Эпопея с возвращением моей родной фамилии Щербак еще не окончена, зато все документы переведены, заверены, собраны и готовы к отправке.

Помню, тогда, 12 лет назад, спросила у будущего мужа, хотел бы он, чтобы я взяла его фамилию, и он ответил: "Мне было бы приятно". На том и порешили. Мне тоже было приятно, потому что общая фамилия — это и единство, и принадлежность. Даже если общественно-культурные вещи за скобки вынести, хотя это-то, по сути, и есть главное: традиция по сию пору — а 12 лет назад и подавно — сильна: женщина, выходя замуж, берет фамилию мужа.

Ну и вот, теперь разбираюсь с этим. Неудобно, долго, дорого, однако очень важно, потому что имя мое — это я. Именно поэтому я никогда ни под рассказами, ни в блогах не ставила мужнину фамилию.

Не удивляюсь, впрочем, агрессивной реакции и мужчин и женщин на мое желание вернуть фамилию. Кто-то не может признать свое право быть собой, у других силён страх потери партнера (ведь единая фамилия — это символическая связь), кто-то просто глумится, мол, ага, раньше думать надо было — у этих, очевидно, подкашивается самооценка.

Имя, как и внешность, — основа того, кем человек себя ощущает.

Не бог допускает страдания, а человек творит зло.

Мне кажется, это основная идея «Братьев Карамазовых». Хотя сложно говорить об одной корневой идее в романе, исследующем все виды экзистенциальных преломлений человеческой души. Однако при всём тонком ее рассмотрении душа эта не заключена в рамки морали, не пущена по академическому конвейеру: нате, мол, штампуйте справочники — всё рассказано и всё показано. Нет. Личность находится в постоянном изменении, а наше представление о человеке не более чем фантазия о нем.

Страдания проистекают из зла. Федор Михайлович пишет, что добро — это выбор, и любой, будь у него внутри хоть одно воспоминание о том, когда его любили, способен творить прекрасное.

Тот, кто видит в Достоевском угрюмого многословного писателя, чьи книги потворствую развитию меланхолии, мне кажется, не понимают главного его посыла: мы все связаны и, выбирая добро сейчас, я уменьшаю зло всегда.

И тогда «Илюшечкин камень» в романе — точка, где нет времени и пространства, потому что именно здесь рождается идея о будущем воспоминании — то есть о прошлом, которое творится в настоящем. Еще раз поясню, если сложно (об этом вообще непросто говорить): я сею зерно сейчас, чтобы оно взошло в будущем, но память о том хорошем, что было в моем сердце, когда я сеяла зерно, останется для меня частью моего будущего, и настоящего, и прошлого. Останется мной.

Бодрийяр писал, что ядерной войны не случится. Да, он писал это сорок лет назад, но смысл потрясания ядерным оружием всё тот же. По Бодрийяру, политики больше не существует, есть лишь ее симуляция. Больше ни один конфликт или кризис не разворачивается естественным путем, потому что неизбежно упирается в сказку про ядерного бычка. Отныне никакая стратегия невозможна, а любая война — игра для военных. Политика свелась к преследованию личных выгод и решению междусобойных вопросов, а прежние цели и мотивы политиков — к желанию обессмертить свою власть. Жизнь же народов под вечной угрозой мировой катастрофы обесценилась до выживания.

Политики настолько картонные, что им приходится прибегать к театру покушений, чтобы таким вывернутым способом продемонстрировать реальность собственного существования.

Сорок лет назад Бодрийяр писал о роли телевидения в извращении политических смыслов и принципов. Сейчас философ сошел бы с ума, поглядев на то, какую симуляцию и из каких симулякров мы отстроили.

Искусство необходимо. Наука познает мир, а искусство рассказывает, зачем в этом мире жить.

Литература, музыка, живопись не просто побочный продукт нашей сложности, но движитель культурной эволюции. Если у человека не развивается эстетический вкус, не пробуждается творчество, он начинает создавать среду, в которой жить плохо. Я хочу сказать, что такой человек — очень грустный и недовольный человек — может создать лишь что-то грустное и недовольное. Или же отпилить голову прекрасному, потому что оно не вписывается в его грустный и недовольный мир.

Искусство заменили маркетплэйсы и тик-токи, и люди пресытились. Удивительно, что скука, естественным образом идущая за пресыщением, чтобы подарить вдохновение и вернуть человеку радость бытия, сменилась усталостью. Мы больше не скучаем — только устаем.

Без искусства мы теряем способность прикасаться к своим чувствам и мыслить отдельно, а не через соцсеть. Но без этого невозможно ничего, кроме чистой механики быта: поел, посмотрел тик-ток, поработал, поговорил с роботом, уснул. Ни мыслей, не переживаний. Ни созидания того, что так хотелось бы называть прекрасным, мать его, будущим.

Я медленно читала «Карамазовых» и наконец дочитала.

Знаете, впервые в жизни я осознала, каким исцеляющим может быть неторопливое проникновение в текст. Разумеется, литература всегда была моим утешением, возможностью посмотреть на мир иначе, но никогда прежде я не ощущала такой мощи.

Саму историю семьи Карамазовых я прочитала по-другому. Не так, как десять дет назад. Сначала образы, детали и символы рассыпались, мешались, хороводили, вызывая раздражение. Книга исследует жизнь во всех проявлениях — немудрено сбиться с толку. Но постепенно я научилась выделять важное, а выделяя, рассматривать его в безусловной связи с историей, культурой, верой — в общем, всей жизнью.

О Достоевском многие судят как об оторванном от реальности авторе, любившем описывать одних только обреченных истериков. Но это не так. Просто Достоевский слишком хорошо понимал человека, его побуждения, чувства.

Раньше я думала, что писатель намеренно утрирует, превращая внутренний конфликт героя в надрыв и окружая его такими же надорванными, однако теперь до меня дошло: это не гипербола, а реальность. Мы такие и есть, просто умеем глубоко затолкать и самое чудовищное, и самое чистое. Но если его достать и столкнуть с другой такой же растворенной душой, произойдет то, о чем размышляет Достоевский, — сплетенье судеб, голосов, идей, чувств. В общем, случится жизнь во всей своей сложности.

Мы живем в мире карнавала, шутовства, или, как говорится, постправды. Федор Михайлович еще бог знает когда осознал, к чему ведут человека попытки выдать ложь за правду и стремление с помощью этой лжи избавиться от мук совести. Сейчас, мне кажется, это развернулось во всю ширь: зло оправдывается детской травмой, недостатком денег, работой алгоритмов, прогнившей системой и так далее. И книги Достоевского звучат необычайно пророчески.

Закон художественной правды не противоречит правде жизни. Вот почему глубокое погружение в текст помогает найти ответы на сложные и очень личные вопросы. В «Карамазовых» я нашла то, чего никак не могла отыскать раньше. В каком-то смысле моя жизнь выстроилась вокруг этой книги, как вокруг психотерапии, которая и нужна затем, чтобы научиться любить. А правду от лжи отличает любовь.

У своих студентов я замечаю подобные переживания, и сильно мне от этого радостно и тепло. Происходит у нас та самая встреча, то самое взаимопонимание, о котором я раньше и мечтать не могла.

Товарищи друзья!

В следующую пятницу 1-го августа, в 19:00 мск, выйду в эфир и почитаю два своих небольших рассказа.

Приходите слушать. Можем поболтать потом. А затем я — в отпуск от соцсетей. Буду писать начатый рассказ.

Читать буду в хтвитторе. Жду!

Проснувшись утром после беспокойного сна, я размышляла о том, насколько бедной выходит жизнь, описываемая лишь внешними порядками. Такая модель получается сильно упрощенной и не дает понимания сути, лишь толчок к анализу.

Например, Екатерина Шульман интерпретирует реальность исходя из работы политической системы. Я устала ее слушать, несмотря на, казалось бы, жизнерадостный посыл. Раньше ее четкие, пересыпанные остротами сентенции вызывали ощущение опоры, однако на меня это больше не действует. Одна из причин — помещение реальности в учебник по политологии. Как бы важны ни были научные модели мира, как бы бесценно ни было их толкование, это всегда фрагмент гораздо более сложной картины.

Любой институт как система состоит прежде всего из людей, и именно люди являются этими институтами. Общество — это мы. Политики и политологи — тоже общество. У нас с ними, между прочим, еще и коллективное бессознательное. Мы влияем друг на друга, мы зависим друг от друга, и ничто не происходит отдельно — всё случается во взаимосвязи.

История человечества — это история развития мозга, психики. Поэтому внимать воодушевленному рассказу о событиях, являющихся на самом деле моделью этих событий, интересно только первую тысячу выпусков. Потом становится ясно: это мало что объясняет и едва ли ободряет.

Мне кажется, я наконец поняла ироничное отношение Алексея Навального к политологам и смысл его фразы о том, что их всех надо засунуть в клетку со львами.

В общем, всё сложнее, и копать надо прежде всего вглубь самого себя.

Теперь, когда я научилась чувствовать свое тело, откликаться на его ощущения, я поняла, что на самом деле приносит мне удовольствие. Я перестала бояться желать. Жизнь стала выпуклее, что ли. Словно еще одно измерение прибавилось.

Правда, у обживания собственного тела обнаружилась и оборотная сторона. Я назвала ее прихотливостью, хотя посторонний такую повышенную к себе внимательность и вовсе может принять за каприз.

Но каприз связан прежде всего с игнорированием другого: я хочу чего-то, и плевать, хочешь ли этого ты. Каприз — это эгоцентризм. Умение же слушать собственное тело — место, где рождаются эмоции и чувства, где «сидит» наша личность, и то, что одновременно личностью и является, — дает возможность, не предавая себя, обмениваться с другим. Обмениваться теплом, идеями, опытом. Воистину, нельзя полюбить другого, не разгадав вначале, кто я сам. А без связи с телом, без обнаружения перемен в нем ответить на этот вопрос невозможно. (Несовершенство языка не позволяет мне говорить о теле как о чем-то едином с личностью; выходит постоянное отчуждение, а я хочу говорить именно что о единстве).

Ответ на вопрос «кто я?», рожденный только из головы, скорее всего будет содержать набор социальных и профессиональных ролей и качеств. Это важно, но всё же не приближает к пониманию того, кто я сейчас на самом деле. Для клиентов на терапевтических сеансах этот вопрос один из самых сложных, я много раз подмечала.

Так вот, прихотливость, в отличие от капризности, — способ почувствовать себя через телесные ощущения, а не через попытку подавить волю другого. Правда, когда человек начинает понимать себя и свои истинные желания, он уже ни за что не согласится ломаться в угоду другому. Цена этого озарения — сожаление об упущенном времени. Поэтому чем старше живущий не свою жизнь человек, тем с большим упрямством он сражается за упорядоченную действительность, даже если никогда не был в ней счастлив.

Спасибо телесной терапии и супервизорской группе, которая сегодня ушла на летний перерыв и без которой не появился бы этот пост-благодарность. Я никогда не чувствовала такой жизненной полноты и осмысленности, как теперь.

Напоминаю. Через три часа всего. В хвиттере. Приходите! Ссылку там создам за полчаса до эфира.

Немного подредактировала свой рассказик, написанный в 2021 году. Недавно я читала его в эфире. Прочтите, если не приходилось. Несколько лет назад он наделал много шума (можете поискать его на этом канале и подивиться комментариям).

Арбузное мыло

Саша пропустил Асю вперед, но она, зайдя, замялась, и ему пришлось немного протиснуться, чтобы тоже попасть в квартиру. Пока она рассматривала обстановку из дивана, стола, двух стульев и большого телевизора, он возился на кухне.

— Помочь? — крикнула Ася.

— Не-не, располагайся!

Она спросила разрешения вымыть руки. Саша приоткрыл ей дверь в ванную. Там было сыро и, в отличие от комнаты, не прибрано: на запыленной стиральной машине возлежали полотенца, футболка, рулон туалетной бумаги и почему-то теннисный мяч. Ася вымыла руки мылом, и они запахли дешевой арбузной отдушкой. Перед тем, как выйти из ванной комнаты, она придирчиво оглядела себя в зеркало, поправила волосы и перемерила несколько улыбок, выбирая ту, с которой можно предстать перед Сашей.

— Извини, в ванной не успел прибраться, — скребя косматый затылок, пробасил Саша.

Столик был накрыт: сыр, колбаса, печенье, шампанское и даже бокалы. На карниз приземлился голубь и стал пялиться в окно. Ася постучала пальцем по стеклу, но птица не улетела.

— Говорят, что голуби страшно тупые, — сказала она Саше, который в эту минуту возился с бутылкой. — У меня, кстати, есть препод по фамилии Голубев.

Разлили шампанское. Ася быстро выпила из своего бокала. Ей казалось, что Саша волнуется больше нее, хотя он уже встречался с девушками, а вот она с парнями — никогда. Он пил медленно, словно процеживал, и смотрел на подругу зачарованным, немного диковатым взглядом. Так, наверное, первооткрыватель смотрит на новую землю, подумала Ася и хихикнула вслух. Саша, ни о чем не догадываясь, хихикнул в ответ и как бы не нарочно придвинулся ближе к ней. Она опрокинула следующий бокал и глянула в окно, где сумерки всходили на неприлично теплом весеннем вечере. У нее внутри все клокотало от любви, шампанского, быстро густеющего вечера и даже от неотвязчивого запаха арбузного мыла.

Саша разложил диван и ушел в ванную. Ася улеглась, пытаясь смирить дрожь. Когда Саша вернулся, от него тоже пахло арбузным мылом. Он лег рядом и крепко прижал к себе Асю.

— У тебя пододеяльник навыворот, — прошептала Ася.

— Тссс, — зашипел в ухо Саша. — Не болтай.

— Извини, – повиновалась Ася, чувствуя, что близка то ли к падению, то ли к взлету. У нее кружилась голова, а в горле молотило сердце.

…Потом она никак не могла заснуть. Лежала и думала о том, что случилось, и от этих свежих еще воспоминаний щекотало в груди и животе. Саша сопел рядом, его рука покоилась на ее бедре.
Асе захотелось пить. Она прокралась на кухню и напилась воды прямо из-под крана, намочив при этом, правда, прядь волос. Потом она прикончила остатки шампанского.

Голая, Ася встала у окна и принялась разглядывать соседний дом, где светилось несколько прямоугольников. Почему люди не спят по ночам, думала она. И всё — наружное и потаенное: этот праздный вопрос вместе с тишиной, тенями на неубранном столе, мокрыми волосами, наготой — ощущалось таинственным, обещающим счастье и, главное, спаянным с мыслями о том, кто только что стал ближе всех на свете. Теперь он для нее — главный человек в жизни. Как же интересно, что с ними будет! Может, она родит от Саши ребенка? От этой мысли у Аси опять сладко и щекотно подмыло сердце. А вдруг она уже беременна?

Девушка стояла одна в тишине и улыбалась своему превосходству и даже бессмертию. Она провела рукой по груди, бедру, вернулась наверх, к волосам, и, борясь с желанием сделать это вприпрыжку, пошла обратно в комнату.

Рейс задерживался. Ася зашла в туалет, а когда мыла руки, ощутила арбузный запах. Она удивилась, отчего-то смутилась, обрадовалась и затосковала — всё одновременно, как и бывает в жизни. Минут пять она стояла, уперевшись взглядом в одну точку на заслеженном полу, и, если бы не уборщица, зашедшая с пластиковым ведерным грохотом, простояла бы еще дольше.

— С тобой всё нормально? — спросил Виктор, когда она вернулась. — Я тебе зеленого чая взял.

— Спасибо, дорогой.

Всякий раз, поднося картонный стаканчик ко рту, Ася принюхивалась, потому что ее руки до сих пор пахли арбузным мылом.

🧶 Открывается набор на первую литературно-терапевтическую группу

Друзья, я долго к этому шла, много готовилась и наконец открываю литературно-терапевтическую группу. Она для тех, кто ценит силу слова и хочет глубже понять себя через текст. Соединение литературного клуба и терапевтической группы. В общем, пространство, где литература помогает понять себя и других, обрести новые смыслы жизни и встретить единомышленников.

🔹 Что будем делать на встречах
- Обсуждать через призму чувств и переживаний прочитанные заранее небольшие художественные тексты.
- Работать с мотивами, идеями, архетипами (например, с архетипом "Я", Тени, Героя, Женщины и Мужчины, Сироты, Любовника и проч.)
- Делать посильные домашние практики письма для самовыражения и внутреннего диалога с собой.

Но главное — целью группы является создание доверительного и безопасного пространства, где у каждого будет возможность высказаться и быть по-настоящему услышанным.

🔹 Кому подойдёт группа
- тем, кто любит литературу и хочет глубже понимать свои чувства;
- тем, кто переживает кризис и нуждается в поддержке;
- тем, кто скучает по вдумчивому, душевному общению;
- тем, кто хочет больше читать, но не находит времени.

🔹 Формат и расписание
Онлайн (ссылка на встречу будет постоянной)
До 8 участников
По четвергам с 18:00 до 20:00 (МСК)
Старт: 16 октября
Курс: 10 недель (с возможностью продления)

🔹 Цена и способы оплаты
35 USD (или 3000 руб). Оплата происходит вперёд на одну встречу: на первой встрече вы оплачиваете вторую, на второй — третью, и так далее. Пропуски оплачиваются. Всё это позволяет сохранить за вами место, что очень важно в групповых процессах. При полной оплате всех встреч — скидка 10%.

В валюте переводы на канадский счет через международные сервисы переводов — Paysend, Wise, а также через Paypal. В рублях — на счет "Т-банка". Реквизиты и понятная инструкция по переводу высылаются лично после записи.

🔹 Как попасть в группу
После подачи заявки мы проводим индивидуальное собеседование (онлайн, 30 минут).
Это встреча нужна, чтобы познакомиться, задать вопросы, прояснить ожидания и понять, подойдёт ли вам формат.

Заявку отправляйте на почту: val.scherbak@litcondit.com
Или в телеграм: ValMell

🔹 Важно:
В случае выхода из группы необходимо прийти ещё на одну встречу. Завершение — это значимый процесс как для самого участника, так и для всей группы.

Ведущая — Валентина Щербак, литератор, психолог, гештальт-психотерапевт (собственно, я).

Записывайтесь заранее, ибо группа будет маленькой. Возможно, это то самое место, где ваша жизнь начнет меняться.

Почему мы добровольно отказались от свободы

Мы должны подбирать слова всему происходящему.

Мир стремительно меняется, точнее, уже изменился. Мы наблюдаем великий прогресс и одновременно пугающий регресс нашей цивилизации: технологическое развитие, связанное прежде всего с тренировкой нейросетей, и вместе с тем — вычеркивание этики. Не пересмотр этических норм, необходимый для поиска новых опор в столь необычайном положении, а именно их уничтожение.

То, что было утвержденным и поощряемым на протяжении долгих лет, в один момент стало чучелом. Права и свободы — от гражданских до личных — выветриваются. На возможность распоряжаться собственным телом и разумом вешается замок.

Свобода сделалась избыточной и потому обвалилась в цене. Люди запаниковали.

Несколько десятилетий мы жили в практически стерильном мире, изобилующим различными благами, от которых человеку сыто. Сытый, он принялся разбираться, что мешает ему быть вдобавок счастливым, и понял: отсутствие всяческих прав. Права раздали. (Но ведь за них боролись, скажете вы. Это так, однако бороться стало возможным потому, что право на борьбу уже существовало.)

И вот выяснилось, что свобода для человека страшна. Получив ее, человек пугается и принимается за старое — выяснять, почему именно он достойнее других в своих правах (догадываясь о сути каламбура: нужно стать правее, чтобы быть левее).

Вместо того чтобы, наслаждаясь собственным благом, созидать общее, люди испугались ответственности за личный выбор. И окончательно разъединились. Тут уж, как говорил инквизитор у Достоевского или, вторя ему шестьдесят лет спустя, Эрих Фромм: человек убегает от свободы, ибо она слишком мучительна для его совести.

Поэтому вместо общего блага в виде мирных технологий, повсеместных искусств, ремесел, доступной медицинской помощи мы получили новые войны, политический и культурный кризис и бестолковое убеждение, что скоро порядок наведут роботы. Хотя мы даже не пытаемся искать слова для осмысления новой реальности, в которой ждем от роботов манны небесной.

Выбирать страшно, поэтому мы снова надеемся, что кто-то выберет за нас и тем избавит от ответственности за выбор, а значит — от переживаний.

Вымарывание выстраданной прошлым морали приведет к печальным последствиям. Но, встретившись с ними, мы, возможно, поймем: обменять свободу на спокойствие не получится. У иллюзий высокая цена. Например, представление о том, что война — это мир, в конце концов превратило войну в сам ритм времени.

Свобода иррациональна. Зло произрастает из свободы его творить, но без свободы не существует добра.

Мне кажется, искать слова для описания нового мира и своего в нем места — это и про личную ответственность, и про общее благо. Возможно, не стоит избавляться от мук совести, потому что именно они высвечивают ложь — прежде всего самому себе.

Не бойтесь говорить. Молчание дороже страха быть неверно понятным.

Размышляла о долгожительстве и долгожителях. Вспомнила академика Бориса Аркадьевича Лапина, много лет возглавлявшего НИИ медицинской приматологии. Мне выпала честь лично познакомиться с ним. И, когда он — почтеннейший (хочу добавить: но невероятно энергичный) старец — жал мне, молодой журналистке, руку, ему было уже за девяносто. Умер же он в возрасте девяносто восьми лет.

Я не имею понятия, сколько лет моему соседу Джону, но скажу так: у него пожилые внуки. Наверное, Джону пятьсот. Он любит по вечерам сидеть у окна со своей супругой и пить кока-колу или вино. Ему постоянно привозят посылки с книгами.

Прабабушка моей приятельницы прожила сто три года. До самого конца жизни она следила, чтобы в холодильнике была рыба. Красила ногти и принялась за изучение французского, когда ей было под сотню.

И, хотя про Лапина мне с завистливой иронией говорили, что он-де чё-то жрет в своем НИИ, а про Джона я и сама шучу, что он бодрится красным винцом, дело не в этом.

Я убеждена, что долгожителей объединяет любовь. Страстная, юношеская. Любовь к тем, кто с ними рядом; к делу, которое они делают. Ко всему миру.

Когда я слушала истории академика Лапина, они все до одной утверждали жизнь, несмотря на то, что XX век никого не поберег. Лапин выглядел и говорил так, как выглядят и говорят абсолютно счастливые люди — кто на своем месте, чья жизнь наполнена смыслом. Смыслом Бориса Аркадьевича была наука. А еще он был женат на очаровательной Лелите Андреевне — всего несколькими годами моложе него. Я видела, как после интервью они оба сели в машину — он за руль, она пассажиром — и укатили.

А Джон, неунывающий, молодцеватый Джон, вдруг захворал. На днях я встретила его с ходунками. Он сказал, что ему лучше, но нужно восстанавливаться, — и вчесал на своих ходунках в сторону парка.

Пишите.

Журавлиная стрелка постепенно отклоняется к югу. Календарь одним бодрым пинком отправил лето за пределы географических широт, и остается только мчаться в Латинскую Америку или заворачиваться в шерстяное и горевать о потерянном времени.

Если бы это был пост рекламный, я бы приписала следом: а еще можно пойти учиться. Но я с трудом выношу, когда мне топорно тычут в физию чем-то, что я и сама хотела бы приобрести, но не стану именно из-за топорного тыканья в физию.

Я знаю, что тот из вас, кому это не нужно, всё равно пройдет мимо, а заинтересованный текст дочитает (текст, который я пишу, глядя на красное кухонное полотенце, вышитое древнерусской тоской). Однако мне непросто говорить так, чтобы вы поверили: этот текст не рекламный, а человеческий.

За ним я, Вэл Щербак, которая обожает литературу, разбирается в риторике, соображает в психологии и желает, чтобы людей тонких, чувствительных, умеющих красиво выражать свои мысли, стало больше. И да, я хочу находить единомышленников, и среди студентов я их нахожу. Это большое счастье.

Роботы могут присвоить себе то, что мы считали истинно нашим, — речь, но они не могут присвоить индивидуально-чувственный опыт, делающий нас людьми. А опыт этот выражается в искусстве. Прежде всего — в искусстве слова.

В общем, записывайтесь на осень. Улучшение речи, ораторское или — для совсем отчаянных, кого Мариванна не доконала сочинениями, — литературное мастерство.

Я забыла сказать, что развитие речи — это прежде всего обнаружение смыслов. В книгах многие наши слезы уже пролиты и радости отпразднованы. Остается только узнать своё, найти ответы на личные вопросы и выразить себя в собственном слове. Это приносит огромное облегчение. Это и есть лекарство от ощущения оставленности.

Сайт для записи вот.

Как научиться общаться?

Замечали, что диалог между людьми всё чаще превращается или в свару, или в молчаливое сопротивление одного из участников? Второе при этом диалогичности не теряет, просто переходит из внешнего поля во внутреннее: человек продолжает беседу в своих мыслях. Боюсь, что появление языковых моделей окончательно разрушит то, на чем еще держится наша кукуха, — человеческое общение.

Всё больше студентов и даже клиентов в терапии хотят научиться общаться. Как бы заново причем. Слышу одно: "Раньше мог, сейчас разучился".

Поэтому я решила написать статью, которую и назвала "Как научиться общаться". Ведь я свои чувства проживаю через текст, в том числе публицистический. Считайте, что статья написана волнением и печалью, но всё же и надеждой — на то, что мы справимся и не сделаемся дробями в мире, расположенному к целостности.

Для вас я коротко перечислю три пункта из статьи, полный текст можете прочесть тут.

Итак, что общению помогает:

1. Признать силу слова. Слово воздействует не только на собеседника, но и на говорящего. Мы слышим себя, когда говорим, и верим себе. Если жена называет мужа тряпкой, это оскорбление начинает описывать реальность. Муж в глазах жены действительно превращается в тряпку.

2. Запихать тему личных границ в инстаграм. Личные границы важны и нужны, но мне чудовищно опротивело то, что из этой темы соорудили популярные блогеры. Теперь это мемориал, к которому только и остается, что гвоздички подкладывать.

Когда мы общаемся, мы открываемся друг другу. Мы соприкасаемся идеями, чувствами, телами. Отношения — это встреча, которая невозможна, если человек всё время боится, что кто-то покусится на его свободу. Личные границы не панцирь, а место, где существует моё «Я», которым я могу познавать «Я» другого, оставаясь собой.

3. Конкурировать лучше всего через объединение. Многие отношения так или иначе включают в себя соревновательность. Есть много способов конкурировать, но самый выигрышный — для всех — сотрудничество. Однако оно получится лишь тогда, когда я принимаю свои слабые и сильные стороны и готова принять слабые и сильные стороны другого.

В общем, давайте друг с другом разговаривать — по-доброму, спокойно и осмысленно. По-человечески.

Спасибо, что читаете.

До эмиграции у меня была фантазия: вот я перееду, найду единомышленников, соберу их и устрою сообщество. До меня этого не получалось лишь потому, что никто не старался. Такое вот розоватое мечтательство, настоянное на молодецком всемогуществе.

Тогда я, конечно же, об эмиграции ничего не знала. Моя осведомленность построена была на художественной литературе XX века и того же времени мемуаристики, что тоже по своей сути — художественная литература. Личный, он же шкурный, опыт показал, отчего в эмиграции так сложно сколотить теплое, ламповое сообщество.

Родной дом покидают по одной единственной причине — дома плохо. Хорошее не покидают. Эмигранты — это люди, желающие улучшить свою жизнь. Причины неудовлетворенности могут быть разными — от карьерных до ценностных, но, если человек не понимает, куда точно он устремлен, получается бегство. А беглеца питают сомнения и страхи, а не творческие сны.

Я была беглецом, убегавшим, простите мне эту тавтологию, от себя самой. В Канаде я встретила множество других беглецов, так и не понявших, что бежали они прежде всего от себя. Что проблемы, с которыми им не удалось разобраться на родине — в сложных, но привычных условиях, — в эмиграции на космическом лифте уехали в облака.

А проблемы, и теперь я это вижу отчетливо, укореняются в неумении разговаривать и строить связи. Оттуда, где человек создал крепкие и доверительные отношения, не убегают. (Я не беру прямые угрозы вроде репрессий или войны.) Когда дом ощущается как дом, нет смысла искать его в незнакомом месте. Если такое желание появляется, значит, с домом что-то не так. А дом — это прежде всего отношения. Не обои делают дом уютным, а то, чему эти обои свидетели.

У меня не было ощущения дома, и я рванула искать его на чужой земле. Мне радостно, что в какой-то момент я все-таки осознала, что строю жизнь собой, что важнее всего — люди, что слово, на каком языке бы оно ни звучало, — ключ ко всему.

Почему же мне до сих пор не удалось собрать в Канаде сообщество единомышленников? Потому что большинство моих соотечественников вытолкнуло то же самое чувство, что некогда погнало меня на другой континент, — чувство ненужности. Оно было порождением нас самих, а не каких-то внешних обстоятельств, но мы не догадывались об этом. В итоге эта ненужность переехала вместе с нами и привела к дальнейшей изоляции, но никак не к объединению.

Я не умела быть с собой и не умела быть с другими. Отчего-то я решила, что эмиграция это исправит. Я ошиблась. Зато, ударившись лбом о сильнейший кризис, я повзрослела и поняла истинную для себя вещь: чувство дома рождается не из ожиданий, что дадут, а из собственного желания давать.

Но я не теряю надежду на теплое русскоязычное сообщество в Канаде. Я и дальше буду стараться его создать. Если хотите — присоединяйтесь.

Я пророк.

Я провела пять с половиной лет в Канаде. Пять с половиной лет я не ступала на родной континент, отделенный (созвучно — "отдаленный") от меня океаном. И вот впервые за это время я лечу в Европу, с которой я теперь ощущаю почти кровное родство. Когда я жила в Братске и Сочи, остальные российские города казались мне чужими. После переезда в Канаду понятия "свой" и "чужой" расширились до континентальных размахов. Вот и первые поселенцы на Марсе будут не только землянами, но земляками в самом первозданном смысле — людьми с одной з(З)емли.

Но вернусь к пророчеству. Каждый писатель — пророк из-за художественного чутья, однако к своему дару предсказателя я, как водится, относилась несерьезно. Но на днях краем сознания вспомнила о рассказе "Циала", который написала примерно за год до эмиграции, то есть еще до всякого опыта жизни в чужой стране. В нем героиня переезжает в Португалию, где много лет спустя бывшая возлюбленная впервые ее навещает. Это про встречу двух женщин, чьи жизни вновь пересеклись, но в какой-то иной плоскости. Но прежде всего это про встречу настоящего с прошлым.

Короче, я вспомнила об этом рассказе и воспылала любопытством подглядеть, сколько же лет прошло от разлуки героинь до их встречи. Открываю, читаю: "Прошло лет пять или больше..."

Падаю на пол. Полеживаю.

Конечно, сюжет не совпадает с жизнью, а лишь является ее осмыслением (хотя мы знаем, что художественная правда не противоречит правде жизни). Но суть в том, что встреча героинь стала осуществимой именно спустя пять — "или больше" — лет. Появилась не столько физическая, сколько внутренняя возможность по-новому отразиться в глазах того, кто помнит тебя прошлого.

Я не могла знать тогда, но всё же знала, что мне понадобится пять с лишним лет, чтобы не только измениться, но и обрести мужество вновь отправиться за океан с восторгом и тревогой перед встречей, где меня, возможно, не узнают самые близкие люди.

Безмерно радуюсь своему канадскому паспорту, по которому, например, меня в Британию пустили запросто, безо всякого контроля — через турникет со сканером.

Могла ли Валя из Братска о таком мечтать? Могла, мечтала. В нее никто не верил, но она всё равно мечтала. Еще ей говорили, что русский язык никому не нужен, а писатель не профессия. Она попёрлась на журфак, чтобы легально вступить на литераторскую стезю. Через два года после окончания факультета, ругаясь словами среднего рода, она бросила журналистику и стала работать на себя, обучая русскому и литературе (в том время — школьников).

А когда я наконец переехала в Канаду, то получила золотую коллекцию советов, как изменить сферу деятельности, ведь в Канаде русский язык никому не нужен (о, этот прошлогодний снег).

И вот я получила канадское гражданство, живу в Торонто, у меня две практики — одна литературная, другая — психотерапевтическая. До меня всё равно время от времени долетают разнообразные непрошеные мнения и советы, но уже совсем немного. Впрочем, теперь я к этому отношусь совершенно спокойно.

Валя из Братска, двадцать лет назад рассказывавшая друзьям, что будет жить в Канаде, говорила это почти в шутку. Но к чему она, а теперь и я (обратная преемственность разных возрастов одного человека), всегда относилась серьезно, так это к тому, что не бывает общего для всех пути. Я стремилась создавать смыслы и потом поверяла их опытом. И вот теперь я свободно шагаю в Лондон. Да и не только в Лондон. А мой русский язык и литературное творчество принесло в мою жизнь таких прекрасных людей, что я искренне считаю себя счастливым человеком.