что меня, Морфея Мусаева, Аиду Бабаеву, Индиру Зубаирову и Арсена Сахруева напечатали в новом номере литературного журнала "Дарьял".

Благодарю Индиру за предложение.

Ждём всей Махачкалой 😼

Москва. В это воскресенье
17:30 начало,
в КПЦ «Единство»

Напоминаю, что все средства идут подопечным БФ «Инсан»

Одиссея. Девятый вал

I. Пролог

это море теперь — пустяк.
и не море вообще, а так:
то ли озеро, то ли пруд,
где солёные сны плывут,
и один из них наш, смотри!
лунный берег. по центру — мы.
ты прощалась, а я не знал:
Одиссея. Девятый вал.

этот город теперь чужой.
Пенелопа, прошу, постой.
где Итака моя, ответь,
плыть куда и куда лететь?
нету родины, дома нет.
волны выломили хребет.
вот одна за одной опять
обращает корабль вспять.

друг на друга глядим, как в гладь:
нити те же и та же прядь.
и мне кажется, что одно
водрузили на нас ярмо:
Пенелопа и Лаертид.
так куда нам теперь идти?
Лаэртида и Пенелоп,
и у каждого свой циклоп,
вереница Харибд и Сцилл,
груда соли из слёзных жил.


II. Письмо Телемаху

Телемах-Телемах, не рождённый мой доблестный сын,
сколько лет тебе щас? в каком классе, напомни, ты?
ты, наверное, думаешь, я про тебя забыл,
что я — жалкий дурак, что карманы мои пусты.

Телемах-Телемах, наш седой, нерожденный. ах...
твоя мама тебя не баюкала никогда,
и отец не учил отливать втихаря в кустах.
Телемах, дорогой, подождёшь же немного, да?

на крутом берегу, что теперь на земле чужой,
ты пока поиграй там, во что ты играешь, ок?
мы придём, дорогой, и останемся там с тобой.
если можешь, прости, нерожденный ты наш сынок.

III. Одиссей и Калипсо

ах ты сучка, Калипсо! на кой тебе сдался я?
ты себя-то, скотина, видела? ты — змея.
и с каких это пор ты — Калипсо вообще? а ну!
вроде родиной звать мою сгорбленную страну...

IV. Пенелопа и Женихи

сколько вас развелось? насчитала примерно сто,
жрут мою кукурузу — царицу мою полей —
женишки-черносотенцы. большевичков простор
разгулялся и хочет жениться на мне скорей.

Антиной на ковчеге своём кое-как приплыл.
вот действительно твари, да только без пар, увы!
чё по чём, говорят. не унять, говорят, наш пыл,
и давай перейдём на ты. ну, какие «вы»?

ничего, потерпите, ребятки — придёт царёк,
как петух залетит в ваш курятник, и будет вам
и «на ты», и пиры. а покуда мотайте срок,
но потом будет поздно вам прятаться по шкафам.

Наверное, самое сложное в плане написания стихотворение, появившееся из строчки, которая в конце концов вообще оказалось "лишней". Почти полгода я не мог подобраться к нему снова, после практически полностью написанного пролога (ныне пролога). Но вот недавно что-то у меня в голове сложилось так, что слова пошли друг за другом на редком для меня автоматизме и искрящейся сиюминутности, без характерного мысленного томления.

Обычно я никак стихотворения и не комментирую, но вот это захотелось

В ПРОДАЖЕ!

Спрашивайте в книжных города, газетных киосках, заходите в редакцию или пишите нам, чтобы заказать доставку в другой город.

Соглашусь с Серафимой. Рассуждения о будущей "революции" или нынешней "несостоятельности" современной поэзии не стоят и выеденного яйца. Это либо лоббирование своих интересов, имеющих иногда личную природу, либо претензия на собственную возвышенность над лит.процессом. В нынешних реалиях невозможно посмотреть на поэзию сверху, ибо просто не хватит ни времени, ни сил на это. Эпоха определяется либо ретроспективно, либо через рефлексию собственного нахождения в ней, но никак не через возвышенность над ныне происходящим

некоторые тексты этого ноября

***

дверь отворяется, входит дурища лена,
леночка, девочка, воздух голубощёкий,
всё у меня, всё у меня в порядке,
всё у меня, и знать о тебе не знаю:
мама под бомбами – я и о ней забыла,
смертью сирень зацвела – она и во мне запахла,
спасибо тебе за сирень, за смерть, за волненье,
всё у меня, всё у меня в порядке,
чёрное молоко на губах обсохло,
стала мороженый кайф, тель-авив, израиль,
облако во хмелю, моисеев дурак цветущий,
и не зови, не зови, не зови отсюда,
губин андрей, говорю молодым забвеньем,
облако, дурочка, девочка, тарарам-свистулька,
вечный мы, вечный губин

***

Шоколад прилип к нему, мармелад…
Денис Новиков

«мой мармеладный, мой мармеладный, эх, не права я», –
звонкая пела катюша, москва гуляла,
приходит новиков, скалится выбитой пастью:
– ты не права, не права, мармеладокатя,
во глубине меня чёрный горит обмылок,
весь я обрубок, очёсок, шаламов, пепел,
детства убитого розовощёкий воздух,
в ад отправляйся, катя,
там пой свою джагу-джагу,
тошно от сладости в соловьином горле,
только моё мармеладогорло
на ритмах твоих выводит песнь песней,
на детстве растоптанном, эй-эй, возвратите лену,
лена жива, но ей запретили песню,
с войны бредёт сатуновский в снегу, кровище,
бредёт, зовёт – а девочка не открыла,
у девочки в мармеладе горящий волос,
катя, мы все теперь сатуновский,
звонкое детство, прости нас, катя,
ангел кровавого мармелада.

катенька, солнце, гуляй, никого не слушай.

***

евгений рейн звонит на свет убитой,
ложится с ней и дышит паром правды:
– прости меня, прости меня, татьяна,
за этот мат все яблоки мне в рот
я бабочка в ладони аронзона
здесь не моя здесь не моя промзона
зачем я рейн своих верблюжьих щёк

прости мне было мало на пельмени
прости я что-то близко к смерти
жив леонид он мой песок играет
и в трубку в трубку говорит:

– прости его он что-то близко к смерти
и на лице убитом бога яхве
младенческие бабочки летают
младенческие яблоки горят


***

воздух горит палящий, дневной, дербентский,
входит с указкой алан мусаев:
– дети страшных лет, золотые мои придурки,
дети, все пишем – облако, смерть, равненье,
с красной строки пишем на смерть равненье,
дети, о всех вас борис кутэ’нков,
смерти дурак цветущий, временем подпалённый,
сашу градиву ему запретили, сашу,
чёрную воду ему отравили, воду,
с грязью смешали хлеб, чеченский и чернобровый,
а он всё печётся о хлебе горящем,
тонио дорогой, неумолчный крёгер,
горло болит у кумира, придурка, братца,
говна и сирени красивый язык эзопов,
плавится, плавится золото у дурака в горле


***

воздух звенит за окном золотой, дербентский:
– милые дети, выключили смартфоны,
будем цвести, изучать дурака бориса,
палкой не трогать, от серебряных груш не прятать,
гуру фазир говорит, мол, мужик обидчив;
всё у него, всё у него непонятно,
пугачёва там пляшет, муравьи говорят с лободою,
песнь-перепеснь эмигрантская, господи свет помилуй,
воздух горит мандельштамов, будущий, молодой и страшный,
танец летит нулевых, градивы летит бюстгальтер;
всё я пойму – о дереве он палящем,
смерть он – а я читатель,
крикливый иов он вовсю, недарованных снов проситель,
бегом, наутёк – из журнала вырванный постер! –
в котелке эзоповом, пляске обэриутской.

***

Было, и помню, и забыть не могу,
двадцать пятого осень, стрёмная осень,
как болело в глазах от убитой птички,
от болеющей бабушки-невелички,
колебался треножник, горел на бегу.
Мимо шёл черноглазый друг,
за руку, говорит, пойдём,
музыку новую говорит, пойдём,
друг, говорит, друг,
говорит, мы бумага-луна,
подобрал меня сердцем
на путь свой, сердца путь –
сатуновский, в терпенье, провал временной,
в далёкую вечность.

***

Льву Оборину, Константину Матросову и Дмитрию Терновому

а всё-таки
листья падают на рельсы