Декабрь, конечно, тот еще месяцок. Темный, холодный, гирлянды развесил, как это самое на заборе, и, значит, подмигивает. Пять часов вечера, а снаружи темно, как на складе картона. Морок. Складываю посуду в мойку и рассуждаю: декабрь — ну, положим; январь — январь еще противнее; февраль — тоже фрукт, мне в феврале от зимы так уже тошно, так тошно; вот бы до марта сразу перемотать.

Зато, думаю, такие вот сезоны недружелюбные, пожалуй, самое время побыть с собой, вспомнить о былом, попрощаться с ним, посмеяться над тем, что весело, поплакать о том, что — в крошево. Или наоборот.

Перезимуем как-нибудь. Держитесь. А тем, кто и так на юге, — вы форменные негодяи, вам от души завидую, везунчики вы фотосинтезирующие. Хотя в тепле душа может чересчур обмякнуть, а мне такое не нравится, я люблю тонус (успокоила себя).

Художнику всё равно чем рисовать. Писателю всё равно на чем писать. Фотографу всё равно чем снимать. Если им есть что сказать, они будут высказываться. Думала я, пока почти три года не провела в подвале, который месяц за месяцем убивал мое творчество. Оказалось, что без дневного света писать у меня получается только о чем-то конкретном, что образность связана с пространством, что свобода не только атрибут духовности, но и вполне определенная вещь — свобода от вечного холода, от всесезонной сырости, от мураканов, падающих на голову по ночам.

Метафорам нужно пространство, не закопанное в землю. Я тут взяла блокнот, посидела немного и написала восемьдесят раз слово «залупа». Возможно, во мне просто очухался концептуалист, но, вероятнее, это признак смятого дыхания.

Я давно уже ищу новый дом, но хороший оказалось найти гораздо сложнее, чем я предполагала. А переезжать абы куда из отчаяния — дудки. Я такого горбатого слепила после развода, но тогда и правда деваться было некуда, и вот теперь я в подвале — всё ещё здесь.

О гарантиях в таких делах, как психотерапия и образование. За этот пост благодарю твиттерских хейтеров, которые наследили под твитом о моей злости на требования клиента или студента дать гарантии и обозначить сроки его прогресса.

Для начала скажу, что на вопросы я отвечаю охотно. Я объясняю, как работает терапия или как устроены занятия по риторике и литературе. Но если от меня требуют сделать хорошо за такой-то срок, я прощаюсь. Терапия или процесс обучения — это не доставка товара, не установка унитаза, не починка стула (за эти выпуклые примеры тоже отдельная благодарность хулителям). Мозг меняется постепенно. Развитие происходит медленно, с остановками и даже откатами. У каждого по-разному. Кто-то вкладывается больше, кто-то меньше, кто-то вообще прогуливает или не выполняет рекомендаций, но результата (честное слово, и такое бывает) ожидает все равно.

Для речи, для психики нужна глубина. Ни то ни другое не улучшается парой упражнений. Красота речи — это не техника, а внутренняя культура. Устойчивая психика — не набор аффирмаций, а способность встречаться с реальностью.

Однажды, до всякой еще психологии и риторики, когда я репетировала школьников, ко мне привели пятиклассника, дабы улучшить его успеваемость по русскому языку. Блондин с очаровательными голубыми глазами, этот покладистый около своей бабушки внук во время наших занятий пел. Натурально, он приходил после школы, усаживался за стол и говорил: «Я хочу вам спеть!» — и пел, щенок. Он пел долго, пропевал половину занятия, потом уходил — довольный, розовый. На мои увещевания не реагировал. Наверное, надо было сразу рассказать бабушке о вокальных подвигах внука, но у меня тогда же был ученик, не приступавший к занятию прежде, чем поделится своими новостями. При этом он действительно стал лучше учиться, вырулил с «двойки» на «четверку» за пару лет. У нас были отличные отношения.

А вот музыкального внука бабушка после нескольких занятий забрала, проворчав, что он стал получать «двойки» за домашнее. Видимо, то самое, которые я не делала за него, пока он пел.

В риторике, например, я точно могу сказать, что при чтении определенных книг, выполнении заданий и соблюдении расписания человеку уже через несколько месяцев станет легче выражать мысли, концентрировать внимание, общаться, рождать идеи даже. Но это всё равно не гарантия. Так же, как после нескольких терапевтических сессий уменьшается тревога. Но и тут нет гарантий. У КПТ, например, есть протокол, но и он, как любой медицинский протокол, не является гарантией результата. Жизнь сложнее протоколов.

В общем, если кто-то требует от специалиста, работающего с психикой (обучение речи — это тоже работа с психикой), профессионального результата в гарантированный срок, это означает лишь желание переложить на него всю ответственности за личностное развитие. Крайне важно отношение человека к собственной работе: взрослый, даже очень тревожный, готов участвовать, экспериментировать, пробовать техники, делать домашнее. А требование: «Скажи срок, когда я стану лучше», — инфантильный способ избежать ответственности.

Перед Новым годом, как и перед днем рождения, задумываешься (или избегаешь задумываться) над самым важным в жизни.

Раньше мне казалось, что самое важное — это исполнение желания. Вот сбудется мечта, и я стану счастливой. Но когда желаемое осуществлялось, счастье было коротким, если вообще было. Потому что, как сокрушался князь Мышкин, не про то вы говорите, не про то.

Вспоминаются мне и слова одного психотерапевта, сказавшего в ответ на мою историю о расползающемся браке так: «Жалко, конечно. Есть рядом человек, а встретиться не получается». Я тогда подумала: «Что за ерунда? Не хочу я с ним встречаться, я развестись хочу». И только теперь, спустя несколько лет, поняла настоящий смысл тех слов. Он был не в том, что надо сохранить брак, а в том, что человек рядом — это ценность. И горе, когда она не осознается.

Я вовсе не считаю, что нужно иметь хоть кого, лишь бы был. Я просто полагаю, что ближний достоин быть увиденным так же, как и я. Раньше я думала, что меня не видят, а сама при этом была слепа как крот.

Празднование Нового года — это прежде всего обряд очищения. За год мы будто бы зарастаем грязью бытия, и конец года — отличный способ избавиться от скверны. Кстати, в фильме «Ирония судьбы» это показано буквально. Помните? «Каждый год, 31-го декабря, мы с друзьями ходим в баню. Ну, моемся мы!» — лепечет пьяный герой, оправдывая свое внезапное появление в зазеркалье ленинградской реальности. На самом деле эта история о перерождении. Каждый год, 31-го декабря, мы как бы умираем и рождаемся вновь.

Ощущение нечистоты бывает и в отношениях, и тогда из них хочется убежать. И чем дольше отношения, тем больше в них копится «грязного» — обид, разочарований, злости, вины и проч. Того, что охота просто выбросить, но выбрасывать приходится вместе с человеком и отчасти — с собой. И тогда я вновь возвращаюсь к словам психотерапевта, смысл которых теперь звучит для меня так: «Побег ничего не меняет».

Наверное, еще не время для новогодних пожеланий, но я всё же пожелаю нам не убегать друг от друга, а наоборот, двигаться навстречу. Это непросто, злиться сильно легче, чем прощаться, но всё же ничего в жизни не имеет большей ценности, чем близость с другими людьми. Не с каждым возможно встретиться, это правда. Но иногда дело всё же в нас самих.

Я обнимаю каждого и благодарю за то, что вы меня читаете. Всё обязательно будет хорошо, чтобы стать ещё лучше.

Дорогие мои, поздравляю вас с Новым годом!

Красивых вам грёз, ярких снов, но счастливее всего чтобы — реальность.

Будет в 2026 году по-всякому, но точно будет интересно. Потому что мы живы и мы вместе.

❤️🎄

Стало сложно оставаться хорошим человеком. Раньше можно было слыть приличным, имея правильную идеологическую координату: поддерживаешь или не поддерживаешь войну, Украину, Путина и проч. Нынче эмблема поистёрлась. Теперь понятно, что какой позиции ни придерживайся, за какие ценности ни стой — всё одно: кто-то будет справедливее, прогрессивнее, жертвеннее. Причем в сравнении не с живыми людьми, а с неким идеальным состоянием — ощущением от мира то ли не случившегося прошлого, то ли приснившегося будущего, где все счастливы. Моральная правота больше не гарантирует безопасности.

В действительности борьба всех со всеми — проявление накопившейся в чудовищных количествах агрессии от недовольства жизнью. Кризис во всей красе — старое рассыпалось, новое надо строить, но как будто бы нечем. Те, у кого все деньги, занимаются старым добрым разрушением, потому что умеют созидать только так.

Я скажу, но вы едва ли мне поверите: это воплощается наша общая фантазия о разрушении мира.

На личностном уровне это звучало бы так: горит сарай, гори и хата! Коллективное бессознательное хоть и не является отражением бессознательного индивидуального, но проистекает из его содержания. То есть мы сами формируем фантазию разрушения. И очень бы не хотелось, чтобы мы ее воплотили.

Я понимаю, насколько неприятной и даже отталкивающей может быть эта мысль, однако каждый из нас формирует реальность, в том числе общую. Ничего в человеческой среде не рождается вне нашей психики, и всё, что нас окружает, когда-то было чьей-то фантазией.

Отказ участвовать в обслуживании разрушительной коллективной фантазии ведет к неврозам. Именно поэтому люди, не примыкающие к толпе, страдают душевно.

На мой взгляд, оставаться человечным — путь к освобождению от этой игры без катастрофических потерь, потому что тогда есть шанс на создание иной — созидательной — фантазии, основанной прежде всего на любви и вере в людей.

Что значит человечность? Это отказ от липких этикеток, на которых достойная чести рука вывела: «Хорошо» и «Плохо». Это отказ от подражательства и пресмыкательства. Это связь, а не разъединение. Это, короче говоря, всё та же любовь — единственное, что по-настоящему придает жизни смысл.

Я допёрла, что три чеховских сестры — это наши "Зачарованные": они тоже образуют триаду, единство. Девушки не существуют по отдельности. Отсюда в том числе трагедия финала: сёстры вынуждены расстаться, а значит, нарушить экзистенциальную связь.

И как всякая женская триада в мифологии, сёстры Прозоровы обладают силой, лишающей мужчин воли (оттого даже родной брат их побаивается) и превращающей жизнь в иллюзию, в сон. Место, где они живут, тоже зачаровано: их дом не ветшает и не горит в пожаре.

Копаю далее.

Хозяин (рассказ)

Пока меня засыпает снегом, от которого все почему-то сходят с ума, будто в январе это какая-то невидаль, расскажу о драме в моем доме. Точнее, в доме, где я снимаю подвальчик.

Хозяева живут на верхнем этаже. Это молодая иранская пара. Когда я заезжала сюда почти три года назад, у них только-только родился ребёнок.

В бытовых делах чаще всего я имела дело с отцом молодого семейства. На мои тесным рядком составленные проблемы только что заселившейся жилички он был довольно отзывчив, правда, недолго. Вскоре нервным от родительской усталости тоном он развернул меня ко второму арендодателю — своей тёще по имени Нарцисс. Тёща с тестем живут неподалёку, и, как я поняла, именно они купили этот дом — для дочери, чтобы она могла в нем процветать и растить детей. Что поделаешь — пусть вместе с супругом, раз он для того поставлен.

И если с молодым хозяином, который, впрочем, с самого начала проявлялся не хлопотливо-покровительственно, а как-то стыдливо-приживальчески, я всё же могла о чем-то договориться, то с тёщей — едва ли. Самоуверенная с виду, всегда с покрытой головой, всегда приветливая, она оказалась столь же глупой, сколь и расчетливой. Например, пыталась заставить меня стирать белье в допотопной машинке, потому что шерсть моей собаки непременно вызовет у младенца аллергию. А жалобы на плесень, которая через вентиляцию сеется по всему дому, пропустила мимо ушей. Любой ремонт в подвале, даже связанный с благополучием «верха», делала руками родственников — мужа, сына и брата. Те приходили с липкой лентой и спичками, и это отнюдь не иронический штрих.

Было абсолютно ясно, кто истинный властитель домохозяйства. Не дочь с глазами оленя, испуганно смотрящими на вещи, которые ее почему-то окружают; не дочкин муж, отводящий взгляд от всего, что имеет глаза. Домоуправительница, царица, матерь и начало всего была, конечно, Нарцисс.

«Эге, — думала я не единожды. — Наступит день, ты и дочь проглотишь, и внучку».

И вот прошло, как у Чехова, три года. Я стала замечать, что молодое семейство всё реже бывает дома или не ночует вовсе.

Покинутость одинаково влияет и на людей, и на дома. Во внешнем виде покинутого появляется растерянность, которая заметна многим, но не все понимают, какой за этой рассеянностью на самом деле переполох, какое смятение. Тёмные окна второго этажа, оставленные в общем коридоре вещи, почта, подолгу не разобранной валяющаяся на полу, сделали наполовину покинутый дом полностью изменившимся.

А хозяин, чей забитый характер и раньше сочетался с запущенностью во внешности, посерел и стал точно разбавленный — словно в него кто-то лил воду и налил ее столько, что вкус, цвет и даже человеческий облик его приобрели условность. Я догадалась, что семья постепенно перебиралась и наконец перебралась в родительский дом, под надзор недреманного материнства.

Недавно жителям «верха» пришла почта, за которой позже заехал тесть. После его отъезда под дверью осталось лежать одно-единственное письмо — на имя молодого хозяина дома.

Я в четвертый раз перечитала роман Бориса Пастернака "Доктор Живаго", и теперь мне кажется, что раньше я не читала его вовсе.

Это на самом деле гениальный роман — роман-стихотворение, роман-песнопение, роман-сказка, роман-чудо. Не возьмусь в посте, даже набегом, описывать находки, которые, будь я более умна и внимательна, обнаружила бы в тексте сильно раньше.

Об одном скажу — о стихах. Теперь мне совершенно ясно: поэтическую тетрадку Юрия Живаго, вынесенную за пределы основных глав, надо читать прежде всего. А потом наблюдать, как стихи прорастают в романе. Это необычайно завораживает.

Как же меня в этот раз обдало жаром от скрещенья плача Лары над гробом Юрия Живаго и стихотворения "Август", в котором Юрий предрекает собственную смерть. Где не тронутый распадом голос поэта обращается к любившей его до беспамятства женщине, соединяя ее с самой жизнью, со словом, в котором явлен образ мира, с тем, что создает и воскрешает — с поэзией.

Вся речь Пастернака поэтична. Роман зарифмован как стихотворение. Он свободный, текучий и одновременно четко структурированный, окантованный. При этом совершенно чужд модернистской механики, скажем, Набокова — ловкой, но временами перегруженной смыслами и оттого кажущейся напыщенной. "Доктор Живаго", хоть и может первыми главами сбить с толку, постепенно распеваясь, начинает звучать тем самым бежавшим распада голосом гениального творца. Густота идей и смыслов романа Пастернака — это не ловкачество разыгравшегося экспериментатора, а образец того, как искусство творит жизнь. А жизнь — это красиво и это сложно.

Я больше не боюсь смерти. Смерти, с которой мне много раз приходилось встречаться в моем несчастливом прошлом.

Она перестала пугать меня в тот момент, когда едва прорезавшаяся, как молочный лист, возможность сопереживать миру, любить его подарила мне ощущение связанности со всем живым.

Я написала: "В тот момент..." Это неправильно. Это был не момент, а долгое путешествие внутрь себя, а потом — наружу. Но этот путь я не прошла бы в одиночку. Мне посчастливилось встретить добрых, умных людей, разглядевших в моей забетонированной болью душе что-то светлое. Что-то, что раньше проявлялось только в моих текстах, но под взглядом другого тут же, нахохлившись, пряталось.

Способность чувствовать любовь, а через нее — связь со всем живым, избавила меня от страха смерти. Конечно, я очень хочу жить и не хочу умирать, но я больше не думаю о смерти, как о конце всего.

Как говорил Пастернак словами Юрия Живаго: "Все время одна и та же необъятно тождественная жизнь наполняет вселенную и ежечасно обновляется в неисчислимых сочетаниях и превращениях. Вот вы опасаетесь, воскреснете ли вы, а вы уже воскресли, когда родились, и этого не заметили".

По-моему, он утешающе, обезоруживающе прав.

Друзья, я написала большую статью о влиянии ИИ на речь и мышление. Полностью она тут, а здесь я публикую кусочек:

Эрозия речевой культуры

Человеческий мозг собран так, чтобы впитывать речь со всеми ее нюансами и неосознанно подражать ей. Чем грамотнее и богаче речь окружающих, тем более яркой будет наша собственная. Теперь мы учимся говорить и у нейросети, поскольку она имитирует речь. Однако эффект, который генерированный текст оказывает на человеческий язык, я бы назвала эрозией речевой культуры. Даже при условии, что нейросеть технически грамотнее среднего пользователя.

Грамотность в широком смысле это не только правильное произношение или написание слов и стоящие на местах знаки препинания. Говорить грамотно — значит чувствовать стиль, использовать нетривиальную лексику, уметь играть с языком, обращать внимание на интонацию, ритм и проч. Этого искусственный интеллект не умеет. Помимо того, что робот иногда выдумывает несуществующие слова или нарушает их сочетание, он использует большое количество речевых штампов. Всё это проникает в нашу голову. Ученые уже фиксируют, что люди сильно чаще стали использовать лексику, которую предпочитает генерировать машина. То же относится и к самой структуре текста: если нейросеть предпочитает выдавать ответы в определенном формате, люди неосознанно будут мыслить и говорить теми же конструкциями.

Даже когда нейросеть расставляет запятые грамотнее своего пользователя, ее семантическая убогость, логическая кривизна и шаблонность все равно влияют на наше чувство языка. Но самое важное то, что мы описываем мир и себя в нем словами. То, что не названо, не существует. Скудный словарь — скучная жизнь.

Читайте статью и пишите в комментах, чувствуете ли вы влияние говорящих роботов на вашу голову.

Вчера пришла весть о смерти солиста группы Shortparis Николая Комягина, и у меня не нашлось слов, чтобы выразить свои чувства.

А прошедшей ночью мне казалось, что музыкант стоит в комнате и смотрит на меня — и от его пронизывающего, но в то же время настороженного взгляда я не могу ни толком заснуть, ни окончательно проснуться.

Творчество Shortparis — гипноз. Николай — гипнотизер.

Я редко слушала их музыку, ведь она немедленно вторгалась в душу и устраивала там экзистенциальный хаос. В голосе Николая выли ветры, бушевали грозы, и одновременно в нем было столько сострадания и молитвы, что мое «я больше не могу» превращалось в «я не могу без этого жить».

Вслед за Николаем мы искали Бога и кричали, когда не находили. Но сам поиск был надеждой. Я поняла это ночью: пока живут такие люди, как Николай, мир наполнен. Не обязательно пристально следить за ними — они просто есть, от них исходит сияние, и от этого правильно.

До встречи, Коля.

После праздника святого,
После хора площадного
В серый горемычный будень
Из мощей готовят студень.

Горловым от крика хрипом
Ангелы читают книгу,
А один монах немой
Мочит рот святой водой,
На которой в серый будень
На плите вскипает студень.

Дети выкопали ямку,
Мать хлебает валерьянку,
А отец — мрачнее туч —
В скважину пихает ключ.
На заставленном столе
Праздник киснет в хрустале.

Обняла тебя за плечи
Крепко-крепко, искалечив.
Искалеченный народ
В скорбной зависти бредет.

Бредит сонная луна,
Бредит белая стена,
Бредит бабушкин портрет,
Бредит сталинский привет.
Бредит поезд под откос,
Бредит шум восьми полос,
Бредит ритм сердечный,
Бредит вера в вечность.

Сегодня на прогулке с собакой я встретила пожилую женщину — тоже с собакой. В ее английском произношении я услышала знакомый акцент и перешла на русский. Обрадованная женщина, освободившись от бремени неродной речи, стала рассказывать мне, как несколько месяцев назад у нее на руках умер ее старый пёс, и она тут же завела щенка, потому что ей тяжело без собаки.

"Я еще одну заведу, чтобы Чичи не была одна", — добавила женщина.

Я слушала ее с сочувствием до тех пор, пока мы говорили о собаках: как они живут и умирают, прямо как люди, и как больно с ними прощаться — прямо, как с людьми.

Потом женщина спросила, где я живу. Я ответила, что пока живу здесь, но скоро переезжаю в другой район.

"Там же много поляков и украинцев. Справитесь вы там?"

Признаюсь, я не поняла вопроса. Пожала плечами. А она пустилась рассказывать о том, как однажды некий гражданин пытался заставить ее снять георгиевскую ленточку с машины и даже угрожал проколоть шину. "Да, говорю, я русская, я с россиянами, а тут вам не Украина!"

Мы потолклись еще немного, и она ушла. А я осталась.

Я смотрела поверх реального мира, где моя собака застревала в весенней распутице, в то место, откуда разговаривала сейчас со мной эта женщина. И я поняла, что там ей очень одиноко, страшно и больно. Она взяла меня в политические союзники потому, что я посочувствовала ее потере, а значит, решила она, я своя.

У человеческого страдания — неважно, на чьей стороне человек — один язык. Время уходит у всех, мы все теряем любимых, боимся смерти, спорим с возрастом, оплакиваем несбывшееся и надеемся на то, что станет лучше. Верим во что-то мудрое, доброе и светлое, которое непременно победит, которое успокоит боль.

Так и будет, когда каждый из нас отважится сказать себе, что за ненавистью на самом деле скрывается огромное, непостижимое, непрожитое горе. Которое можно прожить, но обязательно вместе. А для этого придется посмотреть на того, кто рядом, и увидеть не флаги, языки или идеи, а живую жизнь, скорбящую и желающую только одного — любви.

Когда моя бабушка родила своего первого ребенка, она назвала его Олегом. Родственники потешались, мол, какое отчество смешное будет у его детей — Олеговичи! Бабушка в ответ хохотала, глядя на новорожденного: ей казалась абсурдной мысль, что этот младенец, этот только что Олег, однажды вырастет и заведет собственных детей. Ерунда какая!

Историю эту она часто рассказывала на семейных праздниках. Но вот и бабушка умерла, и сын ее, мой дядя Олег, умер, и один из его сыновей уже на том свете. А у второго Олеговича взрослые дети.

Я вспомнила об этой истории и поняла, насколько мы не ожидаем жизни. В молодости жизнь бесконечна, она обещает чудеса, сулит особенное счастье. Мы с одинаковой силой ждем радостей и боимся горестей, потому что они, как нам кажется, останутся неизменными — как младенец Олег.

Но жизнь — это непрерывный ход и череда превращений. Именно этим она прекрасна — своим движением. Однако мы не замечаем ежедневных изменений, как не можем наблюдать распускание листьев на деревьях. Просто сегодня лес стоит голый, а на завтра уже опушился.

Ожидание постоянства — ошибка. Попытка контролировать изменения — тщета. Конечно, планы важны, но еще важнее, на мой взгляд, принятие того, что всё случится совершенно иначе. Как говорится в одном хорошем пожелании: пусть всё будет так, как ты хочешь, и именно так, как ты себе это представляешь.

Но обычно совпадает только цвет обоев в гостиной. Да и то не всегда:)

Друзья, я пока не пишу: вымоталась из-за переезда. Не теряйте. Я тутоньки, но в лежку.

Можете написать что-нибудь бодрое.

Читаю «Тихий Дон» — роман, написанный одним из самых художественно ядрёных слогов русской литературы, и думаю о том, как резко порой меняется жизнь. Вот тебя ничего, кроме обыденно идущих, как сказуемое за подлежащим, дней не волновало, и вдруг — война. И личные беды никуда не деваются при этом, как принято думать, просто война высасывает человеческие соки и разуверяет в будущем, в самом его существовании.

Человек не живет без веры. Веры всеохватной, а не только религиозной. Ребенок верит в то, что вырастет; девушка — в счастливое замужество; мать — в своё дитя; учёный — в открытие; старик — в тихий уход. Война ужасна тем, что обступает со всех сторон, преграждая веру в завтрашний день.

И это не какие-то там отдельные нелюди войны затевают и на них воюют. Мы все — и война и мир. Каждый из нас слит и с тем и с другим, и от наших слов и действий зависит, будет ли жива вера.

Злое порождает только злое. А любовь залечивает раны даже самой изувеченной эпохи.

Лунная миссия напомнила мне о Юрии Гагарине. И о том, каким, должно быть, необъятным одиночеством расплатился он за свой подвиг. Гагарин первым из всех людей увидел Землю извне. Какое это потрясение, я не могу представить. Но следующим потрясением было то, что он выжил и со своим исключительным Знанием вернулся назад.

Что он чувствовал? Мог ли он хотя бы жене высказать, что с ним произошло и кто он теперь? Убеждена, что не мог. Для описания немыслимого не существует языка.

Экзистенциальный опыт замкнут на себя. В каком-то смысле каждый из нас — Юрий Гагарин, потому что всякий человек, живя жизнь, чувственно проживает ее неповторимо. Мы придумали абстракцию для изображения ощущений, но слово, даже самое верное, — лишь идея сути. А сильные личностные потрясения рождают и вовсе невыразимое, и мы остаемся с этим совершенно одни. Можно разделять чувства с другим до тех пор, пока для этого есть слова. Но как разделить то, что не имеет названия?

В этом сложность кризиса. Он подобен любому другому, но одновременно ни на что не похож и не умещается в душу. Так каково же тогда сиротство избранного?

Семь лет Гагарин — от полета до дня своей гибели — был самым одиноким человеком на Земле. И я не могу даже вообразить его тоски.

На предыдущий пост я получила аж три отклика от людей, посчитавших мой текст сгенерированным. И, надо признать, меня это задело. Задело не потому, что меня разоблачили, а потому, что моя жизнь — это литература. Я с трех лет (по крайней мере, оттуда мои первые творческие воспоминания) складываю слова, сочиняю истории. Я уже рассказывала, как в детстве кололась об обвинения в том, что пересказываю телевизор или что за меня придумывают взрослые. А на сайте одного литературного журнала однажды прозвучало, что я на самом деле мужчина, ведь женщины так писать не могут.

Теперь вот за меня якобы пишет робот…

В твиттере или телеге мои посты — короткие и в основном публицистические вещички, но есть еще рассказы, они тут тоже лежат, но в основном — на «Патреоне» или литературных сайтах. И когда я пишу, я тружусь: я ношу, размышляю, подбираю слова; я просыпаюсь по ночам, и моя голова ощупывает образы, как вещи. Я слагаю метафоры, и прежде чем записать их, я свечу на них фонарем чувств и наблюдаю: плоско или рельефно, правда или халтура. В общем, весь мир для меня — текст. Не в постмодернистском смысле, а в самом прямом: я пишу, значит, я живу.

В общем, что я могу сказать тем комментаторам? Человек судит по себе, и для тех, кто не умел формулировать ни единой мысли и теперь спасается чатом-жпт, любой складный текст выглядит подозрительно. Как у Филатова: «Всяк другого мнит уродом, несмотря, что сам урод…»

Особенно когда дело касается завернутой в слоёное философии. Люди разучились (а многие и не умели) размышлять; люди разучились (или никогда не умели) принимать решения самостоятельно; люди разучились (или никогда не умели) читать фразу, длиннее подписи к снимку или видеоролику.

Эстетика и этика невозможны без погружения в глубину. Изящная мысль, уверенная речь — это не внешний атрибут, а внутренняя потребность. Люди, придумавшие новый способ обесценить оригинальную мысль, называв ее нейрослопом, — просто невежественны.

Я вспоминаю чеховского Ипполита Ипполитыча, учителя истории и географии, который всегда говорил то, что и так известно: «Волга впадает в Каспийское море... Лошади кушают овес и сено...»

Мне кажется, некоторые люди не умеют думать. Они просто повторяют то, что повторяют другие. В этом смысле они мало чем отличаются от генератора текстов.

Раньше я думала, что количество километров между родиной и новой страной, где угнездился человек, ничего не может о нем сообщить. Но, прожив в Канаде с вершком шесть лет и достаточно углубившись за это время в исследование бессознательного, с убеждением могу сказать: расстояние красноречиво.

Иногда банан — банан. Иногда океан — океан. Но чаще всего длина пути и препятствие в виде этого океана пропорциональны неосознанному стремлению эмигранта умчаться от чего-то ужасного. Ужасного настолько, что обетованной землей может стать Канада, Австралия или даже остров посредине глобуса — лишь бы подальше от родной земли. Выбор, с одной стороны, зависит от обстоятельств (например, наличия знакомых, рабочей визы и проч.), с другой — никогда не бывает обусловлен только ими.

В постах вроде этого я не могу разъяснить, откуда берутся мои выводы, могущие показаться кому-то из вас абсурдными. Однако, поверьте: то, что я скажу ниже, не просто писательские фантазии, а имеющие под собой научную базу вещи. Но вначале я должна предъявить символ.

Коротко замечу, что символ есть основа познаваемого сущего, ибо мыслим мы в поле символического, а значит, и мир постигаем через символ. (Самонадеянно представляю, как мои литературные студенты сейчас вспомнили что-то из наших занятий и обрадовались этому.) У слова «символ» бездна определений, я приведу демокритовское: символ — это слово, где в свернутом виде заключены свойства вещи.

Так вот на символическом уровне родина — это материнская фигура (та самая Родина-мать). А мать не только та, кто пестует, но и та, кто способен на убийство собственного дитя — умерщвляющая мать. (Если полистаете книжки — от мифов до классики, то радостно обнаружите там оба этих типа.) Если мать добрая, она родина, в которой хочется жить, а если жестокая, от нее нужно бежать — и чем дальше, разумеется, тем лучше. Помню одного клиента, который, прожив двадцать лет в Америке, мечтал переселиться на космическую орбиту.

Речь, безусловно, не о реальной матери, а о матери символической. Той, которую мы мыслим, а точнее, ощущаем внутри себя и этим выносим наружу. Ибо во внешнем мире для нас не существует ничего, что не было бы одновременно нами.

Замечу напоследок, что именно в этой символической связке «мать — родина» и припрятана основная причина сложности обретения друзей за границей. В особенности для тех, кто, оттолкнув пространство, встретился с временем — с годами беспробудного одиночества, убаюкиваемого вопросом: «Зачем же я уехал?»

Коротко о природе желания (и потребности)

Попытки некоторой части аудитории втянуть меня в социальную игру, которую я бы назвала «Смещение фокуса на пустоту», взъерошили охоту поразмыслить о природе желания и потребности.

Начну с потребности. Потребность — это необходимость. Мы нуждаемся в воздухе, пище, сне, безопасности, общении и проч. Какие-то потребности вроде воздуха нельзя игнорировать дольше нескольких минут, другие, например, в любви, можно отрицать годами. Так или иначе потребность связана с самой экзистенцией: она рождается внутри человека. А пренебрежение ею способно привести к смерти.

Желание же — вещь (почти всегда) внешне обусловленная*. Оно символично и является производным от мнения другого. Это прекрасно демонстрируется трендами. Нам говорят, чтó покупать, чтобы быть молодыми и успешными, чтобы производить впечатление. Нам указывают на стандарт, заявляя, что мы должны захотеть стесать с себя личность в угоду модному трафарету. И мы, действительно, начинаем хотеть именно такую внешность, именно такую еду, именно такую машину и проч. То есть желание, в отличие от потребности, обусловлено не недостатком чего-то жизненно важного и ценного; желание появляется, когда есть другой, которого мы по какой-то причине считаем значимым. Я желаю того, на что тычут пальцем. Но выходит новый айфон, и желание перемещается на него, а старый превращается в пустоту, в ничто.

Наши желания есть следствие символической общественной игры, ведь, согласитесь, деньги — просто бумага, одежда — просто тряпки. Они не нужны нам в отсутствии другого. Еще раз: нет моего желания без другого.

Вспоминается момент из фильма Антониони «Фотоувеличение», где на рок-концерте фанаты вожделеют гриф разбитой гитары. Главный герой хватает его и, выбежав с ним на улицу, тут же выбрасывает. Ни ему, ни прохожим этот обломок музыкального инструмента абсолютно не интересен, ведь он больше не объект желания другого — в данном случае заряженной толпы.

Удовлетворенная потребность сохраняет жизнь. Удовлетворенное желание нередко разочаровывает.

Но желание еще и про видимость. Ребенок кричит, требуя купить ему игрушку, не потому что она ему нужна, а потому, что он хочет быть видимым для мамы. Иными словами, он хочет, чтобы мама, купив эту игрушку, доказала ему, что он существует.

Осуществляя свои желания, мы пытаемся доказать себе, что существуем. Чаще всего мы делаем это в рамках общественной игры, где существует договор о том, что, скажу грубо, иметь накачанное тело — красиво, а не иметь — значит оказаться за пределами взаимоотношений с миром, то есть в каком-то смысле не быть вообще. Это абсурд, если вдуматься, но порождающий желание абсурд.

В общем, известное выражение «Бойтесь своих желаний» я бы произнесла так: «Бойтесь своих желаний: скорее всего на них вам указали другие».

* Я сделала в скобках ремарку, которую сразу хочу пояснить. Далее я пишу о желании как о чем-то, что рождено другим, однако важно сохранить зазор между утверждением, что все желания навязаны, и тем, что часть из них — способ искать постоянно недостающий кусочек собственного счастья. Например, желание творить — одно из таких.