Типа рекламная пауза (бзыньк!)

Сразу две моих студентки взяли длительный отгул: одна родила, вторая уехала в Америку облучать белки. Поэтому приглашаю вас на занятия литературой и риторикой. И в итоге вы:

— будете выделяться: грамотность и индивидуальный стиль — огромная редкость;

— начнете смелее общаться и выступать;

— разберетесь в риторических приемах, чтобы в одну секунду отстреливать тезисы вроде «если бы не коррупция, было бы больше ракет для войны» как примеры ложной дилеммы и основанной на ней манипуляции;

— а посему раскусите любого бренчалу вроде Каца и даже проходимца более толкового;

— поймете, о чем на самом деле написаны великие книги — от ироничной жути Гоголя до эротической исповеди Набокова;

— разберетесь в основах психологии, потому что глубокий анализ литры — психологический анализ (я вам это говорю как человек, которому групповой супервизор предложил рассмотреть кейс Ивана Карамазова);

— станете привлекательнее (ибо красивая речь — необычайно манящая штука);

— не будете одиноки: как только вы заговорите по-новому, у вас появятся замечательные единомышленники.

Ну и конечно, наши занятия — это просто хорошее место, где приятно быть собой и с собой.

Сердечно люблю свою работу и жду вас с искренним интересом. Книжки книжками, а самое классное — люди.

На моем сайте вся нужная инфа. Можете просто глянуть, я столько сил вбухала в красивости! :) (А еще там крутые статьи и рассказы).

Ребята, это кусочек из моей новой статьи, посвященной метафоре. Целиком попозже появится на моем сайте.

В общем, психолингвистика — это потрясающе. Как я счастлива, что сфера моих интересов — литература — это в чистом виде психология, которая, о боги, боги, тоже сфера моих интересов.

Итак, отрывочек:

"В ораторском искусстве метафоры ценятся прежде всего как инструмент убеждения, потому как с их помощью можно манипулировать эмоциями аудитории, фокусировать ее внимание на определенных аспектах. Например, такая метафора как экономическая буря будет куда сильнее влиять на восприятие людей, чем экономический кризис.

Метафора может формировать отношение к проблеме. Например, людям едва ли понравится предложение жить в режиме жестких ограничений, но они радостно подхватывают идею умного потребления.

Особенно много примеров манипуляций с помощью эмоционально заряженных метафор в политическом дискурсе: напакостить санкциями, приговорить к сотрудничеству, политический диагноз и проч. Сохранять эмоциональную дистанцию под воздействием подобных метафор сложно, а иногда практически невозможно. Нетривиальные и яркие образы влияют на наше восприятие картины мира и, как следствие, на наши действия. Однако если знать, насколько велика роль метафоры как средства воздействия на сознание, можно в достаточной степени защитить себя от манипулятора или же научиться убеждать самому.

Оговорюсь, что в ораторском искусстве крайне важна этика, поэтому я не учу красивой речи со злым умыслом. Демагог тем и отличается от хорошего оратора, что является интриганом, действующим из корыстных, заведомо вредных для окружающих целей".

Я вижу и ощущаю жизнь как текст. И это я сейчас не про постмодернистские штуки-дрюки. Мой мозг обращает в текст любой образ. (Подумала, что я в этом смысле большая языковая модель; почувствовала шевеление жути.) Однако, чтобы подобрать слово, мне нужно представить образ максимально рельефно и даже мысленно (иногда, впрочем, помогая руками) ощупать его. Произнося слово, я чувствую его текстуру. Например, слово «текст» и слово «лилия» сотканы из абсолютно разных материалов и поэтому имеют для моего рта разные физические свойства.

Жизнь — это текст. А поскольку каждый текст есть реакция на предыдущие тексты, то и всякий новый день — это реакция на день предыдущий.

И да, этот пост на самом деле — пост о войне, потому что и война — это реакция на предшествующие события, и не все они, несмотря на мое сильнейшее отвращение к нынешней российской власти, происходят в голове у Владимира Путина.

Мы создаем мир вокруг. Любые предметы, которые нас окружают прямо сейчас, когда-то были идеей, выраженной словом. Война — тоже слово. И за этим словом стоят другие слова.

Мы меняем мир. Добро всегда прорастает добром. Как писал Фромм, любовь порождает любовь. Верно и обратное: ненависть сеет лишь ненависть.

Если текст о войне — это реакция на предыдущие тексты, то нужно писать новые — о мире. А это значит прежде всего — помириться с самим собой и с близкими. (Если кто-то из читающих данный пост решит, будто я веду к идее всепрощения, скажу: это не так. Я не призываю прощать убийц, я призываю быть добрее.)

В общем, новый текст о мире — это текст о том, как я хочу жить, разумея, что и другие имеют право на такую же хорошую жизнь.

В день писателя нельзя хоть что-то да не написать. Тем более у меня есть история.

Горькая история эмигранта.

Мне нужно было такси, приехал Мэни. Мэни на чистом акценте, лишенном всякого английского, сразу спросил, откуда я и не говорю ли на фарси, и на мой ответ сказал, что Россия близка по духу его родному Ирану. Так началась наша беседа. Точнее, монолог иранца Мэни.

На вид ему казалось лет 60, внешность совершенно заурядная и, я бы сказала, неприбранная: всклокоченная шевелюра, мохроватые от постоянной носки края рукавов. Но в Мэни было очень много движения. Если бы вокруг были воздушные шары, а в руках у него — шило, то шары перелопались бы моментально. Мэни до того энергично жестикулировал, что постоянно бросал руль. Хорошо, что мы топтались в пробке.

Впрочем, вот история таксиста Мэни, рассказанная им самим — с такой досадой и тоской, что я простила ему и заполошное вождение, и занозистый английский.

— Моя жена меня бросила, — начал Мэни внезапно, но это была относительно спокойная внезапность. Однако после его тон резко взлетел (тут мы чуть не врезались в затормозившую впереди машину).

Дальше я узнала, что семь лет назад он переехал в Канаду с женой и двумя детьми.

— Сначала всё было хорошо, и денег хватало. Но потом, после ковида, расходы выросли в несколько раз! Я работал на двух работах без выходных! Я умолял жену: иди работай, много-много раз просил ее, но она отвечала, что не хочет. В Иране женщина может не работать, там половина женщин не работает, но там их мужья могут обеспечить всю семью! Тут надо работать, говорил я ей, а она: не пойду, не хочу! Упрямая такая!

Мэни снова резко тормознул и бросил руль. Меня здорово качнуло.

— Денег перестало хватать. Я снимал для семьи большой дом, купил эту машину (он бросил руль в очередной раз, но не со злостью, как прежде, а с брезгливостью), зарабатывал по семь, по восемь тысяч, но этого перестало хватать. А потом еще и безработица началась! Тогда я пошел в такси. Думаешь, я таксист? Я инженер-электрик, чёрт возьми, вот кто я! А тут — такси! Да я ненавижу, ненавижу, ненавижу (Мэни всё повторял это слово, и я подумала, что он рехнулся, но, если это и случилось, то много раньше), я ненавижу это дело, понимаешь? А потом она мне говорит: ты бедный. И уходит! Бросает меня после тридцати трех лет брака! Бедный! Я бедный!

Последние слова Мэни даже не выкрикнул, а как-то пропищал по-птичьи. Мне стало жаль его. Я поняла, что разбито не только его сердце — он весь растоптан, а вера в то, что он подарил семье лучшую жизнь, отравлена презрением жены.

Я пыталась вставить несколько ободряющих фраз, но он всякий раз горячо перебивал меня. Сначала я решила, что Мэни попросту не понимает моих слов, но затем поняла: он ни разу еще не встречал сочувствия, и ему кажется, будто я, как его жена или ее защитники, стану упрекать его.

— Я говорил ей: работа — это хорошо! Работа продлевает жизнь, а сидение дома ее укорачивает. Но она сказала: нет, я не буду работать, а от тебя уйду, потому что ты бедный! А мне… мне и поговорить не с кем: все на ее стороне! А я продолжаю платить за ее жилье и покупать ей продукты.

Он всё говорил, но больше повторял сказанное. А я смотрела на него и думала: вот пожилой уже человек, разношенный, как собственный свитер, мотается по городу, развозя туда и сюда незнакомых людей, и ненавидит это — свою машину, свою работу, свою жизнь, себя.

Это был его выбор — уехать в другую страну, но разве можно обвинять человека в том, чего он заранее не знал и не предвидел: люди в новых обстоятельствах тоже становятся новыми. По крайней мере, из них вышелушивается то, о чем они, быть может, не догадывались. Иногда это сила, а иногда — труха.

Я оставила Мэни побольше чаевых. Во-первых, он нас не убил…

Понаблюдала я за реакцией на мои твиты в защиту ценности любой жизни — и мужчины, и женщины — и поняла важную вещь.

Некоторым никакая борьба за чьи-то права не нужна, им нужна просто борьба. Иначе мои ответы на комментарии не стали бы отрезать и тиражировать без контекста под видом ужасной мизогинной жути (я отзеркалила написавшей мне женщине ее слово «бабы», и именно этот ответ в виде отдельного скриншота выдали за демонстрацию моей женоненавистнической позиции). Это не что иное, как травля ради травли, в основе которой — абсолютная ложь. (Раньше я тысячу раз видела, как такое проделывают с командой ФБК, а теперь сама столкнулась.)

Пожалуйста, помните: если на вас клевещут, никаким человеколюбием тут не пахнет. Прикрываться борьбой за права женщин, нападая на этих самых женщин или даже на поддерживающих идеи феминизма мужчин, — это распродажа ненависти, разрушительной для общества в целом.

Обращаюсь к людям, которые считают, что в борьбе за светлые идеалы все средства хороши: если с другими можно, то и с вами можно. Иначе насилие не работает. А клевета и травля — это насилие.

Впрочем, как я уже сказала, распылители брызчатых оскорблений воюют ради войны.

Невозможно сеять добро, скручивая шеи всем недостаточно, по вашему мнению, добрым.

Коротко, в жанре письма на салфетке, расскажу о трех китах (китищах, я бы сказала) семиотики — знаке, метафоре и символе. Потому что это то, без чего, я уверена, вам и чай не сладок, и пряник не мятен :)

С помощью знака, метафоры и символа мы познаем и конструируем мир.

Знак — это прямое значение чего-либо. Всякое слово или изображение — это знак. Слово кружка означает не только конкретную кружку, но и саму идею кружки.

Метафора — это скрытое сравнение. Метафора необходима для познания абстракций вроде ощущений. Например, течение жизни. Кстати, у меня есть статья о метафоре, она правда интересная.

Символ — более слоистое понятие. Символ выходит за рамки знака, потому что трактуется в ключе культурного контекста и личностного восприятия. Допустим, бабочка символизирует мимолетность, но и перерождение, но и влюбленность, но и красоту, лёгкость и так далее. Для разгадки символа необходим контекст.

Всё, теперь вы разбираетесь в семиотике! :)

Наше общество не всегда было таким нарциссически заряженным, как сейчас. Серьезные изменения произошли после Второй Мировой войны: люди, пострадавшие от ужасных событий, воспитали своих детей с установкой на иную, лучшую жизнь, которой сами были лишены.

Зачастую это сопровождалось стыжением, мол, я в войну и то мог или могла, а ты в мирное время ленишься. Всё это заложило основу нарциссического общества. Не только это, разумеется, но мне хотелось упомянуть и об этой стороне поствоенной травмы.

Достижения, успех, вечная конкуренция, независимость, самодостаточность — если всё это становится самоцелью и без этого человек чувствует себя никчёмным, то можно говорить о нарциссической личности и, соответственно, о нарциссическом (часто встречается неверный вариант — «нарцистическом») обществе, коль скоро оно состоит из большого количества людей, идеализирующих внешние атрибуты — дорогие дома, машины, рестораны, знаменитостей и так далее.

Гиперреальность социальных сетей лишь усиливает ощущение собственной недостаточности. Кажется, что все вокруг достигли большего, чем я. Но это иллюзия. Это часть игры нарциссически заряженного общества.

Не сравнивайте себя с другими. Это столь же бессмысленно, сколь болезненно. Просто потому, что всегда будет кто-то успешнее, моложе, богаче, стройнее, талантливее и проч. Или по крайней мере вам так будет казаться, потому что игра в сравнения изначально проигрышная.

Важно, на мой взгляд, помнить, что сравнивать имеет смысл только что-то лишенное индивидуальности, например, огурцы в магазине. Человек же уникален и сравнению не поддается. Как можно сравнивать что-то исключительное, единственное в своем роде?

Каждый из нас — неповторимый узор на полотне бытия.

Ну и чтоб разбавить пафос, скажу так: какая разница, какой длины, если ты единственный хуй на острове? :D

Ура, зиму пережили, кажется. Хожу и радуюсь солнцу, всё нюхаю, трогаю еще сырую, но уже паркую землю.

У меня проснулось голодное весеннее вдохновение. Мне хочется читать, писать, общаться с единомышленниками. Если вам хочется того же — постигать великую литературу, учиться искусству слова, разговаривать о сложных вещах, быть рядом с тем, что внимательно выслушает — записывайтесь на занятия по ораторскому или литературному мастерству.

Не люблю всяческие маркетинговые ухищрения для продвижения, но продвигать-то надо, тем более занятия мои совсем не для всех, поэтому я делаю скидку 15% на первые пять уроков любому записавшемуся по промокоду ВЕШНИЕВОДЫ. Первое занятие-знакомство по-прежнему бесплатное.

Буду рада вас видеть! Сайт-то для записи вот он: litcondit.com

Давайте встречаться и постигать мир через слова.

Когда пишу или рассказываю о «Лолите» Набокова, часто получаю комментарии, суть которых сводится к тому, что это стилистически отточенная, но содержательно пустая книга. У многих, если не у большинства читателей, знакомство с этим романом вызывает злость: искал глубины, а не поплескался даже на поверхности.

Сейчас отойду чуть в сторону.

В психотерапии есть такое понятие, как контрперенос. Это то, что рождается у клиента, но ощущается терапевтом. Иногда настолько ощущается, что трудно или невозможно отделить свое от принесенного. Например, клиент сильно стыдится, но не замечает своего стыда, а терапевт уже весь красный и не знает, куда себя деть.

И вот до меня дошло, что при чтении книг мы так или иначе попадаем в контрперенос, то есть улавливаем происходящее с персонажем (на самом деле, конечно, с автором). Как и психотерапевт на сессии, читатель вполне может вобрать в себя авторские переживания и принять их за свои.

От «Лолиты» буквально исходит ощущение непроницаемости, которую многие принимают за отсутствие смысла. Какая-то могильная атмосфера: не тишина, а молчание, не пустота, а непостижимость.

Это впечатление, мне кажется, в основном может складываться по двум причинам: невнимательности читателя или же его контрпереносной реакции.

Дело в том, что вся книга — это попытка Гумберта Гумберта проникнуть в Лолиту. Он, как алчный до науки, не отделяет обладание от познания. Ему во что бы то ни стало надо изучить душу Ло, а та пускает его лишь в свое тело. Всякий раз герой бьется о глухую стену своей немощности постичь Лолиту.

«И меня тогда поразило, что я ровно ничего не знаю о происходившем у любимой моей в головке и что, может быть, где-то, за невыносимыми подростковыми штампами, в ней есть и цветущий сад, и сумерки и ворота дворца, — дымчатая обворожительная область, доступ к которой запрещен мне».

Вот так мы вместе с Г.Г. оказываемся в заложниках явления, вызывающего жадный интерес, но невозможность его удовлетворить обращает любопытство в гнев. Мы швыряем книгу с воплем: «Ерунду какую-то понаписал! Красиво, а толку нету!»

Мы словно становимся Гумбертом, берущим Лолиту («Лолиту»!), но не умеющим разгадать ее.

Так что там, внутри, — пустота или откровение?

Короткий воскресный пост (религиозный тоже; захваченная многозначностью слова «пост», глянула в православный календарь и таки обнаружила: скоромное нынче есть нельзя!).

О том, почему очень важно писать грамотно.

Когда теряются или встают на чужое место запятые, подменяются буквы или целые слова, может не только исказиться смысл всего послания, как в достославном «казнить нельзя помиловать». Кривобокая коммуникация может не позволить завязать или поддерживать отношения с неряшливо пишущим.

Разумеется, внятность речевого послания не упирается лишь в его грамотную форму. Грамотные люди тоже частенько друг друга не понимают. Однако следование языковым правилам — основа благополучного общения, его отправная точка, его чабрец в душистом чае.

Пишущий же безграмотно искренне удивляется, что его не понимают. В этом главная опасность невежества: в ее темноте элементы, которыми поверяется реальность, просто не видны.

В романе «Братья Карамазовы» Алёшу больно кусает за палец один мальчик. Даже не кусает, а прокусывает остервенело — до кости.

После прочтения этой сцены я не могла понять, что же такое во мне ворочается и никак не угомонится. Этот прокушенный Алёшин палец совершенно точно означал то, без понимания чего не было возможности двигаться по роману дальше.

В достаточной мере познакомившись с текстами Федора Михайловича, я научилась находить вещи и явления, вокруг которых строится повествование. И не только романное, а бытийное — в самом своем махровом экзистенциализме. Намотанное на детективные сюжеты и денежное помешательство так же туго, как тряпка на палец несчастного Алеши Карамазова.

Так вот, палец. Вы думаете, это единственный палец, который «покалечил» Достоевский? Как минимум еще в нескольких текстах палец упоминается в качестве укушенной, отсеченной или отданной на откуп части тела: в «Идиоте», «Преступлении и наказании», «Двойнике», «Бесах».

Что же это за членовредительство по Достоевскому?

У Ф.М. палец равен его хозяину. То есть данная часть тела принимает на себя свойства человека. (Опять любимая писателем тема двойничества, только в метонимическом исполнении.) Боль в пальце отражает — и отчасти заглушает — страдания душевные.

Но палец может являться и тождеством темной стороны человеческой сущности. Лиза Хохлакова нарочно калечит свой палец, когда чувствует, что дьявол побеждает в битве за ее душу. (Вспомните Майка из «Твин Пикса»: у того одна рука, потому что во вторую вселилось зло, и он отсёк ее.)

В случае с Алёшей, кстати, тоже есть подобный смысл: палец ему кусают за проступок брата Дмитрия, то есть это наказание за принадлежность к фамилии. Палец Алёши является как бы вместилищем тёмной карамазовской сущности.

Символический слой о демонической природе части целого восходит, видимо, к Нагорной проповеди, где Иисус Христос говорит: «…И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки её и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну».

Напоследок хочу сказать спасибо моим студенткам Юле и Веронике, без которых я сейчас не засела бы перечитывать «Братьев» (и не напоролась бы на этот палец). А это то, что помогает мне исследовать глубины собственного бессознательного (и в том числе разбираться, отчего люди себя калечат).

Однажды Фрейд, опаздывая на поезд, схватил со стола одну вещь вместо другой. Он быстро сообразил, что ошибся, но в свойственной себе манере стал рассуждать, что означает это неверное действие, ему обычно не свойственное.

Вскоре ученый понял: последний раз вещь, что он впопыхах сунул в карман, держал в руках мальчик с идиотией. Торопился же Фрейд на обследование мужчины, у которого заподозрили психическое расстройство, подобное тому, что по ошибке сам Зигмунд недавно диагностировал у одного из своих пациентов.

И вот этим хватанием предмета, который ранее держал мальчик с умственной отсталостью, доктор Фрейд как бы обругал себя: «Идиот! Не соверши вновь той же ошибки!»

Интерпретация Фрейда может показаться натянутой, но дальнейшие работы ученых, исследовавших тему ошибочных действий (не только в области психоанализа, но и когнитивной психологии, и нейропсихологии), показывают, например, связь предшествующего стимула бессознательного и последующего действия.

Хотя, конечно, если погруженный в свои мысли человек убирает молоко в шкаф вместо холодильника, это едва ли означает, что он пытается спрятать продукт. Скорее всего, это обыкновенный сбой в системе, отвечающей за наши привычные действия.

Однако мне очень нравится рассматривать оговорки, описки, забывания и прочие «случайные» действия как проявления бессознательного. С другой стороны, иногда банан — просто фаллос.
:D

Я боюсь людей, которые изо всех сил хотят казаться добрыми.

Они тщательно прячут свою злость, застегивая ее на все пуговицы, и оттого всегда ведут себя пассивно-агрессивно. Они часто ироничны и потому считают, что у них оригинальное чувство юмора. Когда на них обижаются, они обращают всё в шутку. Эдакие добряки-остряки. Они не хотели! Они мухи в жизни не обидели, вы просто не так поняли!

Им страшно открыто показывать злость, ведь тогда все догадаются, что они не святые. Этот страх порождает ощущение униженности, которое они маскируют гордыней.

«Добряки» часто жертвуют собой, потому что так они чувствуют себя нужными. Жертвенность парадоксальным образом возвышает их над прочими смертными, укрепляя и без того неколебимое убеждение, что все люди им задолжали: жертва всегда приносится в обмен на что-либо. Вот почему эти люди крайне обидчивы: «добряки» ожидают от мира исключительного к себе отношения, ведь они такие безобидные и праведные.

Они любят человечество и в мечтах не щадят себя ради него, но ненавидят каждого человека в отдельности. Кроме всего, они мнят себя самыми справедливыми.

Я боюсь «добряков»: мало того, что пассивной агрессией они отравляют всё вокруг, они еще рано или поздно мстительно взрываются – наружу или вовнутрь. И в том и в другом случае после про них скажут: «А ведь такой добрый был человек!»

Робот в руках дурака — тоже дурак

Об этических, культурных и психологических проблемах, связанных с доверием ИИ.

На удивление много людей пришло защищать робота Грока в ответ на то, что я его исправила и назвала тупым после уверенно выданной им галиматьи.

Понимаю, что жалость к роботу — это жалость к самому себе (так называемая проекция). И что люди, с трудом сочувствующие себе, будут жалеть кого угодно: бездомную собаку, одинокую туфельку на обочине, колотую чашку или языковую модель. Разумеется, жалость, тем более к живому страдающему существу, совершенно нормальна, но все дело в том, насколько она сильна, болезненна и действительно ли направлена на другого.

Я подумала и решила расписать пример проективной жалости. Вот старая чашечка с отбитым боком. И я такая же старая и побитая. Она одна осталась из сервиза. Стоит, несчастная, на полке, и выкинуть рука не поднимается. И я тоже совсем одна, никому не нужная, выбросила бы себя давно, да рука не поднимается. Ах, как жалко чашечку! Милая, родная, ни за что тебя не выброшу!

…Робот притом разговаривает. Увидеть в нем живое и начать испытывать к нему чувства очень легко.

Но есть еще одна вещь, которая заботит меня куда сильнее, чем проекция. Это потеря способности к критическому мышлению. Нагуглить и раньше можно было что угодно, особенно по эмоционально окрашенным запросам вроде: «Опасны ли вакцины?», на которые возбуждались мусорные слои интернета. Но при самостоятельном поиске хотя бы есть возможность отыскать разные статьи и проверить их достоверность. С нейросетью, бредящей уверенно и звучащей авторитетно, как в моем примере с дагеротипом Гоголя, который Грок назвал подделкой, вероятность того, что человек доберется до истины, приближается к нулю.

Распространение ложной информации — крайне серьезная угроза для всего человечества. К сожалению, замусоривание интернета бредом и дальнейшее заражение им наших голов будет только продолжаться. Огромная ответственность лежит на тех, кто занимается разработкой нейросетей и их запуском в открытый доступ. Но не только на них. Обычный пользователь, который, поверив в логично звучащую чушь нейросети, разносит ее, причиняет тем самым вред себе и окружающим.

Робот в руках дурака — тоже дурак. Но вообще-то любой, даже самый умный из нас, может однажды поверить эху человеческого разума, собранного не только в научных статьях или философских трактатах, но и на форумах плоскоземельщиков.

Очень сложные этические и психологические проблемы придется решать в новом мире «оживших» алгоритмов. Мы не просто свидетели, но мыслители — мы должны осмыслять новую реальность, отвечать на важнейшие вопросы, игнорируя которые, мы как цивилизация быстро закончимся.

У меня созрели такие:

1. Что будет с общей безопасностью?

Нейросети не только крайне правдоподобно воспроизводят реальность, они способны «слушать» разговоры, например в Зуме, и переводить их в текст. А текст — это документ. С текстом можно сделать гораздо больше, чем с аудио- или даже видеозаписью.

2. Как нейросети повлияют на психическое состояние людей?

А) Общество давно уже шагает в одиночество. Однако языковые модели, отлично имитирующие человеческую речь — единственное, что отличает нас от прочих живых существ, что является отражением разума и одновременно его вместилищем, — могут окончательно превратить нашу жизнь в экзистенциальную тюрьму. Оставить нас в клетке с роботом без возможности выйти назад к живым людям. Куда же денется эта возможность?

Изоляция разрушительна для человека. Мы очень социальны по своей природе. Ничто по-настоящему не интересует нас так, как другие люди. Общение снижает риски депрессии и продлевает жизнь. Делает жизнь жизнью вообще. А в изоляции человек становится пугливым, потерянным, даже больным. В конце концов он как бы теряет человечность: нам необходимо постоянно отражаться в Другом, чтобы сохранять рассудок.

Человек, выбирающий общаться с роботом, потому что тот его «слушает», «понимает», «поддерживает», попадает в ловушку саморазрушения: он теряет себя и с этим утрачивает навык вступать в отношения с людьми — столь критичный для выживания навык. Робот, каким бы добрым и поддерживающим ни казался, не испытывает эмоций. Он всего лишь генератор текста. Желание увидеть в нейросети всесильного защитника и мудреца скорее говорит о нашей великой нужде в человеческом тепле, в принятии. Но чем дольше длится иллюзия дружбы с роботом, тем сложнее нам общаться с себе подобными.

Б) Существует и проблема делегирования воли. Сегодня человек просит у модели помощи в выборе обеда, а завтра задаст вопрос: «Робот, чего я хочу?» или «Что мне нужно?» И нейросеть, обратясь к колоссальной базе данных, расскажет пользователю, чего он хочет и в чем нуждается. База данных-то огромная, но в ней нет и не может быть ответов на эти вопросы. Мы отличаемся от робота тем, что у каждого из нас есть исключительный чувственный опыт. То, что составляет, в общем-то, наше бытие.

Берегите себя, размышляйте и чувствуйте.

Он ел суп
Рассказ памяти

Мне приснилось, что я с трудом пишу от руки: буквы соскальзывают со строк, выходят угловатыми, чужими.

Я проснулась с тревожным ощущением. Немного погодя достала блокнот и села писать, отчасти чтобы утвердиться в сохранности умения выводить буквы, отчасти — вытащить уже вздернутое на крючок воспоминание. Точнее, память.

«Он ел суп». Моя первая учительница, Елена Алексеевна, попросила только что рассаженных за парты первоклашек переписать это предложение с доски в тетрадку. Так она собиралась выяснить, знает ли кто-то из нас грамоту.

«Он ел суп» — три слова, очень коротких для размашистого слогами русского языка, и те дались мне с великим трудом. С усердием послушника я старалась перерисовать изображение. Сложнее всего оказалось справиться с буквой «п». Она решительно не давалась.

Я смотрела на доску: не мелом, а одним только воздухом завитая Еленой Алексеевной на конце, «п» мягко завершала предложение. Моя же «п» смахивала на пенёк. К тому же ее нога, которую я, изрядно надавливая на шарик, силилась украсить завитком, неуклюже обрубалась и обрубышем втыкалась в строку. Было криво, марко, а потому досадно, что собственная рука, семь лет до того верно служившая, в ответственный момент так паршиво себя ведет.

Он ел суп. Что это был за суп? И кто — он? Предложение с действующим лицом и действием, но совершенно загадочным смыслом. Я несколько раз начинала заново, думая, что пишу не хуже, чем читаю, а читать я умела давно. Бесполезно: рука не подчинялась. Он ел суп, а я не могла это записать.

Учительница не стала нас оценивать. В конце концов, это была лишь проба птенцового пера. Пуха даже.

Через два года я написала свое первое большое сочинение, которое Елена Алексеевна расхвалила и прочла всему классу.

После перехода в среднюю школу мне ни разу не довелось навестить первую учительницу. Она умерла от рака через пару месяцев после того, как выпустила наш класс. Говорят, ее возили в областную больницу на вертолете, но спасти всё равно не сумели. Ее мужем был видный в городе офицер милиции. Несколько лет спустя его посадили. Печальными вздохами приносило: «Слава богу, не дожила». Помню, внутри себя я возмущалась этой фразе: она казалась мне лживой. Живые будто решали за мертвых, как тем лучше. Мне казалось, что мертвые хотели бы продолжать жить, даже если им предстояла встреча с тяжелыми событиями. Смерть лучше позора — вот что я слышала во вздохах живых. Мне было жаль моей первой учительницы. Я завидовала тем, кто мог навещать своих учителей.

Я исписала несколько блокнотных листов. Так появился этот рассказ. Не разучилась, значит, писать рукой. И хотя я давно использую клавиатуру, клавиши всего лишь посредник, помогающий выразить то, во что развернулось мое нескладное «Он ел суп».

До сих пор гадаю: кто же это был?

Я подумала тут об идее коллективной вины не как о попытке навязать вину невиновному — себе и другому — и даже не об ощущении собственной важности, которая заждется на этом (я виноват за всё, значит, я всемогущий — и наоборот), а о желании человека почувствовать сплоченность, единство с другими людьми. Ведь это со-вина, а значит, со-причастность.

Феномен коллективной вины гораздо глубже, чем просто способ манипуляции обществом. На индивидуальном уровне это, я думаю, возможность переживания экзистенциального опыта единства всех со всеми, взаимосвязи мировых процессов и наконец любви.

Гуляю с собакой, приближается бабуля с борзой. Обе очень старые. Борзая подходит и хозяйски прислоняется к моей ноге. Я принимаюсь ее гладить, а бабуля тем временем рассказывает:

— Она так любит людей… Это собака моей подруги. Она умерла, а собаку я забрала себе.

Я глажу борзую по обтянутым кожей ребрам, она не шевелится, только жмурит глаза. Приговариваю по-русски: «Держись, собака, ты хорошая какая собака». И то ли из-за неловкости, то ли из-за желания поговорить с этой совершенно сморщенной симпатичной бабулей я поясняю, что русский мой родной язык — язык моих чувств, поэтому собаку я жалею по-русски.

— Я никогда не думала об этом! — восклицает та умиленно. — Точно. Родной язык — это язык души!

А я всё глажу собаку и шепчу ей то, что обычно шепчут всем мохнатым хорошим мальчикам и девочкам по всему свету.

У Бунина есть рассказ, его даже в школе проходят, — «Легкое дыхание»: про непутевую, но очаровательную гимназистку Олю Мещерскую, которую из ревности убивает казачий офицер. Осторожны, мол, будьте, дети, рядом с казаками, у которых при себе оружие.

Я перечитала «Легкое дыхание» к занятию с одним из моих студентов и, можно сказать, впервые сделала это так, как следует читать модернистский текст — обдирая мысли об его сбивчивость. Но несмотря на неочевидную сложность рассказа с темой всемогущества смерти, он воистину жизнеутверждающий.

Оле Мещерской пятнадцать лет, но она уже так неотразима, так беззаботна, что сводит с ума мужчин и вызывает зависть женщин. Я поняла: сюжетно добавить к вышесказанному — о том, что ее убивает ревнивый любовник — нечего, ибо повествование на этом — всё. Бунин пишет один из главных своих рассказов о бессмертии вот так — показывая события в разных, не соответствующих значимости пропорциях.

Первый мужчина Оли расписан подробно, но от потери невинности оставлен лишь шелковый платок, через который престарелый кавалер целует Олю. Или классная дама, каждое воскресенье посещающая могилу девушки, дана объемно, тогда как сцена гибели гимназистки Мещерской упоминается вскользь. И вообще, мы то и дело летаем в прошлое и назад.

Однако это так и надо. Бунин освобождает свою историю от времени и фабульного притяжения. Он поступает как истинный модернист, противопоставляя жизнь не смерти, а тексту. Оля обезоруживает (хе) своей естественностью, безудержным счастьем быть. А текст не может этого выразить, он может лишь свидетельствовать и поучать. Недаром в рассказе постоянно возникает образ слова — то записывание, то чтение, то книга.

И старая книга, из которой Оля узнает правила настоящей женщины, и гимназия, где учат читать и писать, и кладбище, где от человека остается лишь надпись,— образуют семантическое целое, противостоящее желанию быть, а значит чувствовать. Именно поэтому рассказ так изобилует словами, называющими ощущения, — это вызов смерти, вокруг которой, на первый взгляд, вьется сюжет практически бессюжетной истории.

Мы должны выломиться из текста — эстетически прекрасного, но омертвелого, одновременно с этим благодаря слову же ощутить счастье бытия.

«Легкое дыхание снова рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре», — так заканчивает Бунин свою историю.

Жизнь и ее дыхание не гибнет, не исчезает, а лишь рассеивается, чтобы снова переродиться на новом этапе. Цикличность. Идиллика.

Очень впечатляющий и полный веры рассказ. Кстати, если знать, почему Бунин дал главной героине фамилию Мещерская, то вообще с ума сойти можно! Не буду томить, расскажу: у Державина, который тоже был великим литературным экспериментатором, есть стихотворение «На смерть князя Мещерского», где утверждается всесилие смерти.

А Бунин вот как: фамилию у эпитафии отщипнул и в колыбель жизни ее положил. Такая вот пасхалочка.

До создания больших языковых моделей на вопрос: «Что делает человека человеком?» — следовал ответ: «Речь».

Но с недавних пор речь — по образу и подобию человеческому — разноязыкая, всестилевая раздается из электронных уст. Конечно, робот генерирует ответы. Однако то же самое делаю и я. Опираясь на лексический состав и грамматику языка, я тоже генерирую тексты. Я тоже в каком-то смысле языковая модель. Робот убедительно заговорил и этим выдернул экзистенциальную табуретку из-под всякого, кто, как и я, считает, что быть человеком — значит прежде всего обладать речью.

Великий французский психоаналитик Жак Лакан называл человека parlêtre (от фр. parler — говорить и être — быть), тем самым определяя человеческое бытие через речь.

И вот парлетра изобретает другого говорящего и абсолютно сущего — языковую модель, которая и дальше будет развиваться на бешеных скоростях и вовсе не линейно, а в геометрической прогрессии.

Сейчас чат-жпт имитирует живую речь, но мы, несмотря на убедительность его фраз, понимаем: он просто повторюша, основная задача которого — слепить правдоподобное сочинение. Поэтому экзистенциальная табуретка, хоть и на боку, но пока в одной комнате с нами. А ну как появится настоящий искусственный интеллект с сознанием, волей — творец собственных речей? Тут и Лакана бы перекосило что бабушкин штакетник.

Мне кажется крайне важным размышлять о том, что в нас человеческого. Что делает нас людьми и позволяет ими оставаться в эпоху гуманизации роботов.

Я прихожу к мысли, что ответ нужно искать в человеческих отношениях. В чувствах и переживаниях, возникающих от слов, взглядов, прикосновений. Я знаю, что живу, потому что вижу себя в другом. Я чувствую, что люблю, потому что узнаю свою любовь в другом.

Ладно, для телеграмного поста, пожалуй, достаточно. Буду рада, если вы напишете, что делает человека человеком на ваш взгляд.

PS. Узнала между прочим, что за всю жизнь в человеке вполне может застрять один-два нейтрино. Это никак не связано с идеей поста, хотя, хотя…
:)

Достоевский концепцию «внутреннего ребенка» сочинил еще в 70-х годах (если не раньше) XIX века.

Дмитрий Каразмазов, ожидая суда по обвинению в отцеубийстве, говорит Алёше: «За “дитё” и пойду. Потому что все за всех виноваты. За всех “дитё”, потому что есть малые дети и большие дети. Все — “дитё”».

А еще ранее, перед тем, как его увозят в острог, он видит сон про то самое «дитё», что плачет на руках у иссохшей, почерневшей от лишений матери, окруженной такими же иссохшими и почерневшими женщинами.

Фёдор Михайлович действительно психоаналитик от бога (простите за каламбур). Сны в его произведениях потрясают меня точностью выписанного символизма, присущего нашему коллективному бессознательному. Мать — это родина, дитё — соотечественники, земляки. Замученная родина, которой нечем кормить свое дитё, — это то, за что Дмитрий — Митя — Карамазов готов отправиться на каторгу. Отца он не убивал, но совершил много подлостей и низостей, а оттого посеял гнилое семя, от которого теперь голодно и страдает «дитё». И он прежде всего сам это дитё и есть.

И мы с вами оно и есть, это дитё.