Первая винстона облегчит утро,
Свинцовым небом, как гирей, дАвящее на плечи ,
Кровавый кашель вывернет внутренности,
Сердце в висках простучит, что никто не вечен

Лица прохожих свидетельствуют об ужасе,
В небе разлитом палитрой багряной зари,
Тешь себя мыслью, что хоть кому-то был нужен,
Когда никто не придёт спасать - замри и умри

Смирись с поражением, остепенись, успокойся,
Закутайся с головой в простыню психотравм,
Где-то внутри спит похмельный пропойца
Сточивший гнилые зубы об ограненный стакан.

Бьётся о скалы пьяный корабль Рембо,
Бороздя океаны несбывшихся ожиданий,
Каждая психотравма - повод уйти на дно
Или возможность добраться до самого края

Юность разменной монетой скатилась под стойку
Бара, где время в угаре замедлило бег
Заливаю в жаркое горло, как в жерло, настойку
Замышляю от собственных мыслей побег

Путешествие завершится только со смертью,
Бесславных героев поглотит последняя ночь
На земле, разгоревшись, пожар лихолетья
Выжжет память ушедших в безвременье прочь.

Зачем человеку нужна свобода?
Ведь он не знает, что делать с тоской,
Не зная броду, не суйся в воду,
А полезешь, по шею увязнешь, не ной

Зачем человек ищет счастье?
Внутреннюю гармонию и покой,
Единый финал гасит любые страсти,
Господи, спаси его душу и упокой

Зачем человеку деньги и паспорт?
Собственная жилплощадь и домострой,
Плыть по течению с рожей потасканной,
Нет будущего, если не можешь уйти в запой

Отказаться от социальных гарантий,
Плюнуть смачно в моральный устой,
Кем-то застрелена птица счастья,
Завтра снова ненастье, трясина, застой.

Практики жизни, как медленный суицид -
Все что не убивает, делает нас сильнее -
Если душа мертва, пусть и тело сгорит
Вечные инфантилы никогда не стареют

Жизнь - бессмысленный серкл-пит для планктона,
И завтра все неизбежно закружится вновь:
Смешно и нелепо, как дисгормонии обертона,
Не спасает ни панк, ни молодость, ни любовь

В тусовке, как во Христе, ищешь спасение,
Разбиваешься в пляске, рядом бесы под кожей.
На утро пронзает молнией откровение -
Отхода неизбежны, впрочем, и смерть тоже.

"Твоя жизнь, в принципе, один сплошной промах"
"С такой философией протянуть хотя бы до тридцати"
Сбить с пути человека, путающегося в синдромах
Невозможно - ведь он сам не знает, куда идти

Мягкой поступью лето скатилось к закату,
А оно, как известно, целая, пусть малая жизнь,
Листья, как птицы, стаями улетают куда-то,
Деревья - мудрые старцы - им шепчят: "Держись"

Держись в пустоте, будь тем, чем другие не были,
Цепляясь за воздух, звенящий в оконных рамах.
Я стою в проеме панельки мертвенно-бледный,
Подавляю желание отдаться силе кварталов.

Я снова тебя вывожу на эмоции и довожу до слез -
Перверсия отношений берет очередной уровень -
А потом прижимаю к груди и скулю,как побитый пёс,
Перемежаю слова утешения всхлипами - дура!

Ты снова это все стерпишь и не уедешь к маме,
Залечивать раны и жаловаться близким подругам.
Если бы ты тогда знала, кем мы сегодня станем,
Не поддалась бы моим жалким потугам

Завоевать твоё тело, в первую очередь, а после душу,
Берегла бы их для чего-то большого и светлого,
А, впрочем, никому не верь, никого не слушай
И на этой выжженной пустоши расцветет когда-нибудь новое лето.

На моих ладонях давно стерлись линии,
Затупились о сердце лезвия ножей,
Как Борис Виан девочку с лилией,
Лелеять нарастающую тревогу дней

В случайных актрисах признаки счастья
Находит с похмелья помятый мозг,
Это уймет на какое-то время ненастье,
Укротит выедающий душу мороз

Представляю образы тихого быта,
Которого так боюсь и так жадно желаю,
Эмалированное судно судьбы пробито -
Страшась бездны, бреду по самому краю.

Подавляя рефлекс, я ем свою тоску ложками,
Ужасен, как человек-кит у Даррена Аронофски,
Жизнь тянется чередой нелепых оплошностей,
Как в комедии категории Б - смешно и неловко

"Мистер-мистер, одолжите свое пальто",
Видите, я брожу по улицам толстый и голый,
Отплевываюсь язвами рта, бормочу: "все не то"
Двадцать три года - так и не выкупаю прикола

Ксения Анатольевна, научите смеяться искренне,
Обнажая жёлтые зубы в лошадином оскале,
А не ходить с кислой миной и ныне и присно,
Чувствуя себя лишним на людском карнавале.

Жизнь продолжается, мчится третий десяток,
Ребёнок внутри проживает очередной кризис,
Кажется, тошнота по утрам - сухой остаток
Одинаковых дней, бесцельно тянущихся в рапиде

Не за что уцепиться, кроме этих ненужных строк,
Да и их нужно бросить уже как несколько лет,
Горбатым и дуракам время не идёт впрок,
Щурюсь, как кот, на солнце, почесываю еблет

Высокие иделы рушатся о реальность быта,
Жизнь с низкими ставками, поставил все на зерО,
Мой гроб ещё шелестит, могила не взрыта,
Харкаю вязкой слюной, бросаю хабарик в окно.

Провинциальная хтонь - безотказный промоушн
Караоке бара с лаконичным названием - Ночь.
Разведенка с перегаром присядет на уши -
Есть бутылка водки, послушай про мою дочь

Стремный чувак без двух передних зубов
Стрельнет сигу походя и, словно соседу,
Расскажет, отплевываясь, про брата и мусоров,
Что дали два года общего по беспределу

Деструктивные практики и бытовое пьянство -
Две составляющие неуёмной русской души -
Разлиты в воздухе и облекают пространство
Господи, избавь от соблазна или хоть придуши.

Патлатый тинейджер из гаражной панк группы
Ставится джанком и отъезжает где-то в Окленде,
По заветам Берроуза его друзья - ходячие полутрупы
Ищут на приходовых райских кущах Понтия
И готовятся целовать прокаженного Иова струпья.

А где-то на задворках тоскливого Кемерово,
Откуда отъезжают либо на "хату", либо в окопы,
Поздние дети вместо реальной слякоти в апреле
Выбирают доставку: магнит или прикопы,
Чтобы погрузиться в иллюзию солнечных прерий

На поставленных порошком и колесами небесах
Соберётся метафизический новый бойз-бенд,
Позабыв вязкий ужас и липкий страх,
Чтобы трясущимися пальцами сбацать этот куплет
И не сорваться в бед-трип на неминуемых отходах.

Моя юность качается на взрослых качелях
Эмоциональных срывов, паники и насилия,
Вкус крови и пота слаще "Полет" печенья,
Если ты уйдёшь, я буду опустошен, но всесилен

Тебе будет нечем крыть мою коллекцию порно,
Шкаф с сотней прочитанных грустных книг,
Потеряв Ханну Арендт, мнет шляпу Адорно,
На могиле Володи в припадке танцует Брик.

Я всесилен в свободе пустой и манящей -
Может, сесть на трамвай,
Может, прыгнуть, не взяв парашют -
Каждый ищущий боли её непременно обрящет,
Но все же, если уйдёшь, я буду сидеть - тут.

Под тенью клена где-то в сентябре
Я пью вискарь, замешивая с соком,
На лавочке, что станет мне истоком
Несмелых робких мыслей о тебе,

О юности моей гиперборея,
Напалмом скорби выжжена земля,
Извилистые тропы чьи - робея (я)
Осваивал ребёнком любопытства для

Ты постарела, но не изменилась -
В чьем-то дворе алеет краем гроб,
Опавших листьев тянется аллея -
Но знаешь,
Я вернулся, если б только смог.

Усталость в глазах - бескрайнее мертвое море,
Больше ничто не заставит потУпить взор,
Тлен и мементо мори вместо аморе-аморе,
А нежность из сердца вынес опытный вор

Стесняюсь, если смотрю на девушку, как на мясо,
Хотя, кажется, сам давно перешёл на вегАн,
Питерские аматоры и эротика Тинто Брасса
Возбудители вкуса, реальная близость - харам

Персонаж по имени Тиссеран ищет любви и ласки,
До зубовьего скрипа ширя пространство борьбы,
Не помогут кончить тентакли и смазка,
Те, кто умерли раз, уже навсегда мертвы.

Я оставил за бОртом волнения юности,
Что случилась давно, и будто неправдой
Осела неловкими в памяти глупостями
Или какой-то пугающей травмой

Я оставил за бОртом большие эмоции:
Сильные радости, слёзные горести,
Хоть они все ещё воздаются сторицей,
Нет-нет, бередят остаточки совести

Мне не стало от этого жить спокойно,
Сладко, комфортно, весело - нет.
Умереть не стыдясь, нужно жить достойно,
Все тяну своей юности данный когда-то обет.

Когда я еду в электричке
«Орел – Курск»,
еду в свою деревню
или из своей деревни,
почти как Венечка Ерофеев
из известного всем романа,
известного на постсоветском пространстве,
а, быть может, и за пределами его.

Еду ещё трезвый,
ведь ещё только девять утра,
а это совершенно неприлично —
напиваться до 9 утра.

Надо хотя бы начинать около 9 утра,
а дальше уже следить
за развитием событий,
которые могут развиться
с утомительной неизбежностью,
а могут и не развиться вовсе.

Я чувствую, как нарастает что-то
в области, так скажем, диафрагмы,
или в области, скажем, груди —
что-то наподобие лёгкого просветления
или тревожности,
или ностальгии.

Когда я еду в электричке
в свою деревню
или из своей деревни,
или в Курск,
или в Брянск,
или в Тулу —
ведь пункт назначения
не имеет никакого значения.

Значение имеет только это
лёгкое просветление,
которое можно спутать
с тревожностью
или с ностальгией,
а, может, это они и есть:
все вместе
и каждое в отдельности.

Это просветление наступает,
когда я смотрю по сторонам.

Внутри:
осматриваю потрёпанный временем
салон электрички.

Снаружи:
осматриваю безвременный пейзаж за окном.

Я вижу лица пассажиров —
уставшие и серьезные,
оживленные и радостные,
сосредоточенные и рассеянные.

Я вижу
и одновременно не вижу их.
Они сливаются
в некую плазму,
неразличимую плазму
человеческих лиц и тел,
до которых мне, в общем-то,
нет никакого дела.

Да и им до меня
тем более
нет никакого дела.

Деревья, кусты, перроны,
железнодорожные насыпи,
путевые столбы,
автомобили, велосипеды
и случайные прохожие,
вокзалы, провожающие и встречающие —

проплывают снаружи
мимо меня
в потрескавшемся окне вагона.

Им тоже
нет до меня
никакого дела,
хотя в этом я
не могу быть уверен.

Во всяком случае,
не могу быть уверен до конца.

Ведь что ещё могут придумать философы
объектных, объектно-ориентированных
и всяких разных новых онтологий?

Но всё же
я хотел написать не про то.
Хотел написать
и не про это.

Я хотел написать,
что это чувство —
так скажем, лёгкого просветления,
которое можно спутать
с ностальгией
или тревожностью,
а, может, это они и есть —
все вместе
и каждое в отдельности —

никогда не разрастается,
никогда не перестает быть лёгким,
никогда не обретается
в катарсис
или прозрение.

Что-то непреодолимо мешает ему,
противится этому случиться.

Мешают
мысли о работах,
школе и университете,
мысли о диссертации
и ваковских статьях,
мысли о книгах, ридинге
и социальном признании,
мысли о тягостной продаже
дома
в своей деревне,
мысли
о каких-то текущих
малоприятных бытовых делах.

Бесконечная вереница мыслей
разной степени важности.

Хотя…
важность ли это?
Возможно, просто
суета,
пена дней —
как написал когда-то
Борис Виан.

Сколько-то лет назад,
в детстве,
такое обретение могло случиться.

В детстве,
когда глаза мои ещё
не были замутнены.

Правда,
я не знал тогда таких слов:
просветление,
катарсис,
прозрение.

Да и в детстве
никогда бы не возникла
вот эта вот мысль:
написать этот текст.

А сейчас возникла.

И немедленно выпил.

Поправив менталку, говорить становится не о чем.
Утробный от ужаса крик оставлен в прошлом
Депрессивного эпизода, захвата расчеловечивания.
"Глухой удар пустоты" - теперь кажется пошлым

Максимализмом юнца, застрявшего в пубертате,
"Страдания по пизде" как старые песни о главном,
"Страдания русских мальчиков", суждения о расплате,

Алкоголь миксуя с Христом где-то на афтерпати:
От отчаяния до надежды - ещё раз обратно,
Грехи и каяния - плавно

Перетекают в похмельные отхода тяжкого Утра
В панельной хрущевке среди зелёного лета.
Провинция, негде скрыться и некуда деться - мУтит.

А ведь это все было, и обязательно снова будет.
Какой наш век, многая летА.

Помни о смерти, век короток,
Время коротал праздно и ленно,
Четверть века окутало мороком,
Тяжело волочить себя бренного

По пыльным дорогам от юности
Сквозь печальное время взросления
До венчанья со смертью по глупости -
Титры, fin - принятие поражения.

Спой мне что-нибудь грустное:
"к берегу"
или "парочки пялились на кометы",
Чтоб рефреном звучало уверенно,
Когда бездна откроет двери
И примет
Грустных детей Бофамета.

Накинув на голое тело пальто,
На балконе высотки в спальном
Квартале, я пьяный читал тебе: "все не то,
Реальность убьёт нас" и волосы сальные
Закидывал нервным движением - потом

Ты лежала в свете мерцающей лампы
Нагая, с испуганным взглядом и ртом
Перекошенным,
Как гимнаст, валящийся с рампы,
А после - забылись прерывистым сном.

Проснулись - нет ничего:
Ни лампы мерцаний,
Ни пьяных касаний.

Есть тихий быт в хрущевке с котом.
Реальности силится гул колебаний,
Палачом в кабинете дознаний,
Она нас убьёт непременно
Когда-то потом.

Холодное лето, кутаюсь в простыни,
Путаюсь в мыслях, высекаю искру,
Ветер затушит, напомнит об осени,
Зябкие капли росы по утру

Выступят потом на лбу у покойника,
"Не бойся, целуй" - украдкой протру,
Курю торопливо на подоконнике,
"Может быть, никогда не умру"

Таймлайн настигает: ноябрь, начало,
Комья со стуком падают - гроб
Опускается, перемотка к началу -
Этим летом я что-то продрог.

Закинувшись анальгетиком на нижней
Поезда ноль восемь четыре Адлер-Москва,
Начинаю трип, контрафактная сижка
Тлеет и плавится в пекле моя ледяная тоска

Реальность под веками в приступе паники
Распадается на мириады бессвязных частиц,
Размытых фрагментов в динамике -
"Не буди" накарябано синим - молчи.

По песчаной Сахаре от старой и новой примеренной
Жизней тщетно тащится Локк,
Параллелей немерено,
Верного нет слова,
В этом молчании ты одинок, я одинок.