Часть 3. Продолжение поста про эволюцию детства и влияние воспитания детей на историю человечества.
В общем, сначала родители детей убивали, потом научились «просто» колотить, привязывать к мебели, сплавлять кормилицам, теперь наступил XIV век – век амбивалентного стиля воспитания.
4. Итак, амбивалентная модель. Ребенку стали позволять вливаться в эмоциональную жизнь родителей, однако они по-прежнему проецировали на него свои опасные желания и страхи. Распространенная метафора того времени - дети сравниваются с мягким воском, гипсом, глиной, которым надо придать форму. Кстати, тогда оформляется культ «заботливой» матери, символом которой становится Мария с младенцем Иисусом. Изображение этой парочки отныне мэйнстрим.
5. Навязывающий стиль сделался возможен после грандиозного ослабления проективных реакций и фактического исчезновения возвратных реакций. (Здесь надо пояснить. Возвратная реакция сводится к тому, что родитель использует ребенка как заместителя фигуры взрослого, значимого для него в его собственном детстве. Ребенок существует лишь для того, чтобы удовлетворять родительские потребности. Неспособность ребенка в качестве родительской фигуры дать ожидаемую от него любовь всегда вызывает наказание. Как рассказывала одна такая мать: «Меня никогда в жизни не любили. Когда ребенок родился, я думала, что он будет любить меня. Если он плачет, то, значит, не любит меня. Поэтому я бью его».)
Родители не столько старались исследовать ребенка изнутри с помощью клизмы, сколько сблизиться с ним более тесно и обрести власть над его умом и уже посредством этой власти контролировать его внутреннее состояние, гнев, потребности, даже волю. Ребенка нянчила родная мать; он не подвергался пеленанию и постоянным клизмам; его рано приучали ходить в туалет; не заставляли, а уговаривали; били, но не систематически; наказывали за мастурбацию; повиноваться заставляли часто с помощью слов. Угрозы пускались в ход гораздо реже, так что стала вполне возможной истинная эмпатия. Общее улучшение заботы родителей о детях помогло снизить детскую смертность, что положило основу демографическим изменениям XVIII века.
Разве не здорово все это знать? Я, например, понимаю теперь, что меня растили в ключе навязывающей модели. И вообще, только вдумайтесь, как эволюция психики влияет на ход истории! Черт, перестали лупить детей поленом и кочергой, отказались от услуг кормилиц, и вот уже жить стало как-то приятнее и гуще.
Осталось еще про две модели. Ждите, зовите друзей, а то я тут зря, что ли, стараюсь.
В общем, сначала родители детей убивали, потом научились «просто» колотить, привязывать к мебели, сплавлять кормилицам, теперь наступил XIV век – век амбивалентного стиля воспитания.
4. Итак, амбивалентная модель. Ребенку стали позволять вливаться в эмоциональную жизнь родителей, однако они по-прежнему проецировали на него свои опасные желания и страхи. Распространенная метафора того времени - дети сравниваются с мягким воском, гипсом, глиной, которым надо придать форму. Кстати, тогда оформляется культ «заботливой» матери, символом которой становится Мария с младенцем Иисусом. Изображение этой парочки отныне мэйнстрим.
5. Навязывающий стиль сделался возможен после грандиозного ослабления проективных реакций и фактического исчезновения возвратных реакций. (Здесь надо пояснить. Возвратная реакция сводится к тому, что родитель использует ребенка как заместителя фигуры взрослого, значимого для него в его собственном детстве. Ребенок существует лишь для того, чтобы удовлетворять родительские потребности. Неспособность ребенка в качестве родительской фигуры дать ожидаемую от него любовь всегда вызывает наказание. Как рассказывала одна такая мать: «Меня никогда в жизни не любили. Когда ребенок родился, я думала, что он будет любить меня. Если он плачет, то, значит, не любит меня. Поэтому я бью его».)
Родители не столько старались исследовать ребенка изнутри с помощью клизмы, сколько сблизиться с ним более тесно и обрести власть над его умом и уже посредством этой власти контролировать его внутреннее состояние, гнев, потребности, даже волю. Ребенка нянчила родная мать; он не подвергался пеленанию и постоянным клизмам; его рано приучали ходить в туалет; не заставляли, а уговаривали; били, но не систематически; наказывали за мастурбацию; повиноваться заставляли часто с помощью слов. Угрозы пускались в ход гораздо реже, так что стала вполне возможной истинная эмпатия. Общее улучшение заботы родителей о детях помогло снизить детскую смертность, что положило основу демографическим изменениям XVIII века.
Разве не здорово все это знать? Я, например, понимаю теперь, что меня растили в ключе навязывающей модели. И вообще, только вдумайтесь, как эволюция психики влияет на ход истории! Черт, перестали лупить детей поленом и кочергой, отказались от услуг кормилиц, и вот уже жить стало как-то приятнее и гуще.
Осталось еще про две модели. Ждите, зовите друзей, а то я тут зря, что ли, стараюсь.
Друзья, я просто хотела выразить признательность вам за то, что читаете мой канал. Дорожу каждым. Жму ваши руки, смотрю в ваши глаза. Спасибо.
"Новая литература" опубликовала очередной мой рассказ, "Красный тюрбан" называется. Там про это, ну это, ну любовь (не совсем). Читайте, пишите отзывы ❤ http://newlit.ru/~shcherbak/6119.html
newlit.ru
Новая Литература | Красный тюрбан, Вэл Щербак
Вэл Щербак. Красный тюрбан (рассказ)
Друзья, я замоталась. Скоро напишу заключительный пост про психоисторию. Не теряйте!
Ура, а вот и последняя часть поста по книге крутого Ллойда Демоза, который написал достойную внимания любого образованного человека книгу «Психоистория». Напомню, что ученый выделил шесть различных моделей отношения родителей к детям на протяжении человеческой истории и рассказал, как воспитание влияет на становление взрослой личности и всего народа.
Четыре модели коротенько описаны выше, советую начинать с начала, если еще не читали.
Так,
5. Пятая модель – социализирующая. До нее люди дозрели в XIX.
Взрослые еще сильнее ослабляют проекции своих страхов и «неудобных» желаний, которые все предыдущие столетия они переносили на своих детей. «Воспитание ребенка заключается уже не столько в овладении его волей, сколько в тренировке ее, направлении на правильный путь. Ребенка учат приспосабливаться к обстоятельствам, социализируют», - пишет Деймоз.
Сейчас социализирующий стиль - нечто само собой разумеющееся. Но, как вы теперь уже понимаете, это вообще не так. Любопытный факт: в XIX веке отцы стали гораздо чаще интересоваться детьми, иногда даже беря на себя некоторые хлопоты по воспитанию (Воображаю такой диалог: - Дорогая, я сам поменяю подгузник! – Но, Джон, подгузников еще не изобрели! – Мари, иди, в общем, в бане освежись, лук нарежь, разбери корову - мне нужно сына потискать!)
6. Помогающая модель. Достижение развитой психики. Родители начинают догадываться, что ребенок – другой человек, отдельная личность, и он лучше, чем они, знает свои потребности.
В жизни ребенка участвую оба родителя, они понимают и удовлетворяют его растущие потребности. Не делается попыток дисциплинировать или формировать «черты». Детей не бьют, не ругают, им прощают, если они в состоянии стресса устраивают сцены. Такой стиль воспитания требует огромных затрат времени и сил. С ребенком приходится часто беседовать и играть, особенно в первые шесть лет, чтобы помочь ему решать свои ежедневные задачи. Быть слугой, а не повелителем ребенка, разбираться в причинах его эмоциональных конфликтов, создавать условия для развития интересов, уметь спокойно относиться к периодам регресса в развитии - вот что подразумевает этот стиль».
Дети, воспитанные в помогающем стиле, вырастают добрыми, искренними людьми, не подверженными депрессиям, с сильной волей; они никогда не делают «как все» и не склоняются перед авторитетом (пишу и плачу: это прекрасно).
Как видите, российское общество еще не дозрело до помогающего стиля, и среди битья, унижений, укрощений воли, династического принуждения («Твой прадед, дед и отец – кузнецы, и ты, Наташа, никуда не денесся!») обнаруживаются только отдельные случаи такого воспитания. Такого, которое в конце концов выгодно и родителям, и всему обществу.
Четыре модели коротенько описаны выше, советую начинать с начала, если еще не читали.
Так,
5. Пятая модель – социализирующая. До нее люди дозрели в XIX.
Взрослые еще сильнее ослабляют проекции своих страхов и «неудобных» желаний, которые все предыдущие столетия они переносили на своих детей. «Воспитание ребенка заключается уже не столько в овладении его волей, сколько в тренировке ее, направлении на правильный путь. Ребенка учат приспосабливаться к обстоятельствам, социализируют», - пишет Деймоз.
Сейчас социализирующий стиль - нечто само собой разумеющееся. Но, как вы теперь уже понимаете, это вообще не так. Любопытный факт: в XIX веке отцы стали гораздо чаще интересоваться детьми, иногда даже беря на себя некоторые хлопоты по воспитанию (Воображаю такой диалог: - Дорогая, я сам поменяю подгузник! – Но, Джон, подгузников еще не изобрели! – Мари, иди, в общем, в бане освежись, лук нарежь, разбери корову - мне нужно сына потискать!)
6. Помогающая модель. Достижение развитой психики. Родители начинают догадываться, что ребенок – другой человек, отдельная личность, и он лучше, чем они, знает свои потребности.
В жизни ребенка участвую оба родителя, они понимают и удовлетворяют его растущие потребности. Не делается попыток дисциплинировать или формировать «черты». Детей не бьют, не ругают, им прощают, если они в состоянии стресса устраивают сцены. Такой стиль воспитания требует огромных затрат времени и сил. С ребенком приходится часто беседовать и играть, особенно в первые шесть лет, чтобы помочь ему решать свои ежедневные задачи. Быть слугой, а не повелителем ребенка, разбираться в причинах его эмоциональных конфликтов, создавать условия для развития интересов, уметь спокойно относиться к периодам регресса в развитии - вот что подразумевает этот стиль».
Дети, воспитанные в помогающем стиле, вырастают добрыми, искренними людьми, не подверженными депрессиям, с сильной волей; они никогда не делают «как все» и не склоняются перед авторитетом (пишу и плачу: это прекрасно).
Как видите, российское общество еще не дозрело до помогающего стиля, и среди битья, унижений, укрощений воли, династического принуждения («Твой прадед, дед и отец – кузнецы, и ты, Наташа, никуда не денесся!») обнаруживаются только отдельные случаи такого воспитания. Такого, которое в конце концов выгодно и родителям, и всему обществу.
Дамы шумно ввалились в квартиру Анны Андреевны. Вернее, шумела только одна, а вторую просто зацепило вихрем и теперь мотало в этом ветровороте трескотни.
Пройдя в комнату, женщины уселись за круглый стол. Анна Андреевна не успела ничего спросить, потому что бурливая дама, представившаяся Мариной, уже со страстью докладывала:
– Мы совсем ничего не понимаем, понимаете? А у нас скоро экзамен! А школу мы черт знает когда закончили!
Она была крепкой блондинкой лет сорока с длинными ресницами и звенящими сережками. Вторая, помоложе и покруглее, Оля, была брюнеткой и, очевидно, во всем полагалась на подругу.
– Она-то еще хоть что-то понимает, а я вообще… – посетовала Оля.
– Ой, да брось ты! Ни черта на знаю! Последний раз сочинение писала черти когда! – трубила Евгения.
Чтобы как-то остановить вращение, вызванное трескотней, Анна Андреевна стукнула ручкой по столу. Женщины уставились на эту ручку, а потом их взгляды переползли на лицо учительницы.
– Начнем с начала. Запишем план сочинения, – умеренно властным тоном произнесла Анна Андреевна.
Педагогическая авторитетность двадцатипятилетней учительницы колебалась из-за возраста новых учениц. Анна Андреевна слегка конфузилась.
Женщины тут же распахнули новые тетради, и Марина отметила, что «они настроены серьезно».
Учительница, проведя пальцем по стопке книг, выволокла одну толстенькую, сняла копии с нужной страницы и положила бумаги на стол.
– Теперь прочтите, пожалуйста, текст, и мы его разберем.
– Что читать? – вертелась Марина. – Это? Оля, читай-читай, нам нужно во всем разобраться!
Дамы впились в бумагу. Оля закончила и выжидающе посмотрела на подругу. Та была погружена в чтение. Она прижала ко рту руку и качала головой, как бы не желая мириться с происходящим на бумаге. Ее лист дрожал, на глазах накипали слезы.
– Марин, дочитала?..
– Я… я не могу такое быстро читать… – отозвалась она и аккуратно, чтобы не смазать макияж, убрала из-под глаза влажный след. – Все. Ох!..
– О чем же текст? – кротко поинтересовалась Анна Андреевна, теряясь от сентиментальности, внезапно извлеченной из женской души ученическим пособием.
– О любви! – провозгласила Марина. – О сильной любви!
– И об измене… – добавила Оля и тут же смутилась. – Правильно?
– Прежде всего о любви! – упорствовала Марина.
– Все верно. И о любви, и об измене. Какие вы в сочинении приведете примеры из литературы?
Анна Андреевна явно озадачила учениц. Они повяли, задумавшись, но вскоре Марина ожила и вострубила:
– С этим все плохо! Ой, плохо! Дайте нам примеры.
Оля одобрительно закивала.
– Тогда вспомним «Евгения Онегина».
Марина отправила Оле вопросительный изгиб бровей, но подруга воткнула взгляд в столешницу. Тогда Марина, звякнув сережками, приказала:
– Пушкин же написал? Кратко перескажите! Мы все забыли.
Оля снова закивала, но уже более уверенно.
Анна Андреевна резво, опуская все значимые детали и существенные подробности, описала события романа. Дамы внимательно слушали, время от времени реагируя вздохами на неожиданный сюжетный поворот.
Анна Андреевна завершила рассказ словами:
– Вот здесь Пушкин и оставил своих героев...
– Так и закончил? – опешили дамы.
– Так и закончил, – подтвердила учительница.
Собираясь и роняя от возбуждения вещи, Марина и Оля клялись друг другу вечером прочесть «Онегина».
– Надо же, так накрутил! – толкаясь с подругой в коридорной тесноте, приговаривала Марина.
– Я такого совсем не ожидала! – вторила Оля.
Анна Андреевна закрыла дверь и гулко выдохнула. Завтра предстоит пересказывать «Войну и мир».
Пройдя в комнату, женщины уселись за круглый стол. Анна Андреевна не успела ничего спросить, потому что бурливая дама, представившаяся Мариной, уже со страстью докладывала:
– Мы совсем ничего не понимаем, понимаете? А у нас скоро экзамен! А школу мы черт знает когда закончили!
Она была крепкой блондинкой лет сорока с длинными ресницами и звенящими сережками. Вторая, помоложе и покруглее, Оля, была брюнеткой и, очевидно, во всем полагалась на подругу.
– Она-то еще хоть что-то понимает, а я вообще… – посетовала Оля.
– Ой, да брось ты! Ни черта на знаю! Последний раз сочинение писала черти когда! – трубила Евгения.
Чтобы как-то остановить вращение, вызванное трескотней, Анна Андреевна стукнула ручкой по столу. Женщины уставились на эту ручку, а потом их взгляды переползли на лицо учительницы.
– Начнем с начала. Запишем план сочинения, – умеренно властным тоном произнесла Анна Андреевна.
Педагогическая авторитетность двадцатипятилетней учительницы колебалась из-за возраста новых учениц. Анна Андреевна слегка конфузилась.
Женщины тут же распахнули новые тетради, и Марина отметила, что «они настроены серьезно».
Учительница, проведя пальцем по стопке книг, выволокла одну толстенькую, сняла копии с нужной страницы и положила бумаги на стол.
– Теперь прочтите, пожалуйста, текст, и мы его разберем.
– Что читать? – вертелась Марина. – Это? Оля, читай-читай, нам нужно во всем разобраться!
Дамы впились в бумагу. Оля закончила и выжидающе посмотрела на подругу. Та была погружена в чтение. Она прижала ко рту руку и качала головой, как бы не желая мириться с происходящим на бумаге. Ее лист дрожал, на глазах накипали слезы.
– Марин, дочитала?..
– Я… я не могу такое быстро читать… – отозвалась она и аккуратно, чтобы не смазать макияж, убрала из-под глаза влажный след. – Все. Ох!..
– О чем же текст? – кротко поинтересовалась Анна Андреевна, теряясь от сентиментальности, внезапно извлеченной из женской души ученическим пособием.
– О любви! – провозгласила Марина. – О сильной любви!
– И об измене… – добавила Оля и тут же смутилась. – Правильно?
– Прежде всего о любви! – упорствовала Марина.
– Все верно. И о любви, и об измене. Какие вы в сочинении приведете примеры из литературы?
Анна Андреевна явно озадачила учениц. Они повяли, задумавшись, но вскоре Марина ожила и вострубила:
– С этим все плохо! Ой, плохо! Дайте нам примеры.
Оля одобрительно закивала.
– Тогда вспомним «Евгения Онегина».
Марина отправила Оле вопросительный изгиб бровей, но подруга воткнула взгляд в столешницу. Тогда Марина, звякнув сережками, приказала:
– Пушкин же написал? Кратко перескажите! Мы все забыли.
Оля снова закивала, но уже более уверенно.
Анна Андреевна резво, опуская все значимые детали и существенные подробности, описала события романа. Дамы внимательно слушали, время от времени реагируя вздохами на неожиданный сюжетный поворот.
Анна Андреевна завершила рассказ словами:
– Вот здесь Пушкин и оставил своих героев...
– Так и закончил? – опешили дамы.
– Так и закончил, – подтвердила учительница.
Собираясь и роняя от возбуждения вещи, Марина и Оля клялись друг другу вечером прочесть «Онегина».
– Надо же, так накрутил! – толкаясь с подругой в коридорной тесноте, приговаривала Марина.
– Я такого совсем не ожидала! – вторила Оля.
Анна Андреевна закрыла дверь и гулко выдохнула. Завтра предстоит пересказывать «Войну и мир».
👍2
Ребята, простите, что потерялась: я в запаре. Буквально в мыле. Скоро буду. Не скучайте.
Когда я была ребенком, меня каждое лето возили на дачу к дедам. Бабушка не любила присутствия внуков в своих шестисоточных луково-кабачковых владениях, но пару-тройку каникулярных недель я там нагуливала. Разумеется, я была не единственным чадом, выпихнутым из душного города на грядки. Наша постоянная дачная компания состояла из четырех девочек: собственно, меня, Кати, которая на год младше, Лены, что на год старше, и совсем мелкой Алёны. Я бы не стала перечислять их имена (я даже помню фамилии), но повесть требует разграничить этих девиц.
Главной у нас была Лена. Во-первых, по возрасту, потому что в детстве год разницы - вещь внушительная и наделяющая полномочиями. Помимо того, Лена была неукротимым командиром: она всегда и всех старалась подчинить свой воле. Играли в ее игры, ходили, куда она ходит. К тому же Лена была врушкой (надо сказать, весьма убедительной, что говорит о хороших умственных способностях) и завистницей. Три качества успешного политика или начальника, на мой взгляд. Удивлюсь, если сейчас она не занимает какой-нибудь руководящий пост. Ну а уж домашним тираном она стала – зуб даю.
Катя – типичный ведомый тип: смотрела в рот Лене и во всем старалась ей подражать. В отличие от Лены была пуста, как дырявый самовар, но любила красоваться. Несмотря на то, что я слегка презирала ее за неумение читать в начальной школе, мы с ней относительно нормально общались, но только в те дни, когда Лены не было рядом. В остальных случаях Лена самодержавно раздавала подружкам роли – во что играть и кому рассказывать секреты.
Алена была младше меня года на три и включена в историю лишь для достоверности.
Так вот. Мне не нравилось подчиняться. Ни тогда, ни сейчас. В детской душе зрел нонконформист. Ко всему, я была не глупее Лены, а то и умнее, и ее ложь распознавала по запаху. Лена этого не прощала и раз за разом настраивала девочек против меня. Мне объявляли бойкот, я плакала, но, не умея долго обижаться, а тем более держать гордую фигуру, снова выходила за калитку – к подружкам.
Мать, видя мои переживания, пыталась помочь через обесценивание: мол, зачем эти побрякушки нужны, ну их совсем. Правда, вы много раз слышали эти слова? Они никак не помогают, потому что хоть разумом ты все понимаешь, но чувства первичны.
Итак, когда Лены не было, меня любили. Приходила Лена, и все, кроме меня, начинали ей поклоняться. Мне приходилось отвоевывать внимание: я всегда что-то сочиняла, какие-нибудь истории, или пересказывала прочитанные книжки. Нечто подобное происходило и в семье, где любовь нужно было покупать за хорошие оценки и послушание. В общем, я привыкла, что любовь имеет цену. И я платила. Но и плату не всегда принимали.
Помню, я сочинила забавный стишок про спящих игрушечных зверей. Рифма была, ритм. Ну, такой крепкий детский стишок. Однако когда я с гордостью рассказала его подружкам, они меня неожиданно обвинили в том, что я этот стишок украла. Короче, слова «плагиат» они еще не знали, но именно такой вердикт был вынесен самым страшным судом – детским. До сих пор помню свою растерянность и обиду.
Кстати, не только малышня обвиняла меня в плагиате. В десять лет я написала басню (ее даже напечатали в газете, она до сих пор хранится у меня), мама одноклассницы прочла ее и сказала: «Ребенок такое написать не может». С одной стороны, и похвала мне, с другой – ну опять же чертовски обидно: не оценили.
Я выросла, стала писателем. Теперь никто меня не обвиняет в плагиате, главным образом потому, что литературой никто не пользуется. Писать я от этого не перестану: не могу. Литература – моя жизнь. Пожалуй, единственное, что не дает мне сойти с ума в этой действительности.
Дача давно продана, деды на кладбище, девочки выросли, тоже куда-то провалились. И хотя сложно назвать дачное время счастливым, я благодарна, что оно было: это как школа жизни в миниатюре, такая настольная игра. Я запомнила психотипы моих подружек, и с тех пор отлично различаю завистливых, язвительных лен и пустых конвейерных красоток кать, а еще тех, кто отчаянно предлагает большую цену в обмен на чью-нибудь любовь.
Главной у нас была Лена. Во-первых, по возрасту, потому что в детстве год разницы - вещь внушительная и наделяющая полномочиями. Помимо того, Лена была неукротимым командиром: она всегда и всех старалась подчинить свой воле. Играли в ее игры, ходили, куда она ходит. К тому же Лена была врушкой (надо сказать, весьма убедительной, что говорит о хороших умственных способностях) и завистницей. Три качества успешного политика или начальника, на мой взгляд. Удивлюсь, если сейчас она не занимает какой-нибудь руководящий пост. Ну а уж домашним тираном она стала – зуб даю.
Катя – типичный ведомый тип: смотрела в рот Лене и во всем старалась ей подражать. В отличие от Лены была пуста, как дырявый самовар, но любила красоваться. Несмотря на то, что я слегка презирала ее за неумение читать в начальной школе, мы с ней относительно нормально общались, но только в те дни, когда Лены не было рядом. В остальных случаях Лена самодержавно раздавала подружкам роли – во что играть и кому рассказывать секреты.
Алена была младше меня года на три и включена в историю лишь для достоверности.
Так вот. Мне не нравилось подчиняться. Ни тогда, ни сейчас. В детской душе зрел нонконформист. Ко всему, я была не глупее Лены, а то и умнее, и ее ложь распознавала по запаху. Лена этого не прощала и раз за разом настраивала девочек против меня. Мне объявляли бойкот, я плакала, но, не умея долго обижаться, а тем более держать гордую фигуру, снова выходила за калитку – к подружкам.
Мать, видя мои переживания, пыталась помочь через обесценивание: мол, зачем эти побрякушки нужны, ну их совсем. Правда, вы много раз слышали эти слова? Они никак не помогают, потому что хоть разумом ты все понимаешь, но чувства первичны.
Итак, когда Лены не было, меня любили. Приходила Лена, и все, кроме меня, начинали ей поклоняться. Мне приходилось отвоевывать внимание: я всегда что-то сочиняла, какие-нибудь истории, или пересказывала прочитанные книжки. Нечто подобное происходило и в семье, где любовь нужно было покупать за хорошие оценки и послушание. В общем, я привыкла, что любовь имеет цену. И я платила. Но и плату не всегда принимали.
Помню, я сочинила забавный стишок про спящих игрушечных зверей. Рифма была, ритм. Ну, такой крепкий детский стишок. Однако когда я с гордостью рассказала его подружкам, они меня неожиданно обвинили в том, что я этот стишок украла. Короче, слова «плагиат» они еще не знали, но именно такой вердикт был вынесен самым страшным судом – детским. До сих пор помню свою растерянность и обиду.
Кстати, не только малышня обвиняла меня в плагиате. В десять лет я написала басню (ее даже напечатали в газете, она до сих пор хранится у меня), мама одноклассницы прочла ее и сказала: «Ребенок такое написать не может». С одной стороны, и похвала мне, с другой – ну опять же чертовски обидно: не оценили.
Я выросла, стала писателем. Теперь никто меня не обвиняет в плагиате, главным образом потому, что литературой никто не пользуется. Писать я от этого не перестану: не могу. Литература – моя жизнь. Пожалуй, единственное, что не дает мне сойти с ума в этой действительности.
Дача давно продана, деды на кладбище, девочки выросли, тоже куда-то провалились. И хотя сложно назвать дачное время счастливым, я благодарна, что оно было: это как школа жизни в миниатюре, такая настольная игра. Я запомнила психотипы моих подружек, и с тех пор отлично различаю завистливых, язвительных лен и пустых конвейерных красоток кать, а еще тех, кто отчаянно предлагает большую цену в обмен на чью-нибудь любовь.
👍1
Окончание. Начало выше.
Суть в том, что любовь не нужно выкупать или обменивать. Если в детстве у меня не было (или я его не знала) другого выхода, то теперь я это понимаю. Потому что, окружив себя чужими людьми, от одиночества не спасешься. Наоборот, в какой-то момент придет разочарование от того, что твоя стоимость в глазах окружающих окажется ничтожна.
Суть в том, что любовь не нужно выкупать или обменивать. Если в детстве у меня не было (или я его не знала) другого выхода, то теперь я это понимаю. Потому что, окружив себя чужими людьми, от одиночества не спасешься. Наоборот, в какой-то момент придет разочарование от того, что твоя стоимость в глазах окружающих окажется ничтожна.
👍1
"Новая литература" осмелилась опубликовать один из моих самых веселых рассказов, который прокатили другие за "излишний реализм". Вам понравится http://newlit.ru/~shcherbak/6137.html
newlit.ru
Новая Литература | Драндулет, Вэл Щербак
Вэл Щербак. Драндулет (рассказ)
Привет.
Нашла себя в топе самых читаемых авторов "Новой литературы". Спасибо, что вы со мной, депрессивной, уставшей, но все еще живой. Жму вашу руку. Берегите себя.
Нашла себя в топе самых читаемых авторов "Новой литературы". Спасибо, что вы со мной, депрессивной, уставшей, но все еще живой. Жму вашу руку. Берегите себя.
У меня узкий круг общения. Наверное, надо его расширять, но я не знаю как. Создать клуб чокнутых любителей литературы и кофейных кружек размером со среднее ведро? Или завсегдатаев сновидений о полуразрушенных лестницах? Может, сообщество борцов с пошлостью в виде глаз, залитым лазурью соцсетей? (Почему большинство социальных сетей выполнены в синем, кстати?).
Мне катастрофически, до крокодильей икоты, нужно расширять этот самый пресловутый круг. С другой стороны, я понимаю, что вы все разобрали воздух на части, вцепились в свой мякиш и сидите под одеялами, борясь с приливами экзистенциального ужаса, а под кроватью - Кафка.
Если вдруг вы ухватили какой-то смысл из прочитанного и хотите высокоинтеллектуального общения на любые из неприземленных тем, - стучитесь https://www.facebook.com/val.mellow
Мне катастрофически, до крокодильей икоты, нужно расширять этот самый пресловутый круг. С другой стороны, я понимаю, что вы все разобрали воздух на части, вцепились в свой мякиш и сидите под одеялами, борясь с приливами экзистенциального ужаса, а под кроватью - Кафка.
Если вдруг вы ухватили какой-то смысл из прочитанного и хотите высокоинтеллектуального общения на любые из неприземленных тем, - стучитесь https://www.facebook.com/val.mellow
Facebook
Log in or sign up to view
See posts, photos and more on Facebook.
Я хотела написать о людях, которых хочешь забыть, но не забываешь, однако это уже сделал Бродский.
Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером
подышать свежим воздухом, веющим с океана.
Закат догорал в партере китайским веером,
и туча клубилась, как крышка концертного фортепьяно.
Четверть века назад ты питала пристрастье к люля и к финикам,
рисовала тушью в блокноте, немножко пела,
развлекалась со мной, но потом сошлась с инженером-химиком
и, судя по письмам, чудовищно поглупела.
Теперь тебя видят в церквях в провинции и в метрополии
на панихидах по общим друзьям, идущих теперь сплошною
чередой; и я рад, что на свете есть расстоянья более
немыслимые, чем между тобой и мною.
Не пойми меня дурно. С твоим голосом, телом, именем
ничего уже больше не связано; никто их не уничтожил,
но забыть одну жизнь человеку нужна, как минимум,
еще одна жизнь. И я эту долю прожил.
Повезло и тебе: где еще, кроме разве что фотографии
ты пребудешь всегда без морщин, молода, весела, глумлива?
ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии.
Я курю в темноте и вдыхаю гнилье отлива.
Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером
подышать свежим воздухом, веющим с океана.
Закат догорал в партере китайским веером,
и туча клубилась, как крышка концертного фортепьяно.
Четверть века назад ты питала пристрастье к люля и к финикам,
рисовала тушью в блокноте, немножко пела,
развлекалась со мной, но потом сошлась с инженером-химиком
и, судя по письмам, чудовищно поглупела.
Теперь тебя видят в церквях в провинции и в метрополии
на панихидах по общим друзьям, идущих теперь сплошною
чередой; и я рад, что на свете есть расстоянья более
немыслимые, чем между тобой и мною.
Не пойми меня дурно. С твоим голосом, телом, именем
ничего уже больше не связано; никто их не уничтожил,
но забыть одну жизнь человеку нужна, как минимум,
еще одна жизнь. И я эту долю прожил.
Повезло и тебе: где еще, кроме разве что фотографии
ты пребудешь всегда без морщин, молода, весела, глумлива?
ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии.
Я курю в темноте и вдыхаю гнилье отлива.
👍1
У Бродского всегда есть ответы на все вопросы, даже когда их не задаешь.
Температурю. За окном стемнело. Выходила сегодня на полчаса и с удовольствием заметила, что с насморком по городу гулять приятнее: исчезли запахи раскисших мусорок и сгоревшего бензина. Еда тоже лишилась вкуса, и осень сделалась пресной. Я чувствительна к запахам, для меня ничем не пахнущий мир напоминает картинку, выцветшую под упрямым лучом.
Пробовала лечиться пивом - не помогает. Слопала шоколадку без аппетита - затошнило. Чертовски обидно, когда воскресенье проходит вот так - в окружении мятых одеял и нескольких кружек с недопитым чаем.
Температурю. За окном стемнело. Выходила сегодня на полчаса и с удовольствием заметила, что с насморком по городу гулять приятнее: исчезли запахи раскисших мусорок и сгоревшего бензина. Еда тоже лишилась вкуса, и осень сделалась пресной. Я чувствительна к запахам, для меня ничем не пахнущий мир напоминает картинку, выцветшую под упрямым лучом.
Пробовала лечиться пивом - не помогает. Слопала шоколадку без аппетита - затошнило. Чертовски обидно, когда воскресенье проходит вот так - в окружении мятых одеял и нескольких кружек с недопитым чаем.
😱1
Прогуливаемся с собакой. Заложенный нос ловит запах свежей хвойной смолы - такой ядреный новогодний аромат. Я не успеваю ни о чем подумать, как слышу приятный, полный звук ударяющихся друг о друга бутылок шампанского. Фонари перемигиваются в курчавости деревьев - теплый, гирляндовый свет. На секунду я погружаюсь в состояние предторжественного настроения, возникшего на пересечении чувств.
Картина развалилась, когда вместо елки я увидела на обочине наваленную кучу растерзанных кедровых лап; звук стекла издавали бутылки с пивом, которые тащил прохожий мужичок; и только фонари апельсиново проблескивали сквозь темную листву, но они больше не напоминали гирлянды.
Картина развалилась, когда вместо елки я увидела на обочине наваленную кучу растерзанных кедровых лап; звук стекла издавали бутылки с пивом, которые тащил прохожий мужичок; и только фонари апельсиново проблескивали сквозь темную листву, но они больше не напоминали гирлянды.
👍1
Про солнце русской прозы, самого западного писателя Ивана Сергеевича Тургенева.
Иван Тургенев оставил состояние возлюбленной Полине Виардо, за которой он следовал не один десяток лет. При этом дочери он завещал кукиш. Кстати, Виардо была замужем, и ее муж умер в один год с Тургеневым (Иван Сергеевич-то, наверное, мечтал, чтобы тот раньше скопытился, но...).
А еще у Тургенева был довольно писклявый голос (чего по его выразительным портретам не скажешь). В молодости он "прославился" поступком. Плыл на корабле, там случился пожар, и Иван Сереич так испугался, что потребовал спасти его первым, наряду с женщинами и детьми, потому что он "единственный сын у матери", и вообще, она заплатит много денег.
Тургенев поругался (почти до дуэли) с другом Левой Толстым и не разговаривал с ним 17 лет, пока Лев Николаич не предложил перемирие.
Достоевский завидовал высоким гонорарам Тургенева и желчно его поливал в письмах и произведениях. Тургенев в ответ огрызался, называя его "русским маркизом де Садом".
Иван Сергеич, будучи юным, влюбился во взрослую девушку, которая предпочла ему... его красавчика батьку. Так позже появилась повесть "Первая любовь".
Набоков всячески поносил Тургенева, называя его чуть ли не графоманом, признавая, однако, его талант литературного живописца. Но Набоков на всех катил бочку, кроме Чехова и Толстого, так что...
В любом случае, я люблю Тургенева, особенно "Дворянское гнездо".
Иван Тургенев оставил состояние возлюбленной Полине Виардо, за которой он следовал не один десяток лет. При этом дочери он завещал кукиш. Кстати, Виардо была замужем, и ее муж умер в один год с Тургеневым (Иван Сергеевич-то, наверное, мечтал, чтобы тот раньше скопытился, но...).
А еще у Тургенева был довольно писклявый голос (чего по его выразительным портретам не скажешь). В молодости он "прославился" поступком. Плыл на корабле, там случился пожар, и Иван Сереич так испугался, что потребовал спасти его первым, наряду с женщинами и детьми, потому что он "единственный сын у матери", и вообще, она заплатит много денег.
Тургенев поругался (почти до дуэли) с другом Левой Толстым и не разговаривал с ним 17 лет, пока Лев Николаич не предложил перемирие.
Достоевский завидовал высоким гонорарам Тургенева и желчно его поливал в письмах и произведениях. Тургенев в ответ огрызался, называя его "русским маркизом де Садом".
Иван Сергеич, будучи юным, влюбился во взрослую девушку, которая предпочла ему... его красавчика батьку. Так позже появилась повесть "Первая любовь".
Набоков всячески поносил Тургенева, называя его чуть ли не графоманом, признавая, однако, его талант литературного живописца. Но Набоков на всех катил бочку, кроме Чехова и Толстого, так что...
В любом случае, я люблю Тургенева, особенно "Дворянское гнездо".
👍1
Я понимаю, почему Лермонтов, Пушкин и прочие восприимчивые любили Кавказ. Он великолепен. Его хочется петь, рисовать и вспоминать пьяненьким.
Я в Грузии, и никогда до этого я не видела таких ошеломляющих горных пейзажей. Горы и правда могут быть розовыми и сиреневыми, и это не художественное преувеличение. Яркость цветов и близость неба помещают тебя то ли в мультфильм, то ли в компьютерную игру. А еще опьяняюще много воздуха, он прозрачный и какой-то мятный.
Я в Грузии, и никогда до этого я не видела таких ошеломляющих горных пейзажей. Горы и правда могут быть розовыми и сиреневыми, и это не художественное преувеличение. Яркость цветов и близость неба помещают тебя то ли в мультфильм, то ли в компьютерную игру. А еще опьяняюще много воздуха, он прозрачный и какой-то мятный.
👍2
Мы побывали в Грузии. И хотя почти половину времени заняла дорога, я все равно успела заглотить столько, сколько буду переваривать не одну неделю. Исполинские горы, у подножья которых кудрявыми стадами рассыпаются яркие пятна деревьев; дома Тбилиси, обглоданные веком - просевшие, оплетенные вьюнами, пахнущие сыростью, с подвальчиками, где посреди рабочего дня сидят люди и пьют красное вино; набережная Батуми - длинная парковая зона с множеством лавочек, питьевых фонтанчиков и просто фонтанов, свободная от навязчивых торговых павильонов.
Прокашляла весь отпуск, думала, что помру. Воображение сочиняло пневмонию, и чеховская тень дежурила по ночам у кровати, пока от тяжелого кашля я не могла заснуть. Поэтому я натерпелась страху, когда на обратном пути мы ночевали в горах.
До границы оставалось километров сорок, но уже темнело. Мы закатились на пологое брюхо одной из гор и решили остаться здесь на ночь. Погода накануне взбрыкнула: в Батуми пошел ливень, а здесь, в горах, дул сильный ветер. Мой друг Коля сказал, что переночует в палатке. Коля - оптимист, к тому же у него есть «чубакка» - теплый спальный мешок с ручками и ножками, в котором человек становится похож на неуклюжего полиэтиленового медведя. Парни разложили летнюю палатку, окосевшую от натиска ледяного ветра. В первобытной мгле, надломленной светом фонарика, сверкнула мохнатая спина. Собака улеглась по соседству с палаткой, видимо, решив ночевать с людьми на тот случай, если у них найдется кусок лишней колбасы. А может, ей просто было одиноко.
Коля залез в палатку, мы же с Пашкой натянули на себя спальные мешки и заснули. Через какое-то время меня разбудил страх смерти. Я поняла, что начала замерзать. Первым, видимо, остыл нос, потому что на лице я его не ощущала. Ноги, упакованные в мешок, тоже стремительно коченели. Я толкнула Пашку, и он включил мотор, чтобы заработала печь. Топлива было немного, поэтому кочегарить постоянно мы не могли. Это была ночь серийного обогрева. Тепло, кстати, после выключения мотора утекало так же быстро, как надежда избежать воспаления легких. Под утро, когда Павел проснулся, чтобы в очередной раз прогреть наши омертвелые кихкающие тела, он увидел на окнах искрящиеся новогодние узоры: снаружи поддал хороший минус. Колина палатка поседела. Сам полиэтиленовый медведь вскоре постучался к нам, и от стука проснулась собака. Она залаяла авансом, отрабатывая колбасу.
- У н-нее какая-то ш-шерсть волш-шеб-бная, - с явной завистью отстучал зубами Коля.
За горой апельсиново загорался рассвет, но тепла это не добавляло. Земля была покрыта инеем, словно пеной. Парни долго не решались выйти, чтобы собрать палатку. Помечтали о надувном домике. О горячем какао. О кемпере. О шерстяных носках наконец. Но ребятам все-таки пришлось вылезти наружу. Стуча зубами, они принялись упаковывать хрусткую ткань. Белая пыль летела во все стороны, как от старого паласа. Собака лежала на обметанной изморозью земле и невозмутимо грызла лапу.
Солнце не спешило показываться из-за горы. Его оранжевые лучи растекались по холодному небу, но на нас по-прежнему лежала тень. Мы выпили чаю, угостили собаку хлебом и колбасой, упаковались и, прислушиваясь к себе – не поднялась ли температура? Не усилился ли кашель? - поехали на светлую сторону. Волшебная собака долго бежала за машиной. Наверно, запоминала номер.
Прокашляла весь отпуск, думала, что помру. Воображение сочиняло пневмонию, и чеховская тень дежурила по ночам у кровати, пока от тяжелого кашля я не могла заснуть. Поэтому я натерпелась страху, когда на обратном пути мы ночевали в горах.
До границы оставалось километров сорок, но уже темнело. Мы закатились на пологое брюхо одной из гор и решили остаться здесь на ночь. Погода накануне взбрыкнула: в Батуми пошел ливень, а здесь, в горах, дул сильный ветер. Мой друг Коля сказал, что переночует в палатке. Коля - оптимист, к тому же у него есть «чубакка» - теплый спальный мешок с ручками и ножками, в котором человек становится похож на неуклюжего полиэтиленового медведя. Парни разложили летнюю палатку, окосевшую от натиска ледяного ветра. В первобытной мгле, надломленной светом фонарика, сверкнула мохнатая спина. Собака улеглась по соседству с палаткой, видимо, решив ночевать с людьми на тот случай, если у них найдется кусок лишней колбасы. А может, ей просто было одиноко.
Коля залез в палатку, мы же с Пашкой натянули на себя спальные мешки и заснули. Через какое-то время меня разбудил страх смерти. Я поняла, что начала замерзать. Первым, видимо, остыл нос, потому что на лице я его не ощущала. Ноги, упакованные в мешок, тоже стремительно коченели. Я толкнула Пашку, и он включил мотор, чтобы заработала печь. Топлива было немного, поэтому кочегарить постоянно мы не могли. Это была ночь серийного обогрева. Тепло, кстати, после выключения мотора утекало так же быстро, как надежда избежать воспаления легких. Под утро, когда Павел проснулся, чтобы в очередной раз прогреть наши омертвелые кихкающие тела, он увидел на окнах искрящиеся новогодние узоры: снаружи поддал хороший минус. Колина палатка поседела. Сам полиэтиленовый медведь вскоре постучался к нам, и от стука проснулась собака. Она залаяла авансом, отрабатывая колбасу.
- У н-нее какая-то ш-шерсть волш-шеб-бная, - с явной завистью отстучал зубами Коля.
За горой апельсиново загорался рассвет, но тепла это не добавляло. Земля была покрыта инеем, словно пеной. Парни долго не решались выйти, чтобы собрать палатку. Помечтали о надувном домике. О горячем какао. О кемпере. О шерстяных носках наконец. Но ребятам все-таки пришлось вылезти наружу. Стуча зубами, они принялись упаковывать хрусткую ткань. Белая пыль летела во все стороны, как от старого паласа. Собака лежала на обметанной изморозью земле и невозмутимо грызла лапу.
Солнце не спешило показываться из-за горы. Его оранжевые лучи растекались по холодному небу, но на нас по-прежнему лежала тень. Мы выпили чаю, угостили собаку хлебом и колбасой, упаковались и, прислушиваясь к себе – не поднялась ли температура? Не усилился ли кашель? - поехали на светлую сторону. Волшебная собака долго бежала за машиной. Наверно, запоминала номер.
🔥1