Вообще не представляла, что мой спокойный по тону и добрый по смыслу текст про радость бытия вызовет столько ненависти в твиттере. Я хорошо знаю, как много в мире, особенно нынешнем, людей несчастливых. Но еще я знаю, что кто-то хочет жить иначе, а кто-то лелеет свои злоключения. Впрочем, получать наслаждение от страданий можно тогда, когда источником бед является другой. Сам страдающий при этом не развивается, постоянно разыскивая того, кто его накажет. Так — через страдание — он торгует право на бездеятельность.

Иногда истязателем для страдающего оказывается довольный жизнью человек, ведь он не страдает, а значит, не имеет права жить. Мало того, в мире, где всё должно страдать, присутствие такого человека оскорбительно.

Вот и на меня смурные глупцы намотали своих фантазий — я диву далась. Некоторые даже не поленились искать меня в базе канадских психологов и, не найдя, на то указали. На мое объяснение, что я не работаю как местный терапевт, а значит, мне не нужна лицензия, стали издевательски спрашивать, плачу ли я налоги.

Что получается: я написала текст о том, как достигла своей цели — переехать в Канаду и укрепиться в ней, а в ответ получила ненависть, замаскированную под поиск справедливости. Ведь не может же Валя из Братска жить в Канаде просто так. Ее же муж привез. А, муж четыре года уже не муж. Значит, нелегально зарабатывает. А, легально. Значит, налогов не платит. А, всё-таки платит… Наверное, у нее английский корявый, вот она на русском и пишет! И вообще, и вообще!..

Напомнило мне о жанре в ютубе — разоблачительном, когда блогер критикует другого блогера. Если там больше ничего нет, скорее всего, это просто завистник, кормящий таких же завистников; обычно крайне одиозный персонаж.

Моя радость от достигнутого застряла рыбьей костью у злопыхателей в горле. И им непременно нужно вывести меня на чистую воду, ведь не бывает же такого, чтобы человек смог и был тем доволен. Они же своей жизнью недовольны. Только вот от ненависти хуже всего самому злопыхателю. Ненависть разрушает его. Вместо того чтобы улучшать собственную жизнь, он снова и снова ищет новое страдание, чтобы его существование имело хоть какой-то смысл.

Как лошадь Бунина стала ружьем

У каждого автора свой язык.

Чаще всего для читателя художественный язык равен языку обыкновенному. Человек, читая текст, расшифровывает его с помощью привычного для него словаря, где у всякого слова есть приклеенное значение.

Но художественная литература не была бы художественной, если бы не имела собственного языка, отличного от языка привычного.

Художественный текст — это зашифрованное с помощью образов, ритмики, композиции и всего такого авторское послание. Язык писателя есть способ (куда входит и форма, и содержание текста) передачи этого послания.

Например, ружье у Чехова — если рассматривать его как художественную деталь, а не как принцип драматургии — убивает. А у чертяки Бунина, допустим, то же самое ружье символизирует превращение юноши в мужчину. В романе «Жизнь Арсеньева» отец семнадцатилетнего Алеши дарит ему на прощание свою двустволку. Когда-то много лет назад он уже преподнес сыну дар, связанный с инициацией, — тогда это была лошадь. Лошадь гибнет накануне отъезда юноши из дома и творческим велением Бунина преображается в ружье — символ мужества, наследования отцу и, в общем, жизни.

Словом, понимать художественную литературу непросто. Однако чем больше читаешь и думаешь, тем быстрее учишься ее языку, который разрешает проникать в ткань авторского мира еще глубже. На том и стою.

Ну вот и завершилась восьмилетняя терапия с моим психотерапевтом.

Стою у стола с сырком в руке и понимаю: не могу его есть, потому что комом в горле стали слова, которые я должна сказать. Терапия окончена, а способ проживать сильные чувства сохранился — через слово.

Как сильно я изменилась за эти восемь лет — не смогу передать, потому что придется писать цикл романов, а меня, во-первых, и на один роман не хватит, во-вторых, воспоминания создаются тем, кто вспоминает, а вовсе не тем, кто жил в прошлом. Как я уже писала однажды в рассказе: «Прошлое — это не наслоения событий, а впечатления о них, склеенные сегодняшним моментом — точкой отсчета памяти». И всё зависит от этой точки.

Я пришла на терапию, потому что не справлялась с ужасом. Он спеленал меня так туго, что я не могла спать, есть, мне было тяжело дышать. Я чувствовала, что умираю, а со смертью у меня такая история: еще в детстве я поняла, что жизнь — единственное, чем я обладаю, и вне ее ничего нет. Значит, я должна всеми силами сберечь свою, потому что она — моя, она — это я. И когда я поняла, что умираю, то испугалась поверх того ужаса, что душил меня, и изо всех сил захотела придушить его сама, ведь думала, что он мой истинный мучитель.

Например, совершенно невыносимо мне было по вечерам. Вечер — конец дня, его гибель. Вечерами мне становилось так одиноко, так больно и тоскливо, что я не замечала, как всё теснее жалась к неподходящим людям, местам, идеям. При этом — вот же абсурд — надо было постоянно сбегать. Отовсюду, лишь бы бежать. Особенно по вечерам.

Всё, что происходило потом, — моя трудная, порой изматывающая душевная работа, но возможность ее, эту работу, совершать появилась в отношениях с терапевтом, с которым сегодня я, увы и слава богу, попрощалась. Увы — потому что мне грустно. Слава богу — потому что закончился грандиозный этап моей жизни. Начинается что-то иное и красивое. Что-то очень женское.

Я полюбила вечера. Удивительно, я помню, как плохо мне было раньше, но не могу почувствовать этого. От тоски и боли осталось лишь поэтическое ощущение — то, что по-другому можно называть состраданием; то, что рождается во мне, когда я прикасаюсь к миру; то, что в конце концов становится строкой.

В сотый раз волной обсуждений психотерапии мне вынесло разоблачение гештальт-подхода. Мол, научной основы нет, все гештальтисты — инфоцыгане, а зачинатель гештальта, Фредерик Перлз, вообще умалишенный, даром что психиатр.

Я обучалась и обучаюсь именно гештальт-подходу, поэтому встану на его защиту. Можете считать меня инфоцыганкой — я и мой ручной медведь Антон не станем очень переживать.

В первую голову, научная база есть. Гештальт-терапия выросла из экзистенциальной и экспериментально-феноменологической традиции. Всё новое, особенно зарождающееся на стыке дисциплин, принято ругать. Так вышло и с гуманистическим подходом, к которому относится гештальт, потому что до этого лечение психики было либо психиатрическим, либо строго психоаналитическим делом. С тех пор мы в этом деле продвинулись. Проверенные в последние десятилетия клинические испытания и метаанализы показывают, что эффект от гештальт-терапии сопоставим с другими признанными методами особенно в области тревожных и посттравматических состояний.

Далее. Перлз — фигура, как и все шибкие умники, сложная. Если читать только о его методах, то и правда, может сложиться неприятное (или как минимум странное) впечатление. Но он был первопроходцем, как и Фрейд, о котором тоже чего только не насказано. Оба этих деятеля обросли легендами, как мичуринская ёлка — арбузами. Короче, между Перлзом и современным гештальтом такое же расстояние, как между Фрейдом и нынешней психодинамикой.

Наверное, гештальт мне близок именно потому, что внутри я диссидент. Этот подход никогда не стремился впечатлить академиков, ему тесно в дисциплинарных рамках. Прелесть гештальта в живом контакте, в обретении умения замечать свои ощущения и желания, в понимании способов побега от реальности. В этом смысле он близок к когнитивно-поведенческому подходу, но работает с целостным опытом, а не только с мыслями.

В нашем мире заброшенных диалогов гештальт-подход мне видится спасением. Потому что это не экспертное назидание, а встреча двух людей. Гештальт-терапевт, в отличие от аналитика (при том, что я страшно увлечена анализом), доверяет суждениям клиента. В этом пространстве рождается истинное понимание себя и другого, без которого любые техники теряют смысл.

А то, что на теме психологии вскочило бесчисленное количество жуликов, — и тех, кто «обучает», и тех, кто «обучается», предлагая свои услуги врачевания души, — так это всегда было, особенно в мрачные времена. Спрашивайте психологов об их образовании, опыте, есть ли у них личная терапия и супервизия. Бегите от нарциссов с выкрученными ценниками и от инста-блогеров, постящих просветляющие тексты рядом с голыми фотографиями.

Ссылки на исследования:

- https://www.scirp.org/journal/paperinformation?paperid=92886
- https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/38124328/
- https://www.semanticscholar.org/paper/%5BA-meta-analysis-of-the-effectiveness-of-gestalt-Bretz-Heekerens/ae7b82394c0db95317db70ed344694819a7a75cf
- https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/26610167/

На всякий случай: прошу быть вежливыми в комментариях.

Это довольно мрачный пост, поэтому те из вас, кто в данную минуту пребывает не в самом лёгком состоянии, лучше не читайте дальше.

Раньше я считала разговоры о третьей мировой войне гиперболой, аллегорией, метафорой — да чем угодно, только не реальностью. Теперь же я убеждена, что третья мировая неизбежна. Слишком велико напряжение в обществе. А напряжение в конце концов разряжается. Чрезмерное социальное напряжение разряжается войной.

Мне кажется, этому во многом поспособствовало разрушение межличностных связей на фоне развития соцсетей. В изоляции с человеком творится всякая чертовщина, но главная проблема длительной обособленности — потеря навыков общения. А мы лишь в отношении с другим можем чувствовать себя нормально, и когда этих отношений нет, мы неизбежно начинаем искать причины несчастья и находим их во внешнем мире.

Женщины, желающие быть равными с мужчинами, убивают женское. Мужчины, ищущие «ту самую, не меркантильную, без прицепа», убивают мужское. В итоге и те и другие убивают эротику, без которой жизнь превращается в эпитафию — эстетически выхолощенную надгробную надпись.

Я привела отношения мужчин и женщин в качестве одного из примеров того, что происходит между людьми и формирует среду. Других факторов, конечно, много.

Итак, напряжение возрастает, становясь фоном. Это уже не межличностное, а групповое, общественное напряжение. Оно желает разрядиться. Знаете, как иногда говорят мне клиенты на сессиях: «Я хочу упасть на самое дно, чтобы оттолкнуться от него и начать жить заново». Это не что иное, как фантазия о перерождении, о воскрешении. Но родиться заново можно только после смерти. Как в душе одного человека, так и в обществе зреет именно эта фантазия — тотального разрушения с последующим перерождением. Война — разыгрывание такой фантазии.

Со смертью Путина, боюсь вас огорчить, обстановка не изменится. Потому что Путин — тоже следствие коллективной фантазии — о сильном и суровом отце.

Я хочу, чтобы каждый из нас ощутил себя частью истории. Мы не сторонние наблюдатели, мы созидатели мира. От нас, в конце концов, зависит происходящее. Мне кажется, пора повзрослеть настолько, чтобы это по-настоящему понять и принять.

Продолжаю свои метамодернистские наблюдения за миром и обращаю внимание на любопытное: с одной стороны, человек как никогда яростно стремится быть видимым, с другой — хочет стать предельно обособленным. Он жаждет, чтобы его услышали и одновременно с этим — чтобы от него отстали.

И да, наша жизнь в принципе развивается в вечном столкновении и взаимопроникновении противоположного. Из соединения мужского и женского рождается ребенок. Из страсти и запрета возникает желание. При потере подчас ощущается и горе и облегчение.

Эта штука по-ученому называется антиномией, то есть ситуацией, где противоречивые вещи сами по себе логически верны. Жизнь сложна — жизнь проста. У всего есть смысл — ни у чего нет смысла. Почитайте позднего Чехова, например, его гениальный рассказ «Архиерей», где последние дни и минуты жизни архиерея Петра сотканы из противоречий и одновременной связанности любви и гнева, отчаяния и радости, отвращения и жажды, и проч.

Наша жизнь ткется из вечного желания достичь гармонии, которая, к счастью, недостижима, иначе всё бы сгнило. Однако иллюзия гармонии в виде выхолощенных картинок и видео, в виде текстов, напоминающих чьи-то стройные мысли, уже здесь. Это торговля пародией на смысл, каламбуром на гуманизм, который оказался для общества мегакорпораций тяжелым бременем.

Идеальный мир доступа ко всему, кроме самого важного, — свободы. Мы чувствуем свою противоречивую сущность, но глушим эти ощущения, потому что они неудобны. И тогда не возникает энергии, чтобы жить, желать, творить, чтобы любить.

Я хочу жить и любить. Пусть будут все оттенки, а не только те, что одобрил робот.

Декабрь, конечно, тот еще месяцок. Темный, холодный, гирлянды развесил, как это самое на заборе, и, значит, подмигивает. Пять часов вечера, а снаружи темно, как на складе картона. Морок. Складываю посуду в мойку и рассуждаю: декабрь — ну, положим; январь — январь еще противнее; февраль — тоже фрукт, мне в феврале от зимы так уже тошно, так тошно; вот бы до марта сразу перемотать.

Зато, думаю, такие вот сезоны недружелюбные, пожалуй, самое время побыть с собой, вспомнить о былом, попрощаться с ним, посмеяться над тем, что весело, поплакать о том, что — в крошево. Или наоборот.

Перезимуем как-нибудь. Держитесь. А тем, кто и так на юге, — вы форменные негодяи, вам от души завидую, везунчики вы фотосинтезирующие. Хотя в тепле душа может чересчур обмякнуть, а мне такое не нравится, я люблю тонус (успокоила себя).

Художнику всё равно чем рисовать. Писателю всё равно на чем писать. Фотографу всё равно чем снимать. Если им есть что сказать, они будут высказываться. Думала я, пока почти три года не провела в подвале, который месяц за месяцем убивал мое творчество. Оказалось, что без дневного света писать у меня получается только о чем-то конкретном, что образность связана с пространством, что свобода не только атрибут духовности, но и вполне определенная вещь — свобода от вечного холода, от всесезонной сырости, от мураканов, падающих на голову по ночам.

Метафорам нужно пространство, не закопанное в землю. Я тут взяла блокнот, посидела немного и написала восемьдесят раз слово «залупа». Возможно, во мне просто очухался концептуалист, но, вероятнее, это признак смятого дыхания.

Я давно уже ищу новый дом, но хороший оказалось найти гораздо сложнее, чем я предполагала. А переезжать абы куда из отчаяния — дудки. Я такого горбатого слепила после развода, но тогда и правда деваться было некуда, и вот теперь я в подвале — всё ещё здесь.

О гарантиях в таких делах, как психотерапия и образование. За этот пост благодарю твиттерских хейтеров, которые наследили под твитом о моей злости на требования клиента или студента дать гарантии и обозначить сроки его прогресса.

Для начала скажу, что на вопросы я отвечаю охотно. Я объясняю, как работает терапия или как устроены занятия по риторике и литературе. Но если от меня требуют сделать хорошо за такой-то срок, я прощаюсь. Терапия или процесс обучения — это не доставка товара, не установка унитаза, не починка стула (за эти выпуклые примеры тоже отдельная благодарность хулителям). Мозг меняется постепенно. Развитие происходит медленно, с остановками и даже откатами. У каждого по-разному. Кто-то вкладывается больше, кто-то меньше, кто-то вообще прогуливает или не выполняет рекомендаций, но результата (честное слово, и такое бывает) ожидает все равно.

Для речи, для психики нужна глубина. Ни то ни другое не улучшается парой упражнений. Красота речи — это не техника, а внутренняя культура. Устойчивая психика — не набор аффирмаций, а способность встречаться с реальностью.

Однажды, до всякой еще психологии и риторики, когда я репетировала школьников, ко мне привели пятиклассника, дабы улучшить его успеваемость по русскому языку. Блондин с очаровательными голубыми глазами, этот покладистый около своей бабушки внук во время наших занятий пел. Натурально, он приходил после школы, усаживался за стол и говорил: «Я хочу вам спеть!» — и пел, щенок. Он пел долго, пропевал половину занятия, потом уходил — довольный, розовый. На мои увещевания не реагировал. Наверное, надо было сразу рассказать бабушке о вокальных подвигах внука, но у меня тогда же был ученик, не приступавший к занятию прежде, чем поделится своими новостями. При этом он действительно стал лучше учиться, вырулил с «двойки» на «четверку» за пару лет. У нас были отличные отношения.

А вот музыкального внука бабушка после нескольких занятий забрала, проворчав, что он стал получать «двойки» за домашнее. Видимо, то самое, которые я не делала за него, пока он пел.

В риторике, например, я точно могу сказать, что при чтении определенных книг, выполнении заданий и соблюдении расписания человеку уже через несколько месяцев станет легче выражать мысли, концентрировать внимание, общаться, рождать идеи даже. Но это всё равно не гарантия. Так же, как после нескольких терапевтических сессий уменьшается тревога. Но и тут нет гарантий. У КПТ, например, есть протокол, но и он, как любой медицинский протокол, не является гарантией результата. Жизнь сложнее протоколов.

В общем, если кто-то требует от специалиста, работающего с психикой (обучение речи — это тоже работа с психикой), профессионального результата в гарантированный срок, это означает лишь желание переложить на него всю ответственности за личностное развитие. Крайне важно отношение человека к собственной работе: взрослый, даже очень тревожный, готов участвовать, экспериментировать, пробовать техники, делать домашнее. А требование: «Скажи срок, когда я стану лучше», — инфантильный способ избежать ответственности.

Перед Новым годом, как и перед днем рождения, задумываешься (или избегаешь задумываться) над самым важным в жизни.

Раньше мне казалось, что самое важное — это исполнение желания. Вот сбудется мечта, и я стану счастливой. Но когда желаемое осуществлялось, счастье было коротким, если вообще было. Потому что, как сокрушался князь Мышкин, не про то вы говорите, не про то.

Вспоминаются мне и слова одного психотерапевта, сказавшего в ответ на мою историю о расползающемся браке так: «Жалко, конечно. Есть рядом человек, а встретиться не получается». Я тогда подумала: «Что за ерунда? Не хочу я с ним встречаться, я развестись хочу». И только теперь, спустя несколько лет, поняла настоящий смысл тех слов. Он был не в том, что надо сохранить брак, а в том, что человек рядом — это ценность. И горе, когда она не осознается.

Я вовсе не считаю, что нужно иметь хоть кого, лишь бы был. Я просто полагаю, что ближний достоин быть увиденным так же, как и я. Раньше я думала, что меня не видят, а сама при этом была слепа как крот.

Празднование Нового года — это прежде всего обряд очищения. За год мы будто бы зарастаем грязью бытия, и конец года — отличный способ избавиться от скверны. Кстати, в фильме «Ирония судьбы» это показано буквально. Помните? «Каждый год, 31-го декабря, мы с друзьями ходим в баню. Ну, моемся мы!» — лепечет пьяный герой, оправдывая свое внезапное появление в зазеркалье ленинградской реальности. На самом деле эта история о перерождении. Каждый год, 31-го декабря, мы как бы умираем и рождаемся вновь.

Ощущение нечистоты бывает и в отношениях, и тогда из них хочется убежать. И чем дольше отношения, тем больше в них копится «грязного» — обид, разочарований, злости, вины и проч. Того, что охота просто выбросить, но выбрасывать приходится вместе с человеком и отчасти — с собой. И тогда я вновь возвращаюсь к словам психотерапевта, смысл которых теперь звучит для меня так: «Побег ничего не меняет».

Наверное, еще не время для новогодних пожеланий, но я всё же пожелаю нам не убегать друг от друга, а наоборот, двигаться навстречу. Это непросто, злиться сильно легче, чем прощаться, но всё же ничего в жизни не имеет большей ценности, чем близость с другими людьми. Не с каждым возможно встретиться, это правда. Но иногда дело всё же в нас самих.

Я обнимаю каждого и благодарю за то, что вы меня читаете. Всё обязательно будет хорошо, чтобы стать ещё лучше.

Дорогие мои, поздравляю вас с Новым годом!

Красивых вам грёз, ярких снов, но счастливее всего чтобы — реальность.

Будет в 2026 году по-всякому, но точно будет интересно. Потому что мы живы и мы вместе.

❤️🎄