Утро отправит в нокаут ударом глухой пустоты,
Готовлю себя как к финальному акту Мисима,
Тайное станет явным, а мысли внезапно просты,
Когда за окном заалеет цветок Хиросимы

От тяготы жизни несёмся стремительно в ад
По сточному Стиксу на эмалированном судне,
О крахе надежды людской возвещает набат,
А день, что забрезжил, грозится стать судным

Бесы под сердцем затихли, почуяв своих,
Чувство покоя как перед решающей бурей,
Смириться со смертью как оборвать этот стих,
Принять главный выбор, ничем не рискуя.

Тяжёлое пьянство по заветам Довлатова -
Пить как закалачивать гвозди в будущий гроб,
Извините, но в этом нет ничего пиздатого,
Судьба неизбежна как в Античной трагедии рок

Потрепан как советский пророк Ерофеев
Венечка, написавший евангелие от пьяни,
Ведь моё поколение не менее ваших потеряно,
А будущее скрыто в апокалиптичном тумане

Алкоголь - лучший способ борьбы с удушьем
Реальности липкой, как испарина мертвеца,
Нормальная жизнь для здоровых и душных
А я это в рот ебал, привет фигуре отца.

Больше не будет диких гигов в Питере,
Да и по России уже не сгоняешь в тур,
Пьяный или угашенный в порванном свитере
Не споёшь больше для своих петухов и кур

"Как парочки пялились на кометы"
Ни за минет, ни за бесплатный ночлег,
Может, ты растворишься в туманности Андромеды
А, может, и с неба ради угара устроишь побег

Честерфилд догорел, а мы ещё так молоды,
После очередной дозы выходим в астрал,
Уже готовы к встрече, хоть и пришли на проводы,
Эй, что ты лежишь, Андрей, вставай, заебал.

Реальность - гниющий полип, своим смрадом
Зловонья обдает твой каждый несмелый вдох
Жить - перманентно бороться с телесным распадом,
Повторяя как мантру: "проживем, дай-то Бог"

Расчертив пространство борьбы на сферы и плоскости,
Продираться в испуге то вплавь, а то вброд,
Я так люблю этот мир, боже мой, Господи,
Только пусть он ебется в рот.

Отчаяние пронзает, как змЕя копье Георгия,
Внезапный укол реальности посреди тусовки
Настигнет на очередной пьянке или оргии,
Убив Диониса внутри, как пустую уловку

Вливаю ещё один шот с верою во спасение -
Зелёный змий против бесов под сердцем -
Эффективней заздравной молитвы в воскресение,
Непорочнее девственной чистоты младенца

Страдания отступают, на мгновенье взяв верх,
Дурманный экстаз подобен святой благодати
В душе, как в пальто, не сосчитать прорех,
Реальность прикончит утром, да и ебать ее.

Первая винстона облегчит утро,
Свинцовым небом, как гирей, дАвящее на плечи ,
Кровавый кашель вывернет внутренности,
Сердце в висках простучит, что никто не вечен

Лица прохожих свидетельствуют об ужасе,
В небе разлитом палитрой багряной зари,
Тешь себя мыслью, что хоть кому-то был нужен,
Когда никто не придёт спасать - замри и умри

Смирись с поражением, остепенись, успокойся,
Закутайся с головой в простыню психотравм,
Где-то внутри спит похмельный пропойца
Сточивший гнилые зубы об ограненный стакан.

Бьётся о скалы пьяный корабль Рембо,
Бороздя океаны несбывшихся ожиданий,
Каждая психотравма - повод уйти на дно
Или возможность добраться до самого края

Юность разменной монетой скатилась под стойку
Бара, где время в угаре замедлило бег
Заливаю в жаркое горло, как в жерло, настойку
Замышляю от собственных мыслей побег

Путешествие завершится только со смертью,
Бесславных героев поглотит последняя ночь
На земле, разгоревшись, пожар лихолетья
Выжжет память ушедших в безвременье прочь.

Зачем человеку нужна свобода?
Ведь он не знает, что делать с тоской,
Не зная броду, не суйся в воду,
А полезешь, по шею увязнешь, не ной

Зачем человек ищет счастье?
Внутреннюю гармонию и покой,
Единый финал гасит любые страсти,
Господи, спаси его душу и упокой

Зачем человеку деньги и паспорт?
Собственная жилплощадь и домострой,
Плыть по течению с рожей потасканной,
Нет будущего, если не можешь уйти в запой

Отказаться от социальных гарантий,
Плюнуть смачно в моральный устой,
Кем-то застрелена птица счастья,
Завтра снова ненастье, трясина, застой.

Практики жизни, как медленный суицид -
Все что не убивает, делает нас сильнее -
Если душа мертва, пусть и тело сгорит
Вечные инфантилы никогда не стареют

Жизнь - бессмысленный серкл-пит для планктона,
И завтра все неизбежно закружится вновь:
Смешно и нелепо, как дисгормонии обертона,
Не спасает ни панк, ни молодость, ни любовь

В тусовке, как во Христе, ищешь спасение,
Разбиваешься в пляске, рядом бесы под кожей.
На утро пронзает молнией откровение -
Отхода неизбежны, впрочем, и смерть тоже.

"Твоя жизнь, в принципе, один сплошной промах"
"С такой философией протянуть хотя бы до тридцати"
Сбить с пути человека, путающегося в синдромах
Невозможно - ведь он сам не знает, куда идти

Мягкой поступью лето скатилось к закату,
А оно, как известно, целая, пусть малая жизнь,
Листья, как птицы, стаями улетают куда-то,
Деревья - мудрые старцы - им шепчят: "Держись"

Держись в пустоте, будь тем, чем другие не были,
Цепляясь за воздух, звенящий в оконных рамах.
Я стою в проеме панельки мертвенно-бледный,
Подавляю желание отдаться силе кварталов.

Я снова тебя вывожу на эмоции и довожу до слез -
Перверсия отношений берет очередной уровень -
А потом прижимаю к груди и скулю,как побитый пёс,
Перемежаю слова утешения всхлипами - дура!

Ты снова это все стерпишь и не уедешь к маме,
Залечивать раны и жаловаться близким подругам.
Если бы ты тогда знала, кем мы сегодня станем,
Не поддалась бы моим жалким потугам

Завоевать твоё тело, в первую очередь, а после душу,
Берегла бы их для чего-то большого и светлого,
А, впрочем, никому не верь, никого не слушай
И на этой выжженной пустоши расцветет когда-нибудь новое лето.

На моих ладонях давно стерлись линии,
Затупились о сердце лезвия ножей,
Как Борис Виан девочку с лилией,
Лелеять нарастающую тревогу дней

В случайных актрисах признаки счастья
Находит с похмелья помятый мозг,
Это уймет на какое-то время ненастье,
Укротит выедающий душу мороз

Представляю образы тихого быта,
Которого так боюсь и так жадно желаю,
Эмалированное судно судьбы пробито -
Страшась бездны, бреду по самому краю.

Подавляя рефлекс, я ем свою тоску ложками,
Ужасен, как человек-кит у Даррена Аронофски,
Жизнь тянется чередой нелепых оплошностей,
Как в комедии категории Б - смешно и неловко

"Мистер-мистер, одолжите свое пальто",
Видите, я брожу по улицам толстый и голый,
Отплевываюсь язвами рта, бормочу: "все не то"
Двадцать три года - так и не выкупаю прикола

Ксения Анатольевна, научите смеяться искренне,
Обнажая жёлтые зубы в лошадином оскале,
А не ходить с кислой миной и ныне и присно,
Чувствуя себя лишним на людском карнавале.

Жизнь продолжается, мчится третий десяток,
Ребёнок внутри проживает очередной кризис,
Кажется, тошнота по утрам - сухой остаток
Одинаковых дней, бесцельно тянущихся в рапиде

Не за что уцепиться, кроме этих ненужных строк,
Да и их нужно бросить уже как несколько лет,
Горбатым и дуракам время не идёт впрок,
Щурюсь, как кот, на солнце, почесываю еблет

Высокие иделы рушатся о реальность быта,
Жизнь с низкими ставками, поставил все на зерО,
Мой гроб ещё шелестит, могила не взрыта,
Харкаю вязкой слюной, бросаю хабарик в окно.

Провинциальная хтонь - безотказный промоушн
Караоке бара с лаконичным названием - Ночь.
Разведенка с перегаром присядет на уши -
Есть бутылка водки, послушай про мою дочь

Стремный чувак без двух передних зубов
Стрельнет сигу походя и, словно соседу,
Расскажет, отплевываясь, про брата и мусоров,
Что дали два года общего по беспределу

Деструктивные практики и бытовое пьянство -
Две составляющие неуёмной русской души -
Разлиты в воздухе и облекают пространство
Господи, избавь от соблазна или хоть придуши.

Патлатый тинейджер из гаражной панк группы
Ставится джанком и отъезжает где-то в Окленде,
По заветам Берроуза его друзья - ходячие полутрупы
Ищут на приходовых райских кущах Понтия
И готовятся целовать прокаженного Иова струпья.

А где-то на задворках тоскливого Кемерово,
Откуда отъезжают либо на "хату", либо в окопы,
Поздние дети вместо реальной слякоти в апреле
Выбирают доставку: магнит или прикопы,
Чтобы погрузиться в иллюзию солнечных прерий

На поставленных порошком и колесами небесах
Соберётся метафизический новый бойз-бенд,
Позабыв вязкий ужас и липкий страх,
Чтобы трясущимися пальцами сбацать этот куплет
И не сорваться в бед-трип на неминуемых отходах.

Моя юность качается на взрослых качелях
Эмоциональных срывов, паники и насилия,
Вкус крови и пота слаще "Полет" печенья,
Если ты уйдёшь, я буду опустошен, но всесилен

Тебе будет нечем крыть мою коллекцию порно,
Шкаф с сотней прочитанных грустных книг,
Потеряв Ханну Арендт, мнет шляпу Адорно,
На могиле Володи в припадке танцует Брик.

Я всесилен в свободе пустой и манящей -
Может, сесть на трамвай,
Может, прыгнуть, не взяв парашют -
Каждый ищущий боли её непременно обрящет,
Но все же, если уйдёшь, я буду сидеть - тут.

Под тенью клена где-то в сентябре
Я пью вискарь, замешивая с соком,
На лавочке, что станет мне истоком
Несмелых робких мыслей о тебе,

О юности моей гиперборея,
Напалмом скорби выжжена земля,
Извилистые тропы чьи - робея (я)
Осваивал ребёнком любопытства для

Ты постарела, но не изменилась -
В чьем-то дворе алеет краем гроб,
Опавших листьев тянется аллея -
Но знаешь,
Я вернулся, если б только смог.

Усталость в глазах - бескрайнее мертвое море,
Больше ничто не заставит потУпить взор,
Тлен и мементо мори вместо аморе-аморе,
А нежность из сердца вынес опытный вор

Стесняюсь, если смотрю на девушку, как на мясо,
Хотя, кажется, сам давно перешёл на вегАн,
Питерские аматоры и эротика Тинто Брасса
Возбудители вкуса, реальная близость - харам

Персонаж по имени Тиссеран ищет любви и ласки,
До зубовьего скрипа ширя пространство борьбы,
Не помогут кончить тентакли и смазка,
Те, кто умерли раз, уже навсегда мертвы.

Я оставил за бОртом волнения юности,
Что случилась давно, и будто неправдой
Осела неловкими в памяти глупостями
Или какой-то пугающей травмой

Я оставил за бОртом большие эмоции:
Сильные радости, слёзные горести,
Хоть они все ещё воздаются сторицей,
Нет-нет, бередят остаточки совести

Мне не стало от этого жить спокойно,
Сладко, комфортно, весело - нет.
Умереть не стыдясь, нужно жить достойно,
Все тяну своей юности данный когда-то обет.

Когда я еду в электричке
«Орел – Курск»,
еду в свою деревню
или из своей деревни,
почти как Венечка Ерофеев
из известного всем романа,
известного на постсоветском пространстве,
а, быть может, и за пределами его.

Еду ещё трезвый,
ведь ещё только девять утра,
а это совершенно неприлично —
напиваться до 9 утра.

Надо хотя бы начинать около 9 утра,
а дальше уже следить
за развитием событий,
которые могут развиться
с утомительной неизбежностью,
а могут и не развиться вовсе.

Я чувствую, как нарастает что-то
в области, так скажем, диафрагмы,
или в области, скажем, груди —
что-то наподобие лёгкого просветления
или тревожности,
или ностальгии.

Когда я еду в электричке
в свою деревню
или из своей деревни,
или в Курск,
или в Брянск,
или в Тулу —
ведь пункт назначения
не имеет никакого значения.

Значение имеет только это
лёгкое просветление,
которое можно спутать
с тревожностью
или с ностальгией,
а, может, это они и есть:
все вместе
и каждое в отдельности.

Это просветление наступает,
когда я смотрю по сторонам.

Внутри:
осматриваю потрёпанный временем
салон электрички.

Снаружи:
осматриваю безвременный пейзаж за окном.

Я вижу лица пассажиров —
уставшие и серьезные,
оживленные и радостные,
сосредоточенные и рассеянные.

Я вижу
и одновременно не вижу их.
Они сливаются
в некую плазму,
неразличимую плазму
человеческих лиц и тел,
до которых мне, в общем-то,
нет никакого дела.

Да и им до меня
тем более
нет никакого дела.

Деревья, кусты, перроны,
железнодорожные насыпи,
путевые столбы,
автомобили, велосипеды
и случайные прохожие,
вокзалы, провожающие и встречающие —

проплывают снаружи
мимо меня
в потрескавшемся окне вагона.

Им тоже
нет до меня
никакого дела,
хотя в этом я
не могу быть уверен.

Во всяком случае,
не могу быть уверен до конца.

Ведь что ещё могут придумать философы
объектных, объектно-ориентированных
и всяких разных новых онтологий?

Но всё же
я хотел написать не про то.
Хотел написать
и не про это.

Я хотел написать,
что это чувство —
так скажем, лёгкого просветления,
которое можно спутать
с ностальгией
или тревожностью,
а, может, это они и есть —
все вместе
и каждое в отдельности —

никогда не разрастается,
никогда не перестает быть лёгким,
никогда не обретается
в катарсис
или прозрение.

Что-то непреодолимо мешает ему,
противится этому случиться.

Мешают
мысли о работах,
школе и университете,
мысли о диссертации
и ваковских статьях,
мысли о книгах, ридинге
и социальном признании,
мысли о тягостной продаже
дома
в своей деревне,
мысли
о каких-то текущих
малоприятных бытовых делах.

Бесконечная вереница мыслей
разной степени важности.

Хотя…
важность ли это?
Возможно, просто
суета,
пена дней —
как написал когда-то
Борис Виан.

Сколько-то лет назад,
в детстве,
такое обретение могло случиться.

В детстве,
когда глаза мои ещё
не были замутнены.

Правда,
я не знал тогда таких слов:
просветление,
катарсис,
прозрение.

Да и в детстве
никогда бы не возникла
вот эта вот мысль:
написать этот текст.

А сейчас возникла.

И немедленно выпил.