Мы побывали в Грузии. И хотя почти половину времени заняла дорога, я все равно успела заглотить столько, сколько буду переваривать не одну неделю. Исполинские горы, у подножья которых кудрявыми стадами рассыпаются яркие пятна деревьев; дома Тбилиси, обглоданные веком - просевшие, оплетенные вьюнами, пахнущие сыростью, с подвальчиками, где посреди рабочего дня сидят люди и пьют красное вино; набережная Батуми - длинная парковая зона с множеством лавочек, питьевых фонтанчиков и просто фонтанов, свободная от навязчивых торговых павильонов.

Прокашляла весь отпуск, думала, что помру. Воображение сочиняло пневмонию, и чеховская тень дежурила по ночам у кровати, пока от тяжелого кашля я не могла заснуть. Поэтому я натерпелась страху, когда на обратном пути мы ночевали в горах.

До границы оставалось километров сорок, но уже темнело. Мы закатились на пологое брюхо одной из гор и решили остаться здесь на ночь. Погода накануне взбрыкнула: в Батуми пошел ливень, а здесь, в горах, дул сильный ветер. Мой друг Коля сказал, что переночует в палатке. Коля - оптимист, к тому же у него есть «чубакка» - теплый спальный мешок с ручками и ножками, в котором человек становится похож на неуклюжего полиэтиленового медведя. Парни разложили летнюю палатку, окосевшую от натиска ледяного ветра. В первобытной мгле, надломленной светом фонарика, сверкнула мохнатая спина. Собака улеглась по соседству с палаткой, видимо, решив ночевать с людьми на тот случай, если у них найдется кусок лишней колбасы. А может, ей просто было одиноко.

Коля залез в палатку, мы же с Пашкой натянули на себя спальные мешки и заснули. Через какое-то время меня разбудил страх смерти. Я поняла, что начала замерзать. Первым, видимо, остыл нос, потому что на лице я его не ощущала. Ноги, упакованные в мешок, тоже стремительно коченели. Я толкнула Пашку, и он включил мотор, чтобы заработала печь. Топлива было немного, поэтому кочегарить постоянно мы не могли. Это была ночь серийного обогрева. Тепло, кстати, после выключения мотора утекало так же быстро, как надежда избежать воспаления легких. Под утро, когда Павел проснулся, чтобы в очередной раз прогреть наши омертвелые кихкающие тела, он увидел на окнах искрящиеся новогодние узоры: снаружи поддал хороший минус. Колина палатка поседела. Сам полиэтиленовый медведь вскоре постучался к нам, и от стука проснулась собака. Она залаяла авансом, отрабатывая колбасу.

- У н-нее какая-то ш-шерсть волш-шеб-бная, - с явной завистью отстучал зубами Коля.

За горой апельсиново загорался рассвет, но тепла это не добавляло. Земля была покрыта инеем, словно пеной. Парни долго не решались выйти, чтобы собрать палатку. Помечтали о надувном домике. О горячем какао. О кемпере. О шерстяных носках наконец. Но ребятам все-таки пришлось вылезти наружу. Стуча зубами, они принялись упаковывать хрусткую ткань. Белая пыль летела во все стороны, как от старого паласа. Собака лежала на обметанной изморозью земле и невозмутимо грызла лапу.

Солнце не спешило показываться из-за горы. Его оранжевые лучи растекались по холодному небу, но на нас по-прежнему лежала тень. Мы выпили чаю, угостили собаку хлебом и колбасой, упаковались и, прислушиваясь к себе – не поднялась ли температура? Не усилился ли кашель? - поехали на светлую сторону. Волшебная собака долго бежала за машиной. Наверно, запоминала номер.

Выпускают же тизеры (трейлеры) к фильмам, а я выпущу кусочек рассказа, который вы, наверное, полностью прочтете уже в книге. Называется "Шлюха", но, возможно, я это изменю. Вышло достаточно керосиново-лампово.

Андрей прошел в комнату, осмотрелся. Агата указала ему на кресло, и он сел, но застыл с прямой спиной, как человек, который готовится встать. Девушка встревожилась.
- Захотелось на тебя посмотреть, - сказал он.
Агата размякла. Разбрелись все опасения, скучившиеся после недообъяснения с Шахматистом.
- Ну, смотри! - весело сказала она. - Вот она я!
Андрей улыбнулся, но сидел все еще прямо.
- Что такое? – спросила Агата.
- Меня отправляют в командировку в Америку. Лечу послезавтра.
- На сколько?
- Месяца на три-четыре.
- Ничего себе!
На кухне закипел чайник, изгоняя в кухню тугую свистящую струю пара. Агата метнулась туда и перекрыла газ, вложив в это действие всю досаду. Андрей встал и пошел за ней.
- Слушай, Агат, я мог бы просто уехать, потому что понимаю, что у нас отношения свободные. Но когда мне сказали про командировку, вместо радости я почувствовал грусть, что ли. Это связано с тобой. Короче, я знаю, что буду скучать.
Агата испытывала злость и удовольствие, но злости все же было больше, поэтому признание, зреющее в ней последние дни, вышло изуродованным:
- Даже не знаю, сколько дней я смогу оставаться тебе верной, любовь моя.
Она не понимала, откуда в ней столько гнева. Никогда раньше такого не было. Ну, уедет один мужик, его быстро заменит другой - как обычно. Но в том и дело, что теперь все происходило иначе: впервые, когда Агата почувствовала не просто болезненное влечение, а привязанность, ее собирались оставить. Андрей выглядел растерянным и виноватым. Его не слишком задели желчные слова Агаты, но он пожалел, что пришел.
- Может, прогуляемся?
- Не хочу. Курить хочу! – И Агата, нарочно саданув Андрея плечом, выбежала из кухни.
- Я пойду тогда.
***
Агата сидела на полу, обхватив голову руками. Миша радовался, что его увещевания наконец-то успокоили подругу, по крайней мере она перестала плакать.
- Я немного полежу. Посидишь со мной? – попросила Агата. – Ложись рядом.
Усольцев лег на живот, подобрав под себя руки. Агата сняла халат, укрылась пледом. Она заснула сразу, а Миша еще долго лежал, стараясь припомнить, какие именно слова помогли угомонить его подругу, и не мог.
Они проснулись почти одновременно, как это часто бывает с близкими людьми.
- Спасибо, что остался, - сказала Агата, когда увидела, что он открыл глаза. – Надеюсь, Лена тебя не убьет.
- Нет, она же знает, что тебя все время нужно спасать.
- Не пойму: она святая или дура?
- Ладно, мне правда пора.
- Будь на связи, ладно?
- Телефон включен. Много не кури.
Он посмотрел на ее припухшие от слез веки, на потрескавшиеся губы, на вскосмаченные черные волосы и подумал, что ничего не стал бы менять в этом лице. Она благодарно обняла его и ощутила, какой он большой и теплый – настоящий медведь, ее медведь.

Я хочу коротко высказаться насчет трагедии в Керчи. Это лишь мое мнение, вы вправе не разделять его и даже бросить в меня ментальный помидор.

Итак, молодой, я бы даже сказала, юный парень берет оружие, расстреливает людей и стреляется сам. Есть информация, что он сын матери-одиночки, работающей в онкологическом диспансере. Был нелюдимым и агрессивно настроенным к преподавателям в колледже, где учился.

Я заметила, что сеть наводнилась конспирологически заряженными сообщениями, что это теракт, который устроили российские спец.службы (см. про Боширова и Петрова). Мол, оружие купил (дорого, сложно), много людей уничтожил (немыслимо), сам как-то аккуратно застрелился (художественно). Про последнее вообще не понимаю, что имеют в виду.

На мой взгляд, правда состоит в том, что человек может приобрести разрешение на охотничье ружье и может в припадке неконтролируемой ярости положить толпу. Таких случаев в истории предостаточно, полистайте.

Я вполне могу представить, что происходит в голове у подростка, которого никто не слышит: он сходит с ума, копит агрессию. Этот "теракт" - финальный крик о помощи, который смел еще 20 человек и многих покалечил. Это страшно, но это происходит и будет происходить. Иногда люди съезжают с катушек, нужно это признать, а не искать "круги на полях".

Отступление по Достоевскому. Для тех, кто не был в Керчи, это мрачноватый, изувеченный временем и бесхозяйственностью город. Бытие, определяющее сознание. Безысходность жизни, давление среды, отсутствие любви. И вот человек берет оружие.

Вот меняются ли люди?

Скорее, нет. Я так думаю.

С одной стороны, человека формирует среда. Опыт меняет мироощущение, восприятие себя и других. И вот мы смеемся над собой пяти- или десятилетней давности, дистанцируясь от этой фигуры, с трудом понимая мотивы прошлых поступков. Это как со старой одеждой, раскопанной в шкафу: смотришь и недоумеваешь, как этот хлам мог считаться модным. А ведь носил же. И все носили.

Но и здесь мне кажется, что это изменение с возрастом - лишь перемена ценностей. В 10 лет мечтал о роликах, в 20 - съехать от родителей. В 30 - подарить сыну ролики, чтобы не гундосил (шучу, это не ценности все, конечно, но смысл прозрачен). Сущность человека в том, какие ценности он, простите, ценит, а каким только вешает ценник. Иными словами, условно нехороший человек не способен на любовь как на ценность и никогда не будет способен, такова его суть.

Потому-то я и считаю, что опыт делает косметический ремонт, если хотите. Глобальных перемен человеческая сущность не знает, поэтому все эти методы позитивного мышления, аутотренинги, свидания с коучами (о, боже) и прочая гомеопатия - бессмысленное насилие. Но это не отменяет развития, конечно. Просто, я считаю, что в конечном счете человек никогда не меняется. Как в том анекдоте: "...а и молодой был - говно был!"

А вы думали об этом?

Пост грибной

Красный мухомор (лат. Amanita muscaria) пригоден для употребления в пищу. Я не миколог, но ссылаюсь на известного специалиста в этой области Михаила Вишневского.
Короче, главное не перепутать красный мухомор с коричневым, ибо последний сильно токсичен. Умереть будет сложно, но пострадать придется.

В общем, Amanita muscaria вываривается 2-3 раза по 10 минут (у Вишневского - 20 минут). В процессе вываривания грибы покидает иботеновая (простите) кислота, которая может превратить ваш мозг в мухомор. После трех вод грибы из милых красненьких становятся похожими на сопли, но это нормально. Теперь их нужно обжарить, как самые обыкновенные, скажем, волнушки или подосиновики. Лучка туда, сметанки. Вид после жарки весьма презентабельный. Говорят, вкусно и полезно.

Кстати, сырыми их тоже едят, но только предварительно очищенные от "кожицы" ножки. Чертей не поймаете, если только не слопаете килограммов пять (а столько вы не слопаете). И да, помните, что бледная поганка тоже Amanita, только phalloides, и вот для летального исхода взрослому крепкому искателю приключений достаточно четверть шляпки.

В общем, экспериментировать надо с умом.

Ссылка на сайт Вишневского https://www.zagribami.info/

Публиковала уже как-то мое шуточное стихотворение в соц.сетях, но в бложике нет. Хоть я прозаик, а не поэт, но все же пусть висит.

Вчера была эйфория, сегодня - сон.
Я зеваю сверху на город: подо мной балкон.
Подо мною ель тянет в небо метёлку листвы,
Но ей далеко до меня, до балкона и до высоты.
Если бог нарочно создал маленьким глобус, то он не учёл,
Насколько высок потенциал у лётчиков-пчёл.
И что люди, повылазив из утлых, изрисованных углем пещер,
Захотят коммунальных удобств под размеры откормленных тел.
И раздастся масса построек, брызнет, как пот.
Потечет рекою вдоль рек, полезет вброд.
Зашумит, заскрежещет и втиснется между людьми,
И затащит их внутрь окошечек, стенок, под простыни.
Занесет на лестницы, в лифты, пульнет на чердак, войдя в раж.
Для ощущения величья и вечности этаж обгоняет этаж.
С высоты все идущие мимо напоминают калек:
Человек без привычного ракурса - не совсем человек.
Формой он больше походит на маленький круг в середине кружка,
Если формой можно назвать плоскость, обозримую с чердака.
Догадавшись об этой ничтожности и задрав в небо клюв, как "Стрижи",
На заваренном смоге пружинят и заскакивают на этажи
Изрешеченных окнами башен, в общагу огней,
Чтоб почувствовать свою неизбежную принадлежность к ней,
Свое полное прилегание, как бинт на ране — склеенность с плотью, сцепление,
Чтоб сырым трико прищепленным засвидетельствовать восхождение.
Чтобы человек с сигаретой и в тапочках смог узреть со своего балкона,
Как пятнышком, брызгом вихрастым взрыхляют асфальт столетние кроны.

Уже почти год, как я на антидепрессантах. Сначала был «Иксел», потом, когда он дал несовместимую с нормальной жизнью побочку, его заменили на «Паксил», а затем, после перерыва, выписали «Ципралекс». Док ставил мне депрессию. Симптомы перечислять не буду, но скажу, что апатия и тошнота от всего – это только то, что на поверхности. Меланхолия в чистом, процеженном виде.

На днях пошла к новому врачу. Первый вопрос: чем я занимаюсь. Литератор, говорю – прозу пишу. Доктор воодушевился так немного, начал про симптомы спрашивать. Потом заключает: у вас нет клинической депрессии. То, что вы описываете, - ваш характер. Характер не лечится. «Вы читали биографии известных писателей? Ну? Есть там хоть один нормальный?»

Когда узнал о том, что я хожу на терапию, сказал, что я сама умею понимать чувства не хуже психологов. «Мы же, - говорит, - у вас, у художников, учимся!» (Тут мне, право, даже совестно стало от вскрывшейся гордости). Понимать-то я понимаю, а проживать и переживать-то это как? С помощью литературы, говорит, и проживать. «Вам нужно страдать, - не унимался он. – Иначе попрощайтесь с большой литературой! Все гении писали на нерве, а вы свой – давите таблетками!»

Убедительный доктор. Знает, как прикормить тщеславие.

Короче, он меня убедил сползти с колес. Но, ребята, я не знаю, что будет дальше. Вероятно, вернутся персонажи-суицидники и протекающие художники.

Поддержите меня, что ли. Хотя бы мысленно.

Осталось семь таблеток.

Бывает, организму не хватает какого-то элемента или витамина. И тогда тело ведет тебя к полке с продуктом, содержащим недостающее. Съедаешь - и можешь еще полгода не хотеть это есть. У меня так с печенью: могу слопать раз в полгода-год, в остальное время вообще не хочу ее.

И так же с некоторыми людьми: достаточно одной-двух встреч в году или даже в жизни, чтобы получить нужный элемент, насытиться и продолжать брести спокойно дальше.

Замечали?

Даже если б мы были - книги,
Мы б стояли на разных полках
Разных библиотек.
Я в разделе для взрослых,
Ты - скандинавских мифов.

Если дети вырвут страницы,
Или сырость вогнет переплеты,
Нас забудут
Непохожие люди, и ветры
Растащат наши останки

В разные стороны.

В основном все так называемые человеческие добродетели становятся таковыми только при наличии общества, которому можно эти добродетели транслировать. Допустим, милосердие. Это же сострадание по своей сути. В эгоцентричном мире, стерильном от себе подобных, оно теряет всякий смысл и скукоживается до размеров банальной жалости к себе. Или доброта. Можно быть добрым к себе? Не думаю. Доброта измеряется благодарностью. А можно ли откликнуться благодарностью на то, что покормил себя булочкой или накачал любимым пивом? Не думаю.

В общем, все у нас замкнуто на окружении. Как говорил Лемм: «Человеку не нужен космос, человеку нужен человек».

Люди недооценивают степень влияния восприятия собственного «я» на чувства других. Мы - то, что мы транслируем.

Я хожу на терапевтическую группу. Это такой уютный кружок из нескольких человек - участников и ведущих. Ведущие - психологи/психотерапевты. На группе мы, взрослые товарищи (средний возраст - 30 лет), разбираем разные модели отношений между людьми и учимся проживать чувства, неизбежно в этих отношениях появляющиеся: вину, стыд, смущение, интерес, возбуждение, страх, обиду и проч. Делается это с помощью беседы с психологами и друг другом и в процессе разных упражнений. Интересно, хотя по началу, каюсь, было очень страшно туда идти. Я, правда, в итоге оказалась одним из двух храбрых вояжек, дошедших в тот день на группу. Это, знаете ли, столько уровней стыда и тревоги нужно побороть, чтобы прийти к чужим людям и начать говорить о себе…

Так вот теперь про то, с чего я начала - как другие нас воспринимают. Мы делали задание. Нужно было представить одежду, в которой пойдешь на встречу с кем-то важным. Описать ее, а заодно и чувства, которые испытываешь в этом наряде. Потом вжиться в образ (самое сложное, особенно для тех, кто не кончал Станиславского) и подойти к товарищам, перекинуться парой фраз, не раскрывая тайны своего наряда. Каждый участник фиксирует свои чувства, которые у него возникли рядом с тобой, вдобавок прикидывая, что это такое ты на себя напялил. В общем, когда стали делиться догадками и чувствами, оказалось, что большинство друг про друга все поняло и образы раскрыло. Одна из участниц даже отметила, что я боялась помять юбку, а у меня меж тем так и было записано: "Боюсь, чтобы ничего не помялось". С остальными - то же самое. Я и раньше, конечно, полагала, что внутреннее ощущение себя связано с тем, как тебя воспринимают окружающие. Но не думала, что до такой степени, до мелочей.

Оттого, например, женщины, до томления в борще мечтающие выйти замуж, пугают мужчин. Не обязательно бежать на свидание в свадебном платье, достаточно просто воображать себя невестой. И все. Остается хахаля подтяжками к потолку подвешивать, чтобы не убег.

Короче, еще раз подтвердилось, что харизма - в голове, а не в длине ног. Но прекрасно, конечно, когда и в голове всё ладно, и ноги длинные.

Пока "Новая литература" рассматривает рассказ, я вам выложу его кусочек, чтобы так сказать, всколыхнуть. Заронить, так сказать. Посеять. Всех целую.

Он лежал на постели, закрыв глаза. Иногда он засыпал, но вскоре, вздрагивая, просыпался и прислушивался: не зовет ли мать? Ему все время казалось, что он слышит ее голос. Примерно раз в два часа он вставал, чтобы донести ее до ванной комнаты.
На этот раз усталость победила тревогу, и он провалился. Он стоял в комнате, перед ним была распахнутая дверь балкона, а на балконе, спиной к нему – девушка. Он сделал шаг и прижался к ней телом, с наслаждением ощущая ее уютную мягкость и одновременно волнующую рельефность. Ткань ее красного платья была совсем тонкой. Он гладил ее бедра, грудь, руки, голову, а девушка жалась к нему все теснее, и тем пьянее становилось в голове, тем мучительнее хотелось завладеть ею.
Он очнулся весь мокрый от пота, с ощутимой болью внизу живота.
- Оскар! – звала его мать. – Оскар, помоги мне!
- Иду, мама! – отозвался он и встал с постели, продолжая чувствовать, как кровь жжет его изнутри.
Он зашел в ее комнатку и прищурился он света ночника, который мать никогда не гасила. Она полулежала на кровати, худая, маленькая, и испуганно смотрела на сына.
- Я тебя зову, зову… - произнесла она, и слеза покатилась по желтой щеке.
Оскар подошел к ней и погладил ее плечо – осторожно, чтобы не причинить боли. Затем аккуратно приподнял мать и понес в ванную.
В голове у матери росла опухоль. Еще недавно она с трудом, но ходила, а теперь перестала вовсе. Оскар переехал в родительский дом, чтобы ухаживать за ней. У братьев и сестры были собственные семьи, а отец, узнав о диагнозе, совсем отстранился, словно боялся заразиться.
Родители жили в небольшом доме на возвышенности. Раньше, до болезни матери, Оскар любил приезжать сюда на выходные, чтобы читать и заниматься фотографиями, которые он отснял за неделю. Теперь ощущение дома пропало. Дом был прежний, белый, в один этаж, с видом на складчатый зелено-голубой узор гор и неба. Но исчезло чувство безопасности, которое и есть по своей сути – дом.

Рядом со мной книжный бутерброд – фантасты Чан и братья Стругацкие с обеих сторон упаковали Чехова. Неподалеку еще не дочитанный том Надежды Мандельштам (больше пары страниц за раз – очень сложно принимать: слишком прекрасно и чересчур тяжело). Для меня жизненно важно устраивать такие посиделки "я - книги" время от времени, иначе я зверею. Раньше это был способ убежать от реальности, а теперь возможность расслабиться, пообщаться с теми, кто транслирует мои мысли и чьи мысли становятся моими.

Сейчас я одновременно читаю:
- Теда Чана (сборник фантастических рассказов);
- Н.Я. Мандельштам "Воспоминания" (щас часть про Ахматову);
- Стругацких "Улитка на склоне";
- А. Кушнира "Космос как воспоминание" (про Илью Кормильцева);
- Ray Bradbury Dandelion Wine;
- С. Хокинга "Кратчайшая история времени" (осталось чуть-чуть).
И еще кошу глазом на Цвейга и безууумно хочу перечитать "Лолиту", лучше на английском.

Наверное, это неправильно. Но по-другому у меня не получается. Если бы могла и это имело бы практический смысл, я б ела книги, прямо заталкивала их в себя. Особенно учитывая то, что у меня мало свободного времени.

Когда ученики говорят, что не любят читать, я покрываюсь мурашками негодования, глотаю густеющую слюну и с трудом удерживаю внутри кипящую кровь, чтобы она не хлынула из горла. А потом начинается долгий (и не всегда благодарный) путь приучивания <котят к лотку> детей к книге.

Со страшной силой хочу пялиться в телескоп.
И почесать дельфина.

Мне грустно. (Нормальное состояние). Однако мне стало бы чуть заманчивее жить, если бы число подписчиков доросло до сотни. Возьмите за руку по одному другу и приведите сюда, а вдруг ему понравится.
А пока я лежу и нехотя моргаю. Чувствую себя маслом, оставленным в тепле комнаты: форму вроде держит, но чуть что - поплывееет.

Всех целую. Спасибо, что вы со мной.

Говорят, что память запахов - самая сильная.

Одни из самых впечатляющих по приятности воспоминаний у меня связаны с запахом костра. Такой подкопченный ветерок, напоминающий о весне, когда в городе проводили субботники и у каждой школы жгли перезимовавшую листву вперемежку с бумагой. Еще костровый аромат откликается в памяти летними дачными вечерами с банями. А я сижу на крыше дедовского гаража, смотрю вдаль и что-то чувствую, и мне хорошо от моего одиночества, предчувствия бесконечной жизни, пространства, нарезанного на сине-зеленые лоскуты…

Теперь, когда я осязаю этот запах, то становлюсь почти счастливой, пусть даже на секунду. Вдруг отваливается, отпадает глина, а под ней, оказывается, есть розоватая кожа, про которую я давно забыла.

У вас есть любимые запахи?

Ура, "Новая" опубликовала наконец мой новый рассказ "Долго-долго"! Читайте, пишите, что думаете. Урррр

http://newlit.ru/~shcherbak/6205.html

Как я устала. Чем ближе к концу года, тем меньше сил.
Хотя бы тут я могу разныться?

К праздникам хочется сделать что-нибудь невообразимо глупенькое: волосы покрасить в цвет селедочного хвоста или притащить ёлку на море и там ее обрядить конфетами. Чтобы точку поставить в календаре и дальше начать с заглавной буквы. Опять.

В общем, хочется впечатлений, эмоций. Вдохновения. Гирлянду, что ли, подвесить?..