Поправив менталку, говорить становится не о чем.
Утробный от ужаса крик оставлен в прошлом
Депрессивного эпизода, захвата расчеловечивания.
"Глухой удар пустоты" - теперь кажется пошлым

Максимализмом юнца, застрявшего в пубертате,
"Страдания по пизде" как старые песни о главном,
"Страдания русских мальчиков", суждения о расплате,

Алкоголь миксуя с Христом где-то на афтерпати:
От отчаяния до надежды - ещё раз обратно,
Грехи и каяния - плавно

Перетекают в похмельные отхода тяжкого Утра
В панельной хрущевке среди зелёного лета.
Провинция, негде скрыться и некуда деться - мУтит.

А ведь это все было, и обязательно снова будет.
Какой наш век, многая летА.

Помни о смерти, век короток,
Время коротал праздно и ленно,
Четверть века окутало мороком,
Тяжело волочить себя бренного

По пыльным дорогам от юности
Сквозь печальное время взросления
До венчанья со смертью по глупости -
Титры, fin - принятие поражения.

Спой мне что-нибудь грустное:
"к берегу"
или "парочки пялились на кометы",
Чтоб рефреном звучало уверенно,
Когда бездна откроет двери
И примет
Грустных детей Бофамета.

Накинув на голое тело пальто,
На балконе высотки в спальном
Квартале, я пьяный читал тебе: "все не то,
Реальность убьёт нас" и волосы сальные
Закидывал нервным движением - потом

Ты лежала в свете мерцающей лампы
Нагая, с испуганным взглядом и ртом
Перекошенным,
Как гимнаст, валящийся с рампы,
А после - забылись прерывистым сном.

Проснулись - нет ничего:
Ни лампы мерцаний,
Ни пьяных касаний.

Есть тихий быт в хрущевке с котом.
Реальности силится гул колебаний,
Палачом в кабинете дознаний,
Она нас убьёт непременно
Когда-то потом.

Холодное лето, кутаюсь в простыни,
Путаюсь в мыслях, высекаю искру,
Ветер затушит, напомнит об осени,
Зябкие капли росы по утру

Выступят потом на лбу у покойника,
"Не бойся, целуй" - украдкой протру,
Курю торопливо на подоконнике,
"Может быть, никогда не умру"

Таймлайн настигает: ноябрь, начало,
Комья со стуком падают - гроб
Опускается, перемотка к началу -
Этим летом я что-то продрог.

Закинувшись анальгетиком на нижней
Поезда ноль восемь четыре Адлер-Москва,
Начинаю трип, контрафактная сижка
Тлеет и плавится в пекле моя ледяная тоска

Реальность под веками в приступе паники
Распадается на мириады бессвязных частиц,
Размытых фрагментов в динамике -
"Не буди" накарябано синим - молчи.

По песчаной Сахаре от старой и новой примеренной
Жизней тщетно тащится Локк,
Параллелей немерено,
Верного нет слова,
В этом молчании ты одинок, я одинок.

Останешься в памяти на кровати распластанной - плаксой,
Потёкшая тушь черной, неправильной формы кляксой
Примет очертания берега из возможности островА
Острой болью, сознанием степени родствА

Все это на грани юродства, циничного шутовства.
Самоиронии, бичевания, выверта естества,
Без остатка и сожалений,
Рыхлое тело - желе
Расхристано в мешковатой одеждЕ,
Так ведь было же -

Желание повторений любви - обратиться прерией,
Выжженной взглядом лисьего твоего плутовства,
Я пойду за тобой, как непомнящая себя паства,
С призывом немым - спаси, сбереги от падений.

"кем хочу стать, когда вырасту?"
вопрошаю себя десяток лет к ряду,
не расту в высоту, хоть и прыгаю,
Марлин не найдет Немо, да и я ни разу не рядом.

детство закончилось, отрочество и юность тоже,
взросление
затянуло в гордиев узел на шею петлю туже
рабочие будни, как в дешёвом ситкоме-
"драмедиИ"
"дорогая медея, что сегодня на ужин?"

да я ведь ещё и не вырос вовсе,
не исправил прикус, как читал когда-то marshak,
мечтал стать никем, удачу откладывал, после -
Бальтазар не мессия,
никчёмный, побитый камнями, ишак.

оставлю тщетные попытки, взойдёт полынь,
мне режет слух, так громко ты кричала,
но в каждой смерти заключается начало –
то новое, что все же оправдает жизнь,

её нелепые, изломанные всходы.
не видно звёзд на чистом небосклоне,
я благодарен за мгновенья благосклоней
и благодарен, что когда-то был любим.

в минуты самых сильных отступлений
я был спасаем, хоть и не спасенный,
один патрон оставлю припасенным
для вечности или для Бога –
кончаю сим.

два исхода
проживания жизни и
переживания присутствия себя в ней:
возвращение в прошлое усилием памяти,
или
заглядывание в щёлку будущего
усилием воображения.
усилия чередуются,
перетекают одно в другое,
другое в одно.

два, поскольку настоящее,
говоря достаточно откровенно,
но при этом с нотами
фатализма,
присущими приговоренному на казнь,
воображаемую казнь,
конечно же,
просто невыносимо,
попросту пусто.

второго исхода я лишён в силу ряда причин,
первая из которых - леность,
вторая - неверие,
"что день грядущий нам готовит"
или может готовить
что-то хоть сколько-то
более терпимое,
более выносимое,
чем есть уже теперь.

прошлое не должно быть достоверным.
чем менее достоверно прошлое,
тем более интенсивно его переживание,
чем меньше усилие памяти,
тем больше усилие воображения,
усилия чередуются,
перетекают одно в другое,
другое в одно.

память-воображение или
воображение-память
переносят меня в мир странный
и мир простой,
мир, не требующий понимания,
мир, не лишающий удивления.
базовые интуиции философии
отменяют одна другую,
другая одну.

в этом мире я брожу
жарким июльским днём
или прохладным майским утром
перелесками и тропами,
фланирую по парковым дорожкам
и городским тротуарам,
облегченный и не отягченный ещё
заботами так называемой взрослости,
так называемой ответственности.

предметы вокруг,
плавающие в солнечных бликах,
странно освещены.
представьте себе засвеченную пленку
или
фильтр "ретро",
наложенный поверх фотографии,
сделанной на смартфон.
или
ослепляющую вспышку
при встрече луча солнца
и глади поверхности воды.

в этом мире я в первый раз прочитываю
Платформу и Серотонин,
Расширение пространства борьбы
и Возможность острова
Уэльбека.
это потом я встречу едкое описание
сюжетов большинства его романов:
"мятый мужичок злобно дрочит в кулачок",
и даже соглашусь с ним,
пока же я только открываю их для себя,
переживая сексуальную дисфункцию
от читательского опыта,
от художественного текста.

в этом мире я в первый раз прочитываю
Постороннего Камю,
по которому Озон снял фильм,
вышедший в прокат на прошлой неделе,
и Тошноту Сартра
потом я соглашусь с мнением, что в юности
такое читать вредно,
а во взрослом возрасте малоинтересно,
пока же я только открываю
"экзистенциализм для самых маленьких".

в этом мире я только подыскиваю себе
скамейки-лавочки
ближайших и дальних
скверов и парков,
набережных и зон отдыха,
на которых за чтением
проведу часы и дни,
недели и месяцы,
из которых сложатся годы взросления.

в этом мире я не задумываюсь,
станет ли вот это впечатление,
станет ли вот это ощущение,
станет ли вот это переживание
экзистенциально значимым,
сделает ли оно меня счастливейшим,
сделает ли оно меня несчастнейшим.
соотносится ли оно с культурными
впечатлениями, ощущениями,
переживаниями,
почерпнутыми мною из прочитанных книг,
из просмотренных фильмов.

я впечатляюсь, ощущаю, переживаю.
живу моментом,
лишённым рефлексии.
рефлексия придет потом
и станет тем, что отравит это потом,
что отравит это теперь.

главное, в этом мире я юн.
в этом мире я наивен.
в этом мире я счастлив.

давай развяжемся на пороге в лето
или в его конце бесконечном,
2D девочка тоже едва одета
и едва мечтает о вечном.

я буду нежным и трепетно
щебетать о любви и покое –
промежуток,
пока сигарета тлеет над пепельницей,
ты к груди прижимаешь,
чтобы меня успокоить,

исправить "все страхи Бо",
панички, агрессии приступы, паранойю,
мгновенье такого
счастья даётся немногим,
поэтому

давай развяжемся на пороге
в наше последнее бесконечное лето.

все временно, привыкай,
все закончится звезды всполохом
или вспышкой сверхновой,
"ты мне врал, в рай

холода или ада жар скоро
не попасть или, в принципе, не".
в про-пасть падение
не готовит спасение ни тебе, ни мне,
так дай же пропасть.

все временно, вспоминай
иногда образы встреч,
неумелых свиданий речь,
и как парочки пялились на кометы,
такие приметы
времени и вглядывания за край.