Короткий воскресный пост (религиозный тоже; захваченная многозначностью слова «пост», глянула в православный календарь и таки обнаружила: скоромное нынче есть нельзя!).

О том, почему очень важно писать грамотно.

Когда теряются или встают на чужое место запятые, подменяются буквы или целые слова, может не только исказиться смысл всего послания, как в достославном «казнить нельзя помиловать». Кривобокая коммуникация может не позволить завязать или поддерживать отношения с неряшливо пишущим.

Разумеется, внятность речевого послания не упирается лишь в его грамотную форму. Грамотные люди тоже частенько друг друга не понимают. Однако следование языковым правилам — основа благополучного общения, его отправная точка, его чабрец в душистом чае.

Пишущий же безграмотно искренне удивляется, что его не понимают. В этом главная опасность невежества: в ее темноте элементы, которыми поверяется реальность, просто не видны.

В романе «Братья Карамазовы» Алёшу больно кусает за палец один мальчик. Даже не кусает, а прокусывает остервенело — до кости.

После прочтения этой сцены я не могла понять, что же такое во мне ворочается и никак не угомонится. Этот прокушенный Алёшин палец совершенно точно означал то, без понимания чего не было возможности двигаться по роману дальше.

В достаточной мере познакомившись с текстами Федора Михайловича, я научилась находить вещи и явления, вокруг которых строится повествование. И не только романное, а бытийное — в самом своем махровом экзистенциализме. Намотанное на детективные сюжеты и денежное помешательство так же туго, как тряпка на палец несчастного Алеши Карамазова.

Так вот, палец. Вы думаете, это единственный палец, который «покалечил» Достоевский? Как минимум еще в нескольких текстах палец упоминается в качестве укушенной, отсеченной или отданной на откуп части тела: в «Идиоте», «Преступлении и наказании», «Двойнике», «Бесах».

Что же это за членовредительство по Достоевскому?

У Ф.М. палец равен его хозяину. То есть данная часть тела принимает на себя свойства человека. (Опять любимая писателем тема двойничества, только в метонимическом исполнении.) Боль в пальце отражает — и отчасти заглушает — страдания душевные.

Но палец может являться и тождеством темной стороны человеческой сущности. Лиза Хохлакова нарочно калечит свой палец, когда чувствует, что дьявол побеждает в битве за ее душу. (Вспомните Майка из «Твин Пикса»: у того одна рука, потому что во вторую вселилось зло, и он отсёк ее.)

В случае с Алёшей, кстати, тоже есть подобный смысл: палец ему кусают за проступок брата Дмитрия, то есть это наказание за принадлежность к фамилии. Палец Алёши является как бы вместилищем тёмной карамазовской сущности.

Символический слой о демонической природе части целого восходит, видимо, к Нагорной проповеди, где Иисус Христос говорит: «…И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки её и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну».

Напоследок хочу сказать спасибо моим студенткам Юле и Веронике, без которых я сейчас не засела бы перечитывать «Братьев» (и не напоролась бы на этот палец). А это то, что помогает мне исследовать глубины собственного бессознательного (и в том числе разбираться, отчего люди себя калечат).

Однажды Фрейд, опаздывая на поезд, схватил со стола одну вещь вместо другой. Он быстро сообразил, что ошибся, но в свойственной себе манере стал рассуждать, что означает это неверное действие, ему обычно не свойственное.

Вскоре ученый понял: последний раз вещь, что он впопыхах сунул в карман, держал в руках мальчик с идиотией. Торопился же Фрейд на обследование мужчины, у которого заподозрили психическое расстройство, подобное тому, что по ошибке сам Зигмунд недавно диагностировал у одного из своих пациентов.

И вот этим хватанием предмета, который ранее держал мальчик с умственной отсталостью, доктор Фрейд как бы обругал себя: «Идиот! Не соверши вновь той же ошибки!»

Интерпретация Фрейда может показаться натянутой, но дальнейшие работы ученых, исследовавших тему ошибочных действий (не только в области психоанализа, но и когнитивной психологии, и нейропсихологии), показывают, например, связь предшествующего стимула бессознательного и последующего действия.

Хотя, конечно, если погруженный в свои мысли человек убирает молоко в шкаф вместо холодильника, это едва ли означает, что он пытается спрятать продукт. Скорее всего, это обыкновенный сбой в системе, отвечающей за наши привычные действия.

Однако мне очень нравится рассматривать оговорки, описки, забывания и прочие «случайные» действия как проявления бессознательного. С другой стороны, иногда банан — просто фаллос.
:D

Я боюсь людей, которые изо всех сил хотят казаться добрыми.

Они тщательно прячут свою злость, застегивая ее на все пуговицы, и оттого всегда ведут себя пассивно-агрессивно. Они часто ироничны и потому считают, что у них оригинальное чувство юмора. Когда на них обижаются, они обращают всё в шутку. Эдакие добряки-остряки. Они не хотели! Они мухи в жизни не обидели, вы просто не так поняли!

Им страшно открыто показывать злость, ведь тогда все догадаются, что они не святые. Этот страх порождает ощущение униженности, которое они маскируют гордыней.

«Добряки» часто жертвуют собой, потому что так они чувствуют себя нужными. Жертвенность парадоксальным образом возвышает их над прочими смертными, укрепляя и без того неколебимое убеждение, что все люди им задолжали: жертва всегда приносится в обмен на что-либо. Вот почему эти люди крайне обидчивы: «добряки» ожидают от мира исключительного к себе отношения, ведь они такие безобидные и праведные.

Они любят человечество и в мечтах не щадят себя ради него, но ненавидят каждого человека в отдельности. Кроме всего, они мнят себя самыми справедливыми.

Я боюсь «добряков»: мало того, что пассивной агрессией они отравляют всё вокруг, они еще рано или поздно мстительно взрываются – наружу или вовнутрь. И в том и в другом случае после про них скажут: «А ведь такой добрый был человек!»

Робот в руках дурака — тоже дурак

Об этических, культурных и психологических проблемах, связанных с доверием ИИ.

На удивление много людей пришло защищать робота Грока в ответ на то, что я его исправила и назвала тупым после уверенно выданной им галиматьи.

Понимаю, что жалость к роботу — это жалость к самому себе (так называемая проекция). И что люди, с трудом сочувствующие себе, будут жалеть кого угодно: бездомную собаку, одинокую туфельку на обочине, колотую чашку или языковую модель. Разумеется, жалость, тем более к живому страдающему существу, совершенно нормальна, но все дело в том, насколько она сильна, болезненна и действительно ли направлена на другого.

Я подумала и решила расписать пример проективной жалости. Вот старая чашечка с отбитым боком. И я такая же старая и побитая. Она одна осталась из сервиза. Стоит, несчастная, на полке, и выкинуть рука не поднимается. И я тоже совсем одна, никому не нужная, выбросила бы себя давно, да рука не поднимается. Ах, как жалко чашечку! Милая, родная, ни за что тебя не выброшу!

…Робот притом разговаривает. Увидеть в нем живое и начать испытывать к нему чувства очень легко.

Но есть еще одна вещь, которая заботит меня куда сильнее, чем проекция. Это потеря способности к критическому мышлению. Нагуглить и раньше можно было что угодно, особенно по эмоционально окрашенным запросам вроде: «Опасны ли вакцины?», на которые возбуждались мусорные слои интернета. Но при самостоятельном поиске хотя бы есть возможность отыскать разные статьи и проверить их достоверность. С нейросетью, бредящей уверенно и звучащей авторитетно, как в моем примере с дагеротипом Гоголя, который Грок назвал подделкой, вероятность того, что человек доберется до истины, приближается к нулю.

Распространение ложной информации — крайне серьезная угроза для всего человечества. К сожалению, замусоривание интернета бредом и дальнейшее заражение им наших голов будет только продолжаться. Огромная ответственность лежит на тех, кто занимается разработкой нейросетей и их запуском в открытый доступ. Но не только на них. Обычный пользователь, который, поверив в логично звучащую чушь нейросети, разносит ее, причиняет тем самым вред себе и окружающим.

Робот в руках дурака — тоже дурак. Но вообще-то любой, даже самый умный из нас, может однажды поверить эху человеческого разума, собранного не только в научных статьях или философских трактатах, но и на форумах плоскоземельщиков.

Очень сложные этические и психологические проблемы придется решать в новом мире «оживших» алгоритмов. Мы не просто свидетели, но мыслители — мы должны осмыслять новую реальность, отвечать на важнейшие вопросы, игнорируя которые, мы как цивилизация быстро закончимся.

У меня созрели такие:

1. Что будет с общей безопасностью?

Нейросети не только крайне правдоподобно воспроизводят реальность, они способны «слушать» разговоры, например в Зуме, и переводить их в текст. А текст — это документ. С текстом можно сделать гораздо больше, чем с аудио- или даже видеозаписью.

2. Как нейросети повлияют на психическое состояние людей?

А) Общество давно уже шагает в одиночество. Однако языковые модели, отлично имитирующие человеческую речь — единственное, что отличает нас от прочих живых существ, что является отражением разума и одновременно его вместилищем, — могут окончательно превратить нашу жизнь в экзистенциальную тюрьму. Оставить нас в клетке с роботом без возможности выйти назад к живым людям. Куда же денется эта возможность?

Изоляция разрушительна для человека. Мы очень социальны по своей природе. Ничто по-настоящему не интересует нас так, как другие люди. Общение снижает риски депрессии и продлевает жизнь. Делает жизнь жизнью вообще. А в изоляции человек становится пугливым, потерянным, даже больным. В конце концов он как бы теряет человечность: нам необходимо постоянно отражаться в Другом, чтобы сохранять рассудок.

Человек, выбирающий общаться с роботом, потому что тот его «слушает», «понимает», «поддерживает», попадает в ловушку саморазрушения: он теряет себя и с этим утрачивает навык вступать в отношения с людьми — столь критичный для выживания навык. Робот, каким бы добрым и поддерживающим ни казался, не испытывает эмоций. Он всего лишь генератор текста. Желание увидеть в нейросети всесильного защитника и мудреца скорее говорит о нашей великой нужде в человеческом тепле, в принятии. Но чем дольше длится иллюзия дружбы с роботом, тем сложнее нам общаться с себе подобными.

Б) Существует и проблема делегирования воли. Сегодня человек просит у модели помощи в выборе обеда, а завтра задаст вопрос: «Робот, чего я хочу?» или «Что мне нужно?» И нейросеть, обратясь к колоссальной базе данных, расскажет пользователю, чего он хочет и в чем нуждается. База данных-то огромная, но в ней нет и не может быть ответов на эти вопросы. Мы отличаемся от робота тем, что у каждого из нас есть исключительный чувственный опыт. То, что составляет, в общем-то, наше бытие.

Берегите себя, размышляйте и чувствуйте.

Он ел суп
Рассказ памяти

Мне приснилось, что я с трудом пишу от руки: буквы соскальзывают со строк, выходят угловатыми, чужими.

Я проснулась с тревожным ощущением. Немного погодя достала блокнот и села писать, отчасти чтобы утвердиться в сохранности умения выводить буквы, отчасти — вытащить уже вздернутое на крючок воспоминание. Точнее, память.

«Он ел суп». Моя первая учительница, Елена Алексеевна, попросила только что рассаженных за парты первоклашек переписать это предложение с доски в тетрадку. Так она собиралась выяснить, знает ли кто-то из нас грамоту.

«Он ел суп» — три слова, очень коротких для размашистого слогами русского языка, и те дались мне с великим трудом. С усердием послушника я старалась перерисовать изображение. Сложнее всего оказалось справиться с буквой «п». Она решительно не давалась.

Я смотрела на доску: не мелом, а одним только воздухом завитая Еленой Алексеевной на конце, «п» мягко завершала предложение. Моя же «п» смахивала на пенёк. К тому же ее нога, которую я, изрядно надавливая на шарик, силилась украсить завитком, неуклюже обрубалась и обрубышем втыкалась в строку. Было криво, марко, а потому досадно, что собственная рука, семь лет до того верно служившая, в ответственный момент так паршиво себя ведет.

Он ел суп. Что это был за суп? И кто — он? Предложение с действующим лицом и действием, но совершенно загадочным смыслом. Я несколько раз начинала заново, думая, что пишу не хуже, чем читаю, а читать я умела давно. Бесполезно: рука не подчинялась. Он ел суп, а я не могла это записать.

Учительница не стала нас оценивать. В конце концов, это была лишь проба птенцового пера. Пуха даже.

Через два года я написала свое первое большое сочинение, которое Елена Алексеевна расхвалила и прочла всему классу.

После перехода в среднюю школу мне ни разу не довелось навестить первую учительницу. Она умерла от рака через пару месяцев после того, как выпустила наш класс. Говорят, ее возили в областную больницу на вертолете, но спасти всё равно не сумели. Ее мужем был видный в городе офицер милиции. Несколько лет спустя его посадили. Печальными вздохами приносило: «Слава богу, не дожила». Помню, внутри себя я возмущалась этой фразе: она казалась мне лживой. Живые будто решали за мертвых, как тем лучше. Мне казалось, что мертвые хотели бы продолжать жить, даже если им предстояла встреча с тяжелыми событиями. Смерть лучше позора — вот что я слышала во вздохах живых. Мне было жаль моей первой учительницы. Я завидовала тем, кто мог навещать своих учителей.

Я исписала несколько блокнотных листов. Так появился этот рассказ. Не разучилась, значит, писать рукой. И хотя я давно использую клавиатуру, клавиши всего лишь посредник, помогающий выразить то, во что развернулось мое нескладное «Он ел суп».

До сих пор гадаю: кто же это был?

Я подумала тут об идее коллективной вины не как о попытке навязать вину невиновному — себе и другому — и даже не об ощущении собственной важности, которая заждется на этом (я виноват за всё, значит, я всемогущий — и наоборот), а о желании человека почувствовать сплоченность, единство с другими людьми. Ведь это со-вина, а значит, со-причастность.

Феномен коллективной вины гораздо глубже, чем просто способ манипуляции обществом. На индивидуальном уровне это, я думаю, возможность переживания экзистенциального опыта единства всех со всеми, взаимосвязи мировых процессов и наконец любви.

Гуляю с собакой, приближается бабуля с борзой. Обе очень старые. Борзая подходит и хозяйски прислоняется к моей ноге. Я принимаюсь ее гладить, а бабуля тем временем рассказывает:

— Она так любит людей… Это собака моей подруги. Она умерла, а собаку я забрала себе.

Я глажу борзую по обтянутым кожей ребрам, она не шевелится, только жмурит глаза. Приговариваю по-русски: «Держись, собака, ты хорошая какая собака». И то ли из-за неловкости, то ли из-за желания поговорить с этой совершенно сморщенной симпатичной бабулей я поясняю, что русский мой родной язык — язык моих чувств, поэтому собаку я жалею по-русски.

— Я никогда не думала об этом! — восклицает та умиленно. — Точно. Родной язык — это язык души!

А я всё глажу собаку и шепчу ей то, что обычно шепчут всем мохнатым хорошим мальчикам и девочкам по всему свету.

У Бунина есть рассказ, его даже в школе проходят, — «Легкое дыхание»: про непутевую, но очаровательную гимназистку Олю Мещерскую, которую из ревности убивает казачий офицер. Осторожны, мол, будьте, дети, рядом с казаками, у которых при себе оружие.

Я перечитала «Легкое дыхание» к занятию с одним из моих студентов и, можно сказать, впервые сделала это так, как следует читать модернистский текст — обдирая мысли об его сбивчивость. Но несмотря на неочевидную сложность рассказа с темой всемогущества смерти, он воистину жизнеутверждающий.

Оле Мещерской пятнадцать лет, но она уже так неотразима, так беззаботна, что сводит с ума мужчин и вызывает зависть женщин. Я поняла: сюжетно добавить к вышесказанному — о том, что ее убивает ревнивый любовник — нечего, ибо повествование на этом — всё. Бунин пишет один из главных своих рассказов о бессмертии вот так — показывая события в разных, не соответствующих значимости пропорциях.

Первый мужчина Оли расписан подробно, но от потери невинности оставлен лишь шелковый платок, через который престарелый кавалер целует Олю. Или классная дама, каждое воскресенье посещающая могилу девушки, дана объемно, тогда как сцена гибели гимназистки Мещерской упоминается вскользь. И вообще, мы то и дело летаем в прошлое и назад.

Однако это так и надо. Бунин освобождает свою историю от времени и фабульного притяжения. Он поступает как истинный модернист, противопоставляя жизнь не смерти, а тексту. Оля обезоруживает (хе) своей естественностью, безудержным счастьем быть. А текст не может этого выразить, он может лишь свидетельствовать и поучать. Недаром в рассказе постоянно возникает образ слова — то записывание, то чтение, то книга.

И старая книга, из которой Оля узнает правила настоящей женщины, и гимназия, где учат читать и писать, и кладбище, где от человека остается лишь надпись,— образуют семантическое целое, противостоящее желанию быть, а значит чувствовать. Именно поэтому рассказ так изобилует словами, называющими ощущения, — это вызов смерти, вокруг которой, на первый взгляд, вьется сюжет практически бессюжетной истории.

Мы должны выломиться из текста — эстетически прекрасного, но омертвелого, одновременно с этим благодаря слову же ощутить счастье бытия.

«Легкое дыхание снова рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре», — так заканчивает Бунин свою историю.

Жизнь и ее дыхание не гибнет, не исчезает, а лишь рассеивается, чтобы снова переродиться на новом этапе. Цикличность. Идиллика.

Очень впечатляющий и полный веры рассказ. Кстати, если знать, почему Бунин дал главной героине фамилию Мещерская, то вообще с ума сойти можно! Не буду томить, расскажу: у Державина, который тоже был великим литературным экспериментатором, есть стихотворение «На смерть князя Мещерского», где утверждается всесилие смерти.

А Бунин вот как: фамилию у эпитафии отщипнул и в колыбель жизни ее положил. Такая вот пасхалочка.

До создания больших языковых моделей на вопрос: «Что делает человека человеком?» — следовал ответ: «Речь».

Но с недавних пор речь — по образу и подобию человеческому — разноязыкая, всестилевая раздается из электронных уст. Конечно, робот генерирует ответы. Однако то же самое делаю и я. Опираясь на лексический состав и грамматику языка, я тоже генерирую тексты. Я тоже в каком-то смысле языковая модель. Робот убедительно заговорил и этим выдернул экзистенциальную табуретку из-под всякого, кто, как и я, считает, что быть человеком — значит прежде всего обладать речью.

Великий французский психоаналитик Жак Лакан называл человека parlêtre (от фр. parler — говорить и être — быть), тем самым определяя человеческое бытие через речь.

И вот парлетра изобретает другого говорящего и абсолютно сущего — языковую модель, которая и дальше будет развиваться на бешеных скоростях и вовсе не линейно, а в геометрической прогрессии.

Сейчас чат-жпт имитирует живую речь, но мы, несмотря на убедительность его фраз, понимаем: он просто повторюша, основная задача которого — слепить правдоподобное сочинение. Поэтому экзистенциальная табуретка, хоть и на боку, но пока в одной комнате с нами. А ну как появится настоящий искусственный интеллект с сознанием, волей — творец собственных речей? Тут и Лакана бы перекосило что бабушкин штакетник.

Мне кажется крайне важным размышлять о том, что в нас человеческого. Что делает нас людьми и позволяет ими оставаться в эпоху гуманизации роботов.

Я прихожу к мысли, что ответ нужно искать в человеческих отношениях. В чувствах и переживаниях, возникающих от слов, взглядов, прикосновений. Я знаю, что живу, потому что вижу себя в другом. Я чувствую, что люблю, потому что узнаю свою любовь в другом.

Ладно, для телеграмного поста, пожалуй, достаточно. Буду рада, если вы напишете, что делает человека человеком на ваш взгляд.

PS. Узнала между прочим, что за всю жизнь в человеке вполне может застрять один-два нейтрино. Это никак не связано с идеей поста, хотя, хотя…
:)

Достоевский концепцию «внутреннего ребенка» сочинил еще в 70-х годах (если не раньше) XIX века.

Дмитрий Каразмазов, ожидая суда по обвинению в отцеубийстве, говорит Алёше: «За “дитё” и пойду. Потому что все за всех виноваты. За всех “дитё”, потому что есть малые дети и большие дети. Все — “дитё”».

А еще ранее, перед тем, как его увозят в острог, он видит сон про то самое «дитё», что плачет на руках у иссохшей, почерневшей от лишений матери, окруженной такими же иссохшими и почерневшими женщинами.

Фёдор Михайлович действительно психоаналитик от бога (простите за каламбур). Сны в его произведениях потрясают меня точностью выписанного символизма, присущего нашему коллективному бессознательному. Мать — это родина, дитё — соотечественники, земляки. Замученная родина, которой нечем кормить свое дитё, — это то, за что Дмитрий — Митя — Карамазов готов отправиться на каторгу. Отца он не убивал, но совершил много подлостей и низостей, а оттого посеял гнилое семя, от которого теперь голодно и страдает «дитё». И он прежде всего сам это дитё и есть.

И мы с вами оно и есть, это дитё.

Обратила внимание, что у Бунина чувственный мир простирается по горизонтали, а духовный — по вертикали. Например, в «Тане», под конец эпизода, где герой едет на станцию встречать возлюбленную, его страсть сгущается настолько, что он почти не может дышать. Зато ощущение зарождающейся привязанности Бунин выписывает в виде взгляда наверх: герой рассматривает луну, звезды.

Ту же Олю Мещерскую на вокзале — куда горизонтальнее? — стреляет ревнивый любовник, зато ее легкое дыхание рассеивается «в этом облачном небе». Я уже не говорю о поле как о вечном бунинском любовном ложе, что вроде очевидно (любви в основном предаются лежа), однако у автора тут привычно антитеза — высь, облака, Бог.

Почему Иван Алексеевич так разводит эротизм и духовность, мне пока не до конца понятно. Знаю только, что страсти, которые он переживал, хоть и оседают памятью на самое темное дно, сакрализируются и в итоге в какой-то художественной точке да сливаются с божественным.

Такой вот святой эротизм, выходит. Почти иконописный. Бунинский.

В этом он, конечно, до невозможности хорош.

В эпоху постгуманизма человек переосмысляет свое существование на новом витке технологического развития, задавая, однако, прежние экзистенциальные вопросы. Один из таких — «Как отличить добро от зла?»

Человек уверовал в свою независимость от других, потому что обрел возможность прокормить себя самостоятельно. С этим пришли мечты о собственном отдельном жилище, об автомобиле. Люди борются за личные границы, и всякий убежден в самобытности своих взглядов. К сожалению, такая индивидуализация ведет к разобщению, и идея общественного блага выцветает, как афиша Валерия Леонтьева на остановке в Рязани.

Индивидуализация — это нормально, если не прятаться от мира в футляр, которым и стали огороженные квадратные метры, социальные сети, роботы и вообще мечта «прожить свою жизнь как можно лучше».

Оговорюсь: я вовсе не против личного счастья. Чем больше счастливых людей, тем лучше мир. Я рассуждаю о том, что истинные потребности человека, реализация которых и делает его счастливым по-настоящему, подменились на мнимые, связанные с достижением успеха. Их атрибутами в западном обществе стал дом (а лучше несколько, чтобы жильцов пускать), новое авто, солидный счет в банке, исправленная внешность, дети, посещающие танцы, уроки корейского, театральный кружок, вокал, бизнес-классы, лепку голубей из соленого теста и так далее. Главное — заявить миру: «Я не такой, я лучше вас».

Охота за внешним забирает все силы, а когда в конце концов человек достигает того, чего так страстно желал, он либо ощущает пустоту или даже горе, либо убеждает себя, что он счастлив. Как Николай Иванович из рассказа Чехова «Крыжовник», помните? Был бедным чиновником, грезил собственным имением с цветами, карасями в прудах и непременно крыжовником, и в итоге, после долгих лет жизни впроголодь от неустанного накопительства, заимел усадьбу, но ни сада в ней, ни прудов, только коричневая речка, в которую сливают нечистоты кирпичный и костопальный заводы. Однако Николай Иванович убедил себя в том, что всё свершилось, как он хотел: и дом есть, даже с мужиками, которых он самолично лечит содой и касторкой, и крыжовник — жесткий и кислый, зато воплощающий собой достигнутую цель, а оттого кажущийся новоиспеченному барину до неприличия вкусным.

Чего Николай Иванович хотел на самом деле? Признания, уважения, свободы — вот чего. Но подменил это идеей собственничества, властвованья. Идеей крыжовника, короче. Мечта была для него истинным добром, и потому он не заметил, как во имя ее осуществления стал равнодушным. Равнодушие же всегда — путь ко злу.

«Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные, что как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти, стрясется беда — болезнь, бедность, потери, и его никто не увидит и не услышит, как теперь он не видит и не слышит других», — говорит нам Антон Павлович.

В общем, мне представляется, что добро от зла способен отличить только внутренне свободный, чувствительный к себе и к ближнему человек.

Невозможно быть счастливым среди несчастных. Нельзя быть полностью обособленным ото всех и независимым от всего. Мнимая мечта способна вытеснить человечность. И вот уже все вокруг — рантье, инвесторы — владельцы счетов и душ. А утешить некому.

Эпопея с возвращением моей родной фамилии Щербак еще не окончена, зато все документы переведены, заверены, собраны и готовы к отправке.

Помню, тогда, 12 лет назад, спросила у будущего мужа, хотел бы он, чтобы я взяла его фамилию, и он ответил: "Мне было бы приятно". На том и порешили. Мне тоже было приятно, потому что общая фамилия — это и единство, и принадлежность. Даже если общественно-культурные вещи за скобки вынести, хотя это-то, по сути, и есть главное: традиция по сию пору — а 12 лет назад и подавно — сильна: женщина, выходя замуж, берет фамилию мужа.

Ну и вот, теперь разбираюсь с этим. Неудобно, долго, дорого, однако очень важно, потому что имя мое — это я. Именно поэтому я никогда ни под рассказами, ни в блогах не ставила мужнину фамилию.

Не удивляюсь, впрочем, агрессивной реакции и мужчин и женщин на мое желание вернуть фамилию. Кто-то не может признать свое право быть собой, у других силён страх потери партнера (ведь единая фамилия — это символическая связь), кто-то просто глумится, мол, ага, раньше думать надо было — у этих, очевидно, подкашивается самооценка.

Имя, как и внешность, — основа того, кем человек себя ощущает.

Не бог допускает страдания, а человек творит зло.

Мне кажется, это основная идея «Братьев Карамазовых». Хотя сложно говорить об одной корневой идее в романе, исследующем все виды экзистенциальных преломлений человеческой души. Однако при всём тонком ее рассмотрении душа эта не заключена в рамки морали, не пущена по академическому конвейеру: нате, мол, штампуйте справочники — всё рассказано и всё показано. Нет. Личность находится в постоянном изменении, а наше представление о человеке не более чем фантазия о нем.

Страдания проистекают из зла. Федор Михайлович пишет, что добро — это выбор, и любой, будь у него внутри хоть одно воспоминание о том, когда его любили, способен творить прекрасное.

Тот, кто видит в Достоевском угрюмого многословного писателя, чьи книги потворствую развитию меланхолии, мне кажется, не понимают главного его посыла: мы все связаны и, выбирая добро сейчас, я уменьшаю зло всегда.

И тогда «Илюшечкин камень» в романе — точка, где нет времени и пространства, потому что именно здесь рождается идея о будущем воспоминании — то есть о прошлом, которое творится в настоящем. Еще раз поясню, если сложно (об этом вообще непросто говорить): я сею зерно сейчас, чтобы оно взошло в будущем, но память о том хорошем, что было в моем сердце, когда я сеяла зерно, останется для меня частью моего будущего, и настоящего, и прошлого. Останется мной.

Бодрийяр писал, что ядерной войны не случится. Да, он писал это сорок лет назад, но смысл потрясания ядерным оружием всё тот же. По Бодрийяру, политики больше не существует, есть лишь ее симуляция. Больше ни один конфликт или кризис не разворачивается естественным путем, потому что неизбежно упирается в сказку про ядерного бычка. Отныне никакая стратегия невозможна, а любая война — игра для военных. Политика свелась к преследованию личных выгод и решению междусобойных вопросов, а прежние цели и мотивы политиков — к желанию обессмертить свою власть. Жизнь же народов под вечной угрозой мировой катастрофы обесценилась до выживания.

Политики настолько картонные, что им приходится прибегать к театру покушений, чтобы таким вывернутым способом продемонстрировать реальность собственного существования.

Сорок лет назад Бодрийяр писал о роли телевидения в извращении политических смыслов и принципов. Сейчас философ сошел бы с ума, поглядев на то, какую симуляцию и из каких симулякров мы отстроили.

Искусство необходимо. Наука познает мир, а искусство рассказывает, зачем в этом мире жить.

Литература, музыка, живопись не просто побочный продукт нашей сложности, но движитель культурной эволюции. Если у человека не развивается эстетический вкус, не пробуждается творчество, он начинает создавать среду, в которой жить плохо. Я хочу сказать, что такой человек — очень грустный и недовольный человек — может создать лишь что-то грустное и недовольное. Или же отпилить голову прекрасному, потому что оно не вписывается в его грустный и недовольный мир.

Искусство заменили маркетплэйсы и тик-токи, и люди пресытились. Удивительно, что скука, естественным образом идущая за пресыщением, чтобы подарить вдохновение и вернуть человеку радость бытия, сменилась усталостью. Мы больше не скучаем — только устаем.

Без искусства мы теряем способность прикасаться к своим чувствам и мыслить отдельно, а не через соцсеть. Но без этого невозможно ничего, кроме чистой механики быта: поел, посмотрел тик-ток, поработал, поговорил с роботом, уснул. Ни мыслей, не переживаний. Ни созидания того, что так хотелось бы называть прекрасным, мать его, будущим.

Я медленно читала «Карамазовых» и наконец дочитала.

Знаете, впервые в жизни я осознала, каким исцеляющим может быть неторопливое проникновение в текст. Разумеется, литература всегда была моим утешением, возможностью посмотреть на мир иначе, но никогда прежде я не ощущала такой мощи.

Саму историю семьи Карамазовых я прочитала по-другому. Не так, как десять дет назад. Сначала образы, детали и символы рассыпались, мешались, хороводили, вызывая раздражение. Книга исследует жизнь во всех проявлениях — немудрено сбиться с толку. Но постепенно я научилась выделять важное, а выделяя, рассматривать его в безусловной связи с историей, культурой, верой — в общем, всей жизнью.

О Достоевском многие судят как об оторванном от реальности авторе, любившем описывать одних только обреченных истериков. Но это не так. Просто Достоевский слишком хорошо понимал человека, его побуждения, чувства.

Раньше я думала, что писатель намеренно утрирует, превращая внутренний конфликт героя в надрыв и окружая его такими же надорванными, однако теперь до меня дошло: это не гипербола, а реальность. Мы такие и есть, просто умеем глубоко затолкать и самое чудовищное, и самое чистое. Но если его достать и столкнуть с другой такой же растворенной душой, произойдет то, о чем размышляет Достоевский, — сплетенье судеб, голосов, идей, чувств. В общем, случится жизнь во всей своей сложности.

Мы живем в мире карнавала, шутовства, или, как говорится, постправды. Федор Михайлович еще бог знает когда осознал, к чему ведут человека попытки выдать ложь за правду и стремление с помощью этой лжи избавиться от мук совести. Сейчас, мне кажется, это развернулось во всю ширь: зло оправдывается детской травмой, недостатком денег, работой алгоритмов, прогнившей системой и так далее. И книги Достоевского звучат необычайно пророчески.

Закон художественной правды не противоречит правде жизни. Вот почему глубокое погружение в текст помогает найти ответы на сложные и очень личные вопросы. В «Карамазовых» я нашла то, чего никак не могла отыскать раньше. В каком-то смысле моя жизнь выстроилась вокруг этой книги, как вокруг психотерапии, которая и нужна затем, чтобы научиться любить. А правду от лжи отличает любовь.

У своих студентов я замечаю подобные переживания, и сильно мне от этого радостно и тепло. Происходит у нас та самая встреча, то самое взаимопонимание, о котором я раньше и мечтать не могла.

Товарищи друзья!

В следующую пятницу 1-го августа, в 19:00 мск, выйду в эфир и почитаю два своих небольших рассказа.

Приходите слушать. Можем поболтать потом. А затем я — в отпуск от соцсетей. Буду писать начатый рассказ.

Читать буду в хтвитторе. Жду!

Проснувшись утром после беспокойного сна, я размышляла о том, насколько бедной выходит жизнь, описываемая лишь внешними порядками. Такая модель получается сильно упрощенной и не дает понимания сути, лишь толчок к анализу.

Например, Екатерина Шульман интерпретирует реальность исходя из работы политической системы. Я устала ее слушать, несмотря на, казалось бы, жизнерадостный посыл. Раньше ее четкие, пересыпанные остротами сентенции вызывали ощущение опоры, однако на меня это больше не действует. Одна из причин — помещение реальности в учебник по политологии. Как бы важны ни были научные модели мира, как бы бесценно ни было их толкование, это всегда фрагмент гораздо более сложной картины.

Любой институт как система состоит прежде всего из людей, и именно люди являются этими институтами. Общество — это мы. Политики и политологи — тоже общество. У нас с ними, между прочим, еще и коллективное бессознательное. Мы влияем друг на друга, мы зависим друг от друга, и ничто не происходит отдельно — всё случается во взаимосвязи.

История человечества — это история развития мозга, психики. Поэтому внимать воодушевленному рассказу о событиях, являющихся на самом деле моделью этих событий, интересно только первую тысячу выпусков. Потом становится ясно: это мало что объясняет и едва ли ободряет.

Мне кажется, я наконец поняла ироничное отношение Алексея Навального к политологам и смысл его фразы о том, что их всех надо засунуть в клетку со львами.

В общем, всё сложнее, и копать надо прежде всего вглубь самого себя.