Forwarded from Редакция А. Войнова
Борис Кутенков
Поэтическое тщеславие: pro et contra
Эту тему мы затрагивали и в более ранних публикациях в VOINOVPOETRY: применительно к незрелым публикациям и к болезненной соревновательности. Говорили о том, что часто из этой соревновательности растёт подлинный успех; о том, что ранние публикации в журналах способны помочь в познании литпроцесса, но впоследствии вы, скорее всего, будете о них сожалеть. В общем, дорогая аудитория, я даже думал поменять тему, предполагая, что мне окажется нечего сказать особо нового. Но оказалось, что наоборот.
И вот какой аспект захотелось затронуть: коварное влияние паралитературы. («Паралитература» — термин, прекрасно обоснованный https://znamlit.ru/publication.php?id=4246&ysclid=man0s7ihg7338103599 в статье Сергея Чупринина «Остров» и обозначающий нечто вроде параллельной реальности на фоне литературы профессиональной.) Давайте сразу перейдём к прагматике — то есть советам, которых, как предполагается, ждёт молодая аудитория этих статей. (Советам, которых никто не просил. Сразу вспоминаются слова Надежды Мандельштам из «Второй книги», о том, как Осип Эмильевич советовал ей написать телеграмму: «Очень умная. Даю советы. В Китай. Китайцам».) Так вот, первая важная рекомендация — не пытаться стать первым парнем на деревне, а покорять серьёзные вершины.
Немного о коварстве паралитературы
В 18-19 лет жажда успеха может стать коварной — наверняка в этих литстудиях, на этих слэмах вас будут чествовать, поскольку беден сам фон. Со мной такое было — сразу же отказали все толстые журналы (впрочем, об этом я уже рассказывал), но напечатали многие из тех, красная цена которым в базарный день стала ясна позже. По мере приобретения опыта эта красная цена обычно предстаёт перед глазами. Но сама паралитература представляется довольно серьёзной ловушкой. У меня получилось из неё выбраться — вернее, я никак специально не выбирался, просто всё произошло само собой; позже и сами некоторые из отказавших журналов стали предлагать публикации. Получится ли у вас? Вопрос.
Да, путь литератора зигзагообразен; и всё-таки жажда непрофессиональных слэмов, фестивалей может подменить для вас понятие реального литпроцесса. Условно говоря, «Волга», «Знамя» и «Воздух» для вас в любом случае предпочтительнее альманаха лучших поэтов ЖЭКа или премии имени трёхцветной кошки бабы Вари.
Примерно в те же годы Игорь Леонидович Волгин говорил нам на поэтическом семинаре: «Вы сразу должны выбирать себе в соперники Пушкина и Мандельштама, а не соседа Васю». Я и сейчас думаю, что влияние соседа Васи вполне может быть плодотворным — при одном условии: если Вася талантлив. (Читать, само собой, лучше обоих: в первую очередь Мандельштама, во вторую — Васю, а кто сильнее отразится в стихах и в личности, непредсказуемо.). Сопоставление же себя с Мандельштамом приведёт или к раздутому эго, или к убийственной самокритике: своё место в иерархии лучше сразу осознавать. Но одно в этой рекомендации верно и безусловно: необходимость ощущения высокой планки, того, что на тебя смотрят классики. (Александр Кушнер, впрочем, часто говорит молодым поэтам, как бы их пристыживая:
Представьте, что это ваше стихотворение прочитали Ахматова или Заболоцкий! — но это звучит скорее комично.)
Тогда же у нас с коллегой — моей ровесницей — зашёл спор об одном известном литераторе, имя которого для многих стало символом той же паралитературы. Когда я высказал мнение, что, мол, не стоит у него публиковаться, коллега привела неотразимый аргумент: «А ты знаешь, что, когда все вокруг тебя пошлют, именно он приютит и напечатает?» Аргумент, прямо скажем, так себе. Да, равнодушие литпроцесса огромно; да, пропустить гения легче лёгкого, а о вкусах в нашем деле спорят. Вместе с тем есть фанатичные редакторы, такие, как Ольга Ермолаева, редактор поэзии «Знамени», ищущая одарённых поэтов везде, и в самотёке, и в пабликах. И всё же значит ли это, что, если в этих местах отказали, то стоит публиковаться в сером листке, там, где «приютят»? Решать — вам.
(Продолжение в коментариях)
🥀 🤩 VOINOVPOETRY🤩 🥀
Поэтическое тщеславие: pro et contra
Эту тему мы затрагивали и в более ранних публикациях в VOINOVPOETRY: применительно к незрелым публикациям и к болезненной соревновательности. Говорили о том, что часто из этой соревновательности растёт подлинный успех; о том, что ранние публикации в журналах способны помочь в познании литпроцесса, но впоследствии вы, скорее всего, будете о них сожалеть. В общем, дорогая аудитория, я даже думал поменять тему, предполагая, что мне окажется нечего сказать особо нового. Но оказалось, что наоборот.
И вот какой аспект захотелось затронуть: коварное влияние паралитературы. («Паралитература» — термин, прекрасно обоснованный https://znamlit.ru/publication.php?id=4246&ysclid=man0s7ihg7338103599 в статье Сергея Чупринина «Остров» и обозначающий нечто вроде параллельной реальности на фоне литературы профессиональной.) Давайте сразу перейдём к прагматике — то есть советам, которых, как предполагается, ждёт молодая аудитория этих статей. (Советам, которых никто не просил. Сразу вспоминаются слова Надежды Мандельштам из «Второй книги», о том, как Осип Эмильевич советовал ей написать телеграмму: «Очень умная. Даю советы. В Китай. Китайцам».) Так вот, первая важная рекомендация — не пытаться стать первым парнем на деревне, а покорять серьёзные вершины.
Немного о коварстве паралитературы
В 18-19 лет жажда успеха может стать коварной — наверняка в этих литстудиях, на этих слэмах вас будут чествовать, поскольку беден сам фон. Со мной такое было — сразу же отказали все толстые журналы (впрочем, об этом я уже рассказывал), но напечатали многие из тех, красная цена которым в базарный день стала ясна позже. По мере приобретения опыта эта красная цена обычно предстаёт перед глазами. Но сама паралитература представляется довольно серьёзной ловушкой. У меня получилось из неё выбраться — вернее, я никак специально не выбирался, просто всё произошло само собой; позже и сами некоторые из отказавших журналов стали предлагать публикации. Получится ли у вас? Вопрос.
Да, путь литератора зигзагообразен; и всё-таки жажда непрофессиональных слэмов, фестивалей может подменить для вас понятие реального литпроцесса. Условно говоря, «Волга», «Знамя» и «Воздух» для вас в любом случае предпочтительнее альманаха лучших поэтов ЖЭКа или премии имени трёхцветной кошки бабы Вари.
Примерно в те же годы Игорь Леонидович Волгин говорил нам на поэтическом семинаре: «Вы сразу должны выбирать себе в соперники Пушкина и Мандельштама, а не соседа Васю». Я и сейчас думаю, что влияние соседа Васи вполне может быть плодотворным — при одном условии: если Вася талантлив. (Читать, само собой, лучше обоих: в первую очередь Мандельштама, во вторую — Васю, а кто сильнее отразится в стихах и в личности, непредсказуемо.). Сопоставление же себя с Мандельштамом приведёт или к раздутому эго, или к убийственной самокритике: своё место в иерархии лучше сразу осознавать. Но одно в этой рекомендации верно и безусловно: необходимость ощущения высокой планки, того, что на тебя смотрят классики. (Александр Кушнер, впрочем, часто говорит молодым поэтам, как бы их пристыживая:
Представьте, что это ваше стихотворение прочитали Ахматова или Заболоцкий! — но это звучит скорее комично.)
Тогда же у нас с коллегой — моей ровесницей — зашёл спор об одном известном литераторе, имя которого для многих стало символом той же паралитературы. Когда я высказал мнение, что, мол, не стоит у него публиковаться, коллега привела неотразимый аргумент: «А ты знаешь, что, когда все вокруг тебя пошлют, именно он приютит и напечатает?» Аргумент, прямо скажем, так себе. Да, равнодушие литпроцесса огромно; да, пропустить гения легче лёгкого, а о вкусах в нашем деле спорят. Вместе с тем есть фанатичные редакторы, такие, как Ольга Ермолаева, редактор поэзии «Знамени», ищущая одарённых поэтов везде, и в самотёке, и в пабликах. И всё же значит ли это, что, если в этих местах отказали, то стоит публиковаться в сером листке, там, где «приютят»? Решать — вам.
(Продолжение в коментариях)
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
👍1🔥1
Forwarded from тонио крёгер
С большим интересом прочитал в дипломе одного молодого исследователя, как Леонид Аронзон прокомментировал стихи Михаила Юппа, автора, известного в неподцензурной среде: «Я лучше скажу, почему не поэзия. Ты, Миша, слишком кайфуешь, когда пишешь. Слишком тебя завораживает сам процесс писания стихов. Отдаешься ритму, возможностям лексики. И незаметно для тебя стих обрастает бесконтрольными смыслами».
А вот Аронзон (простите!), по-моему, не слишком кайфует, не отдаётся всем этим прекрасным возможностям; и стихотворение не то чтобы лишено «бесконтрольных смыслов», но не выводит на такие головокружительные высоты, как Шварц, Седакова, которые вот уж не боятся этой «бесконтрольности». И которых вот уж не стеснялся Мандельштам. Это при всей важности для меня образа рая в аронзоновских стихах – и при всём том, что его имя стало неким архетипом для меня самого. Но лично для меня это отсутствие завороженности чувствуется, чего бы не было, если бы он «отпустил» стихотворение, дал ему развиваться собственной волей.
Всё это, конечно, огромное имхо, но чувствую эту реплику обращённой к себе – и вся жизнь проходит в этой борьбе с противниками «бесконтрольных смыслов» и чувствованием их апологетов. Да-да, уже слышу противоречащие аргументы; да-да, математичность и определённое присутствие холодного рассудка, всё это важно. Но если не в стихах позволять себе эту свободу, то в чём ещё?
В той же работе нашёл рядом с собственной фамилией определение «крёстный отец терентьевского мифа», данное (мной?) Аронзону в соотношении с поэтикой Фёдора Терентьева. Поначалу был уверен, что определение не моё: слишком ёмкое, слишком красивое и метафоричное, какое-то чуждое. Но в моём предисловии к подборке Жени Мартынова на «Прочтении» оно приведено без кавычек; Гугл не находит других источников. Видимо, и правда моё, но ощущение чуждости не оставляет (при согласии с самой сутью определения). Начавшийся склероз? Скоро начну забывать свои рецензии по примеру одного сегодняшнего невероятно трудолюбивого и многопишущего критика?
А вот Аронзон (простите!), по-моему, не слишком кайфует, не отдаётся всем этим прекрасным возможностям; и стихотворение не то чтобы лишено «бесконтрольных смыслов», но не выводит на такие головокружительные высоты, как Шварц, Седакова, которые вот уж не боятся этой «бесконтрольности». И которых вот уж не стеснялся Мандельштам. Это при всей важности для меня образа рая в аронзоновских стихах – и при всём том, что его имя стало неким архетипом для меня самого. Но лично для меня это отсутствие завороженности чувствуется, чего бы не было, если бы он «отпустил» стихотворение, дал ему развиваться собственной волей.
Всё это, конечно, огромное имхо, но чувствую эту реплику обращённой к себе – и вся жизнь проходит в этой борьбе с противниками «бесконтрольных смыслов» и чувствованием их апологетов. Да-да, уже слышу противоречащие аргументы; да-да, математичность и определённое присутствие холодного рассудка, всё это важно. Но если не в стихах позволять себе эту свободу, то в чём ещё?
В той же работе нашёл рядом с собственной фамилией определение «крёстный отец терентьевского мифа», данное (мной?) Аронзону в соотношении с поэтикой Фёдора Терентьева. Поначалу был уверен, что определение не моё: слишком ёмкое, слишком красивое и метафоричное, какое-то чуждое. Но в моём предисловии к подборке Жени Мартынова на «Прочтении» оно приведено без кавычек; Гугл не находит других источников. Видимо, и правда моё, но ощущение чуждости не оставляет (при согласии с самой сутью определения). Начавшийся склероз? Скоро начну забывать свои рецензии по примеру одного сегодняшнего невероятно трудолюбивого и многопишущего критика?
❤1
Forwarded from тонио крёгер
Давайте, Михаил Ефимович, «Процесс исключения» Лидии Чуковской перечитаем. От корки до корки, постранично. И про «крайнюю доброжелательность», и о «профессиональном редакторском составе». А потом поговорим. Без этой идиллической картины, овеянной личной ностальгией.
https://rg.ru/2025/07/01/pohvalnoe-slovo-cenzure.html?ysclid=mcnhe9u0vh379630260
https://rg.ru/2025/07/01/pohvalnoe-slovo-cenzure.html?ysclid=mcnhe9u0vh379630260
Российская газета
Швыдкой: Было бы честнее вернуться к цензуре, которой бы занимались профессионалы - Российская газета
Ни в коей мере ни идеализирую культурную политику, проводимую в СССР. Ее повторение невозможно потому, что она осуществлялась в закрытой стране, с единственной правящей партией и идеологией, защищенной красными линиями марксизма-ленинизма, включавшего и марксистско…
Forwarded from Рыба Лоцман
Вижу, многие обсуждают опубликованную в "Российской газете" колонку Михаила Швыдкого, в которой он фактически призывает к созданию государственного цензурного ведомства. Судя по критике, которая мне попадается, не все дочитали колонку до конца, поэтому в большинстве текстов Швыдкой предстает эдаким Держимордой, стремящимся надзирать и наказывать.
Справедливости ради следует признать, что вообще-то Швыдкой говорит другое. Он справедливо - с учетом, как говорится, "реалий на земле" - замечает, что раз уж у нас цензура по факту все равно есть, давайте ее как-то упорядочим и узаконим. И это - как опять же справедливо комментирует экономист Дмитрий Травин в своем блоге - поможет обезопасить авторов, переложив ответственность за просачивающуюся в печать крамолу с их плеч на плечи специально обученных, квалифицированных людей. Писатель будет творить свободно, не сверяясь с УК РФ и не пытаясь стреножить свою музу законами о пропаганде чего-нибудь нехорошего. Стреноживать ее потом будет цензор, досконально изучивший текущее законодательство и вооруженный самыми передовыми методичками, памятками, а также, надо думать, тренированным профессиональным чутьем.
Воображаемое это ведомство почему-то рисуется Михаилу Ефимовичу в сугубо лучезарных тонах - как синклит благородных и просвещенных государевых слуг, по-отечески расположенных к авторам, но непримиримых к нарушению закона и общественных норм. В целом, нельзя сказать, что такого уж совсем невозможно вообразить - о том, как в классическую эпоху цензоры жили в относительно мирном и даже продуктивном симбиозе с писателями, можно прочитать в замечательной книге Роберта Дарнтона "Цензоры за работой".
Однако есть подозрение, что Швыдкому видится нечто совершенно иное - схожее скорее с Главлитом советского времени, чем с цензурным ведомством XVII-XVIII веков. Если же мы возьмем за ориентир Главлит, то тут, боюсь, у меня не очень хорошие новости для Михаила Швыдкого.
Как можно прочесть в другой хорошей книге, "Как это делалось в Ленинграде. Цензура в годы оттепели, застоя и перестройки" Арлена Блюма, советская цензура была конструкцией многоступенчатой. Начиналась она с самоцензуры, потом шла цензура редакторская, потом - собственно цензура Главлита, еще выше - цензура "карательная" (то есть последовательная, обращенная на уже вышедшие публикации), и уж совсем наверху - цензура идеологическая, за которую отвечал ЦК КПСС.
Казалось бы, все просто, прозрачно, удобно и безопасно. Но проблема в том, что на самом деле переход на каждый следующий "этаж" этой цензурной многоэтажки был, по сути дела, недоработкой этажа предыдущего. Если автор сам не справлялся сразу написать "правильно", и править его приходилось редактору, значит, автор проштрафился. Если же трения возникали между редактором и цензорами как таковыми, горе тому редактору - ну, и так далее.
Иными словами, цензурное ведомство в СССР имело своей целью не защитить автора, а - что логично - минимизировать необходимые для пресечения крамолы усилия. И проще всего это было сделать, максимально надавив на нижний этаж, то есть переделав автора, перекроив его под текущий стандарт. Для этого необходимо было внушить любому пишущему человеку твердую убежденность, чтодо перитонита до цензуры как таковой лучше не доводить.
Именно так будет работать и чаемый Швыдким "комитет о печати", если он все же родится из разлитого нынче повсеместно в воздухе духа паники. Он будет не защищать авторов от цензурного произвола, а экспресс-методом прививать им культуру уклонения, избегания любого столкновения с цензурой. Создавать стойкое (и небезосновательное) ощущение бетонного потолка, который прошибить своей нежной макушкой все равно не удастся, а значит, не стоит и пробовать.
Таким образом, любое цензурное ведомство, которое может появиться в России, будет делать то же самое, что делает сегодня наша несистемная, избирательно-репрессивная цензура, только, вероятно, эффективнее. А именно любовно пестовать в авторах самоцензуру и деятельно развивать чувство выученной беспомощности.
Справедливости ради следует признать, что вообще-то Швыдкой говорит другое. Он справедливо - с учетом, как говорится, "реалий на земле" - замечает, что раз уж у нас цензура по факту все равно есть, давайте ее как-то упорядочим и узаконим. И это - как опять же справедливо комментирует экономист Дмитрий Травин в своем блоге - поможет обезопасить авторов, переложив ответственность за просачивающуюся в печать крамолу с их плеч на плечи специально обученных, квалифицированных людей. Писатель будет творить свободно, не сверяясь с УК РФ и не пытаясь стреножить свою музу законами о пропаганде чего-нибудь нехорошего. Стреноживать ее потом будет цензор, досконально изучивший текущее законодательство и вооруженный самыми передовыми методичками, памятками, а также, надо думать, тренированным профессиональным чутьем.
Воображаемое это ведомство почему-то рисуется Михаилу Ефимовичу в сугубо лучезарных тонах - как синклит благородных и просвещенных государевых слуг, по-отечески расположенных к авторам, но непримиримых к нарушению закона и общественных норм. В целом, нельзя сказать, что такого уж совсем невозможно вообразить - о том, как в классическую эпоху цензоры жили в относительно мирном и даже продуктивном симбиозе с писателями, можно прочитать в замечательной книге Роберта Дарнтона "Цензоры за работой".
Однако есть подозрение, что Швыдкому видится нечто совершенно иное - схожее скорее с Главлитом советского времени, чем с цензурным ведомством XVII-XVIII веков. Если же мы возьмем за ориентир Главлит, то тут, боюсь, у меня не очень хорошие новости для Михаила Швыдкого.
Как можно прочесть в другой хорошей книге, "Как это делалось в Ленинграде. Цензура в годы оттепели, застоя и перестройки" Арлена Блюма, советская цензура была конструкцией многоступенчатой. Начиналась она с самоцензуры, потом шла цензура редакторская, потом - собственно цензура Главлита, еще выше - цензура "карательная" (то есть последовательная, обращенная на уже вышедшие публикации), и уж совсем наверху - цензура идеологическая, за которую отвечал ЦК КПСС.
Казалось бы, все просто, прозрачно, удобно и безопасно. Но проблема в том, что на самом деле переход на каждый следующий "этаж" этой цензурной многоэтажки был, по сути дела, недоработкой этажа предыдущего. Если автор сам не справлялся сразу написать "правильно", и править его приходилось редактору, значит, автор проштрафился. Если же трения возникали между редактором и цензорами как таковыми, горе тому редактору - ну, и так далее.
Иными словами, цензурное ведомство в СССР имело своей целью не защитить автора, а - что логично - минимизировать необходимые для пресечения крамолы усилия. И проще всего это было сделать, максимально надавив на нижний этаж, то есть переделав автора, перекроив его под текущий стандарт. Для этого необходимо было внушить любому пишущему человеку твердую убежденность, что
Именно так будет работать и чаемый Швыдким "комитет о печати", если он все же родится из разлитого нынче повсеместно в воздухе духа паники. Он будет не защищать авторов от цензурного произвола, а экспресс-методом прививать им культуру уклонения, избегания любого столкновения с цензурой. Создавать стойкое (и небезосновательное) ощущение бетонного потолка, который прошибить своей нежной макушкой все равно не удастся, а значит, не стоит и пробовать.
Таким образом, любое цензурное ведомство, которое может появиться в России, будет делать то же самое, что делает сегодня наша несистемная, избирательно-репрессивная цензура, только, вероятно, эффективнее. А именно любовно пестовать в авторах самоцензуру и деятельно развивать чувство выученной беспомощности.
Forwarded from тонио крёгер
Минутка инфоцыганства вам в ленту. Записывайтесь на курс!
Сайт:
https://школапоэзии.рф/
- Школа поэзии Бориса Кутенкова.
Сайт:
https://школапоэзии.рф/
- Школа поэзии Бориса Кутенкова.
🔥2
Forwarded from Fazir Muallim (FaziRus)
***
Я говорил, что плакать - хорошо.
Но - ах! - не по такому ж случаю.
Вот солнце погашено тучами,
Хотя надежда теплится ещё,
Слепая и смертная, жгучая.
Я говорил, что ты ещё придёшь,
Спустившись по загадочной лестнице,
И всё пройдёт, всё перебесится...
Но ты, как солнце, закатившись, что ж,
Поднимешься печальным месяцем.
Я говорил, что плакать - хорошо.
Но - ах! - не по такому ж случаю.
Вот солнце погашено тучами,
Хотя надежда теплится ещё,
Слепая и смертная, жгучая.
Я говорил, что ты ещё придёшь,
Спустившись по загадочной лестнице,
И всё пройдёт, всё перебесится...
Но ты, как солнце, закатившись, что ж,
Поднимешься печальным месяцем.
Forwarded from тонио крёгер
новое
***
эту книгу мне когда-то
в полутьме бурятской ночи
подарила ленка ленка
ленка – свет голубожилый
ленка-сон и ленка-лихо
книгу – свиток небумажный
не издаст её стеклограф
не напишут в горький воздух
дрёмов марков либерман
книга-страх и книга-ужас
книга-мальчик-что-нас-ждёт
книга – пёстрый матюгальник
голубой багульник смерти
и в живых бурятки нет
– забери конфету, лена, –
я прошу, – оставь, не надо
этой книги нам в помине
хочешь яблока ручного
хочешь курская стеклограф
всё издаст в обложке пёстрой
забери не надо лена
лена светлая пьянчуга
горький ангел винограда
лена лена лена лена
эй хорош уже бухать
– нет, – качает головою, –
эту песню-в-рот-малина
не хочу, бурятский боже,
этот свет голубожилый
не хочу, безбожный боже;
подавай мне книгу, книгу,
книгу-сон и книгу-ужас,
льдистый мальчик, что нас ждёт
все друзья в тюрьме и в горе,
вся страна во сне молчальном,
получай же книгу, книгу,
глупый горе-ветчинтрегер,
райский боря-смертелес
я сама цветок-молчальник,
райский свет меня взрезает,
заплетает корни, корни,
завтра я уйду под утро,
ты люби меня, люби;
ты люби – и потанцуем
под ирину, алкоирку:
младший лейтенант сладчайший,
смертный мальчик молодой
28 июля 2025
Москва
***
эту книгу мне когда-то
в полутьме бурятской ночи
подарила ленка ленка
ленка – свет голубожилый
ленка-сон и ленка-лихо
книгу – свиток небумажный
не издаст её стеклограф
не напишут в горький воздух
дрёмов марков либерман
книга-страх и книга-ужас
книга-мальчик-что-нас-ждёт
книга – пёстрый матюгальник
голубой багульник смерти
и в живых бурятки нет
– забери конфету, лена, –
я прошу, – оставь, не надо
этой книги нам в помине
хочешь яблока ручного
хочешь курская стеклограф
всё издаст в обложке пёстрой
забери не надо лена
лена светлая пьянчуга
горький ангел винограда
лена лена лена лена
эй хорош уже бухать
– нет, – качает головою, –
эту песню-в-рот-малина
не хочу, бурятский боже,
этот свет голубожилый
не хочу, безбожный боже;
подавай мне книгу, книгу,
книгу-сон и книгу-ужас,
льдистый мальчик, что нас ждёт
все друзья в тюрьме и в горе,
вся страна во сне молчальном,
получай же книгу, книгу,
глупый горе-ветчинтрегер,
райский боря-смертелес
я сама цветок-молчальник,
райский свет меня взрезает,
заплетает корни, корни,
завтра я уйду под утро,
ты люби меня, люби;
ты люби – и потанцуем
под ирину, алкоирку:
младший лейтенант сладчайший,
смертный мальчик молодой
28 июля 2025
Москва
❤3
Forwarded from Fazir Muallim (FaziRus)
Я вчера целый день и всю ночь до утра провел с учениками. И знаете, как-то отпустило. Мы сперва пошли на могилу Амина вместе с его одноклассниками - теми, кто захотел и смог; а потом посидели под ореховым деревом недалеко - ходить было жарко, да и девочки, похоже, в городах отвыкли от прогулок по холмам. Я увидел, что жизнь продолжается и должна продолжаться. Радоваться, любить, разные глупости говорить, даже пустословить - жить.
И ещё я понял, как это мудро придумалось: в таких случаях говорить - не стесняться, плакать - не стесняться. Когда я в тот вечер шел к отцу Амина, я боялся и переживал: надо что-то ему говорить, молчать неудобно - а о чем мне говорить? Но оказалось, что его отец сам без умолку стал рассказывать о сыне, какой он был вообще и в последние дни, вплоть до самых мелочей. Я тогда даже удивился: ведь я не первый, кто пришел к нему, он со всеми говорит - неужели не устает? Нет, наоборот, это сил придаёт.
И ещё я заметил, что у человека (у меня, по крайней мере) возникает страх плакать над могилой. Как будто слезы тяжестью падают на того, кто лежит. Ну, ощущение такое возникает. Типа, он и захочет утешить, но не сможет, потому что средства такого нет, инструментария (слова, прикосновения, улыбки) не осталось. И от этого ему тяжело.
Поэтому хочется лёгкости. Как у Цветаевой было:
"Но только не стой угрюмо,
Главу опустив на грудь.
Легко обо мне подумай,
Легко обо мне забудь".
Забыть - нет, но лёгкости - и хочется, и она приходит вконец.
И ещё я понял, как это мудро придумалось: в таких случаях говорить - не стесняться, плакать - не стесняться. Когда я в тот вечер шел к отцу Амина, я боялся и переживал: надо что-то ему говорить, молчать неудобно - а о чем мне говорить? Но оказалось, что его отец сам без умолку стал рассказывать о сыне, какой он был вообще и в последние дни, вплоть до самых мелочей. Я тогда даже удивился: ведь я не первый, кто пришел к нему, он со всеми говорит - неужели не устает? Нет, наоборот, это сил придаёт.
И ещё я заметил, что у человека (у меня, по крайней мере) возникает страх плакать над могилой. Как будто слезы тяжестью падают на того, кто лежит. Ну, ощущение такое возникает. Типа, он и захочет утешить, но не сможет, потому что средства такого нет, инструментария (слова, прикосновения, улыбки) не осталось. И от этого ему тяжело.
Поэтому хочется лёгкости. Как у Цветаевой было:
"Но только не стой угрюмо,
Главу опустив на грудь.
Легко обо мне подумай,
Легко обо мне забудь".
Забыть - нет, но лёгкости - и хочется, и она приходит вконец.
❤🔥5
Державин, Пушкин и Блок воплощают три важнейших и взаимосвязанных аспекта наших представлений о классике и одновременно — три важнейшие фазы ее собственного исторического развития: разрозненное многообразие, объединяющую целостность и всесокрушающую стихийность.
Державин хаотичен, как сама природа в разломах и обнажениях многоцветных пород: у него всего много, и мы любуемся зрелищем этого прихотливого и неприбранного богатства. Таково первичное состояние классики, на рубеже ее рождения из доклассического.
Пушкин — это природа возделанная, многообразие, приведенное к единству, гений человека, покорившего естество своему искусству. Это зенит классики.
Наконец, Блок, в поэзии которого уже есть взлелеянная Пушкиным певучесть, гладкость, искусность; но свою формальную, стиховую гармонию он обращает на разрушение гармонии, утверждая всеобъемлющий хаос и буйство стихий. В конечном счете этот хаос прорывается и в форму стиха, расшатывая ее и переполняя рваными ритмами, что обнаруживается в итоговом создании Блока — поэме «Двенадцать».
Если у Державина — природный, первозданный хаос, у Пушкина — стремление к гармонии, то у Блока мы уже видим стремление к хаосу, его поощрительное и даже инспирирующее отношение к разгулу природных сил. Точно так же соотносятся пресловутое «татарство» Державина, «эллинство» Пушкина и «скифство» Блока: уклон к культурному обособлению, прирожденное азиатство — эстетическая всеотзывчивость, европейский универсализм, восходящий к античности, — «азиатство» сознательное и горделивое, упор на стихийных, враждебных форме и разуму началах. Блок стоит на последнем рубеже классики, у ее перехода в пост-классическое.
М.Эпштейн "Поэзия и сверхпоэзия".
❤🔥3
Forwarded from Одинокий стул
Алан Мусаев, настоящий мужчина по версии «Одинокого стула», готовится пройти в следующий тур крупнейшего поэтического конкурса в России. И мы можем ему помочь!
Напишите в комментариях: «Алан Мусаев», — чтобы проголосовать за нашего друга и участника. Может быть, именно ваш комментарий позволит дагестанской литературе звучать громче.
https://vk.com/wall-81767695_28193
Напишите в комментариях: «Алан Мусаев», — чтобы проголосовать за нашего друга и участника. Может быть, именно ваш комментарий позволит дагестанской литературе звучать громче.
https://vk.com/wall-81767695_28193
❤5
Forwarded from Одинокий стул
ПРОВОЖАЕМ ЛЕТНИЙ СЕЗОН В САМОЙ ТЁПЛОЙ КОМПАНИИ
План такой: немного интеллигентных вздохов под поэзию; немного слёз под умную и красивую музыку отRadiohead Mo I, отсутствовавших на нашей сцене последний год; коктейль «Юждаг» под наших коллег из Дербента, группу Reference; а дальше... а кто его знает, что дальше? Мы славимся своей непредсказуемостью. Всякое может быть. Поэтому приходите, чтобы увидеть всё это буйство красок своими глазами, — благо у нас всегда есть на что посмотреть.
Ждём вас уже 7-го сентября
«Крыша 46» (Ярагского 46)
В 19:00
750 рублей
Первые 10 билетов отдаём по сниженной цене за 500.
Покупать можете у @harvester_ford или по номеру, указанному на афиге.
Советуем, кстати, быть внимательными: говорят, в сети могут промелькнуть промокоды со скидкой на билеты, так что ищите их внимательно!
Пы.сы.: да, «Подозрительные лица» — хедлайнеры вечера. Куда без них.
Наша нири афиша — человек, который впервые сделал две афиши подряд (прикиньте, до этого ни разу не повторялись), — @adelefriseeee
План такой: немного интеллигентных вздохов под поэзию; немного слёз под умную и красивую музыку от
Ждём вас уже 7-го сентября
«Крыша 46» (Ярагского 46)
В 19:00
750 рублей
Первые 10 билетов отдаём по сниженной цене за 500.
Покупать можете у @harvester_ford или по номеру, указанному на афиге.
Советуем, кстати, быть внимательными: говорят, в сети могут промелькнуть промокоды со скидкой на билеты, так что ищите их внимательно!
Пы.сы.: да, «Подозрительные лица» — хедлайнеры вечера. Куда без них.
Наша нири афиша — человек, который впервые сделал две афиши подряд (прикиньте, до этого ни разу не повторялись), — @adelefriseeee
Обидно. Знакомясь с поэзией Елены Жамбаловой мне стало ужасно обидно, что я уже не могу найти ее в социальных сетях и просто сказать "спасибо за такие стихи". Хотя всего месяц назад мог бы...
"Как нашатырь", — ответил мне Магомедрасул Мусаев, когда я отправил ему это стихотворение.
Поразительная сила. Что-то, что нельзя проартикулировать. В какой-то момент я почувствовал, что слова вышли за пределы какого-либо возможного семантического ореола и превратились в чистую интонацию, в настоящую музыку. Я вдруг почувствовал, что всегда был с нею знаком. Настолько ее стихи живы и искренны. Настолько в них проявляется какая-то неописуемая и сложная эмоция, проводащая связь между читателем и автором, минуя лирического героя, что мне всегда хочется, несмотря на то, что я никогда не был знаком ни с самой Еленой, ни с ее поэзией ранее, обратиться к ней Лена, насколько бы фамильярно и бестактно это не звучало. Словно к старой подруге.
Спасибо за ваши стихи, Елена. И пусть я опоздал, но мне хочется верить, что вы это услышите.
лучше б ты там осталась,
в теплом барачном детстве.
суп из пакета, гречка,
выданная собесом.
помнится, вышивала,
было красиво, честно –
алое на небесном,
алое на небесном.
верно, что света много.
вот и пока ты плачешь,
сын твой мизинцем трогает
маленький одуванчик.
разве ты их не любишь?
разве тебе здесь плохо?
алое на небесном
сердце твоё, дуреха.
"Как нашатырь", — ответил мне Магомедрасул Мусаев, когда я отправил ему это стихотворение.
Поразительная сила. Что-то, что нельзя проартикулировать. В какой-то момент я почувствовал, что слова вышли за пределы какого-либо возможного семантического ореола и превратились в чистую интонацию, в настоящую музыку. Я вдруг почувствовал, что всегда был с нею знаком. Настолько ее стихи живы и искренны. Настолько в них проявляется какая-то неописуемая и сложная эмоция, проводащая связь между читателем и автором, минуя лирического героя, что мне всегда хочется, несмотря на то, что я никогда не был знаком ни с самой Еленой, ни с ее поэзией ранее, обратиться к ней Лена, насколько бы фамильярно и бестактно это не звучало. Словно к старой подруге.
Спасибо за ваши стихи, Елена. И пусть я опоздал, но мне хочется верить, что вы это услышите.
❤5