Многие мои студенты часто сетуют, что не понимают Чехова, особенно его драматургию. Раньше я в ответ взрывалась тирадой о гениальности творца, но потом поняла, что моими тирадами только лещей распугивать. И чего-то я сама, должно быть, не понимаю, потому что иначе не мудрствовала бы так рьяно.

Но вот, что я знаю точно: пьесы Чехова сложно понимать, потому что читаем мы их из эпохи метамодернизма. Тут даже иронию вывернули наизнанку, обозвав постиронией, чтобы скрыть отсутствие смешного. А пародию приняли за оригинал и оторвали от контекста. Да и сам контекст — литературный или исторический — захлебнулся в перекрестных ссылках из «Википедии». То, что во времена постмодернизма выглядело удачной аллюзией, нынче никуда не ведет. Симулякры, как и было сказано.

Поэтому драматургию Чехова читать сложно. Мы так привыкли высмеивать высмеянное, что его пьесы нам кажутся пародией на страдальцев и нытиков. При этом персонажи того же Достоевского со всей их истеричностью выглядят для многих более интересными. Я думаю, это оттого что Чехов с непревзойденной точностью выписал каждого из нас, и в это зеркало глядеться больно. Если Достоевский отражает наши пограничные черты, то Чехов преподносит нас целиком. Такими, какие есть, — живущими чужую жизнь в одиночестве. Среди других.

Пьесу «Вишневый сад» Антон Палыч назвал комедией, потому что в ней безнадежно отчаявшиеся всё еще уповают на счастье. Смешно? Смешно. Топор рубит эту надежду, потому что, говорит Чехов, счастливым можно стать, лишь замечая рядом другого, лишь создавая с ним вместе что-то прекрасное. А в мире чеховских пьес каждый одинок и не понимает, чего он хочет, — не из каприза не понимает, а из потерянности.

Герои чеховских пьес — это мы, но, в отличие от дяди Вани, Аркадиной, сестер Прозоровых, у нас по-прежнему есть выбор.

«Ничего я не хочу, ничего мне не нужно, никого я не люблю... Вот разве тебя только люблю. У меня в детстве была такая же нянька».

Ровно четыре года минуло с тех пор, как я ступила на канадскую землю. Она, как писал Бродский, пылилась, что всякая плоская вещь. Время же умчалось назад, на восток. Так и живу теперь — на перепачканной озерами плоскости, а утро мое — переспевший на родине день.

Пару лет назад, во время очередного переосмысления себя в новом мире, я написала стих. Сейчас же, ко дню канадского четырехлетия, он пришелся кстати. Я сильно изменились с тех пор, но строки эти по-прежнему чувствую чем-то, что глубже и отзывчивее кожи.

топленые взгляды еловых икон
полны напряжения.
в просмоленных досках я вижу вагон,
я слышу движение
глаз, каблуков, чемоданов и площадной ругани.
мазутом пропахшему машинисту
по ночам снится пугало
и контрабандисты.
в стакане от крепости чая раскисло печенье.
финальный прогон —
я тот машинист, я слежу за движеньем
и криком ворон,
что пугают молочный росток.
я пью крепкий чай и уже не смотрю на восток.

Он замолчал. Теперь он ваш, потомки.
Как говорится, «дальше — тишина».
…У века завтра лопнут перепонки —
Настолько оглушительна она.
(Л. Филатов)

Умер Алексей Навальный.

Я пишу это и не верю. Но сказать то, что я хочу сказать, мне сейчас необходимо.

Я чувствую настоящее горе. Не могла представить, что смерть человека, которого я даже не знала лично, может вызывать такую острую боль.

Я никогда не встречала Алексея в жизни, но не могу назвать его чужим. Я почти половину своей жизни следила за его работой, мое отношение к нему менялось, но одно оставалось постоянным — уважение к нему. Он был открытым и искренним, потому что верил в свои убеждения. И вера его не была фанатичной, вот в чем дело. Фанатики нетерпимы ко всему, что отлично от их образа мира. Алексей же прислушивался к мнениям не только друзей, но и оппонентов. Он менялся и последовательно развивал идеи, основанные на главной для него ценности — России и живущих в ней людей.

Рядом с Алексеем было возможным верить в чудо. Ведь с ним самим постоянно происходили чудеса. Он стал казаться неуязвимым после того, как пережил отравление, и всемогущим, когда расследовал свое убийство. Сложная личность формирует сложную реальность, которая подчас кажется выдуманной. Навальный в каком-то смысле повторил судьбу Гамлета, хотя и не был никогда героем трагическим.

Ему удалось обвести вокруг пальца грушников, он пошутил про них и намазанные «Новичком» трусы добрую сотню шуток. А мы смеялись и верили, что здравый смысл в конце концов победит.

Я, признаюсь, верила, что он переживет и это заключение. Он ведь неуязвим и всемогущ. Но правда одна — всемогущих и неуязвимых не существует. Есть редкие, очень редкие люди, способные вынести тяжелейшие муки, сохранив при этом душу, сердце и даже способность созидать (еще и какую способность!), но не могущие перепрыгнуть собственную смерть.

Я люблю Алексея Навального за его человечность, за острый ум, за прекрасную речь, наполненную добрым юмором, за отвагу и независимость, за последовательность, с которой он развивал свои идеи, за то, что умел признавать свои ошибки и не быть злым даже к своим врагам. За надежду, которую он давал. За мою родину, частью которой он был. За мою родину.

Спи теперь спокойно. Как прекрасно, что ты был. После тебя осталась не пустота, а пространство для самого красивого сада на свете.

В эти дни я нянчу мысли о потере. О том, какую пустоту оставляет после себя оборванная жизнь и сколько в этой пустоте упрямого молчания. Не тишины, а именно молчания. Ведь тишина — это не беззвучие, а умиротворение.

Смерть же молчит беззвучной пустотой.

Но как наполненная необъятной верой и любовью жизнь может оставлять пустоту? Неужели же смерть сгребает всё? Неужели же нам ничего не остается, чтобы положить туда, где так много горя?

Я думала об этом, а потом поняла, что рисунки, стихи, песни, которые создают скорбящие люди, — это то, чем зарастает пустота. «Всё прекрасное скорбит, и всё скорбящее прекрасно», — писал Фазиль Искандер. Теперь я как никогда хорошо понимаю эти слова.

Жизнь, едва успев прикоснуться к тлену, вновь обретает бытие благодаря скорбящим.

И когда я это почувствовала, сразу вспомнила фрагмент из книги воспоминаний Надежды Мандельштам, великой вдовы великого поэта, которого тоже загубил никчемный, трусливый человечишка. Я поразилась, насколько то, что я чувствую, совпало с тем, что чувствовала она.

И мне стало легче. Надеюсь, это и вам принесет облегчение.

У Николая Ивановича я провела и первые дни после ареста О. M., a потом после известия о его смерти. Я лежала пластом и не видела света Божьего, а Николай Иванович варил сосиски и заставлял меня есть: «Ешьте, Надя, это горячее» или «Ешьте, Надя, это дорогое»… Нищий Николай Иванович пытался пробудить меня к жизни милыми шутками, горячими сосисками и дорогими леденцами. Он единственный оставался верен и мне и Анне Андреевне в самые тяжелые периоды нашей жизни. Однажды я у него увидела карандашный портрет Хлебникова, сделанный Татлиным. Татлин рисовал его через много лет после смерти Хлебникова, а он был, как живой, точно такой, каким я его запомнила, когда он приходил есть с нами гречневую кашу в Дом Герцена и молча сидел, непрерывно шевеля губами. Меня вдруг осенило, что и О. М. когда-нибудь воскреснет на чьем-нибудь рисунке, и мне стало легче.

Последние пару лет на прежде читанную литературу гляжу другими глазами. И то, что ранее скрывалось от меня словно за стеной, теперь или просвечивает, как сквозь весенний лес, или вовсе бессовестно выпячивается всей своей авторской идеей.

Читаю я довольно много. Одно только преподавание принуждает (о, это сладкое принуждение) бесконечно смотреть в книги (не в поиске фиги, но смысла).

С этим студентом проходим это, с иным — другое. Смесь порой такая, что хоть пожар туши (с занятия по Кафке ныряю в следующее — по Ахматовой. Хотя…).

И тут, значит, доходит дело до Тургенева. Ну, думаю, эта местность мне знакома... Студентка попросила в довесок к главным романам еще и любовные повести, и везде сплошняком — девушки из тонкой белой кожицы и алой революции. Те самые, которых прозвали «тургеневскими».

Ну, значит, перечитала я «Первую любовь». С каким же изумлением обнаружила, что эта повесть о любви подростка не к женщине. А к отцу.

Шестнадцатилетний Володя первый раз испытывает сильное влечение к девушке Зинаиде, которая его и старше, и дерзостнее. Вокруг нее, как привязанные за лапку, вьются мужчины, вызывая у Володи жгучую (но все равно приятную ему) ревность. Он растворяется в своих новых переживаниях и до поры не замечает, что у него появился новый соперник. В которого, к его несчастью, Зинаида врезается, как оголтелый зевака в глядящую на пожар толпу.

Вскоре до Володи наконец доходит, что соперник — его собственный отец. Которого, кстати, он равно обожает и боится, потому что родитель обыкновенно холоден с ним. В общем, приближаться к отцу Володе страшно, но он, как всякий ребенок, страстно жаждет этого приближения.

А тут, значит, двойной удар — папа сбондил возлюбленную Зинаиду.

«Рана моя медленно заживала; но собственно против отца у меня не было никакого дурного чувства. Напротив: он как будто еще вырос в моих глазах... Пускай психологи объяснят это противоречие как знают».

Ну, Иван Сергеевич, ну удружил. Теперь-то я вполне могу объяснить то, что показалось тебе странным. Никакого противоречия здесь нет. Володя просто так поздно прошел эдипальную стадию, которая вообще-то проявляется у мальчиков примерно в пятилетнем возрасте и выражается в бессознательном влечении к матери и ненависти к отцу.

Очень огрубляя, скажу, что мальчик хочет устранить отца (в повести это тоже есть: герой приготовляет нож для убийства соперника) и занять его место. Когда ему это не удается (в идеале должно быть так), он преисполняется новыми, более сильными чувствами к отцу — восхищением и уважением. Потому что отец поставил границу: эта женщина — моя, а ты ищи свою. А здоровые границы, знаете ли, вызывают истинное уважение; даже у пятилетки.

Вот что, Иван Сергеевич, случилось с вашим героем. Или с вами.

И вот поэтому я считаю, что повесть эта прежде всего об отношениях с отцом. Такая вот первая любовь.

Читайте и приходите обсуждать.

Уткнувшись в пустой лист бессмысленным взором, вспомнила Ван Гога, который, прежде чем приступить к работе, долго таращился на холст.

Думал ли художник о войнах? Сомневаюсь. Он был всецело обращен внутрь себя даже до того, как окончательно растерял ментальные винтики. И хотя о войнах Ван Гог, может, особо и не думал, я совершенно уверена: он понимал, что искусство — это антитеза войны.

А теперь на моем доселе пустом листе появляются еще два гениальных товарища — Эйнштейн и Фрейд.

Однажды один написал другому письмо, где спросил: почему происходят войны? И другой ответил: потому что разрушение такой же естественный акт, как и созидание. Но если созидание является проявлением влечения к жизни, то разрушение возникает под действием влечения к смерти (сильно упрощая, сведу эту мысль к тому, что для сохранения собственной жизни надо уничтожить чужую).

Поэтому прекратить войны крайне сложно, приходит к печальному выводу Зигмунд Фрейд. Однако все, что помогает культурному развитию, работает против войны.

«Если готовность к войне возникает под воздействием влечения к разрушению, то проще всего было бы направить против него противника этого влечения, то есть эрос. Войне должно противоборствовать все, что объединяет чувства людей», — пишет ученый.

Вот поэтому диктаторы так яростно борются не только с инакомыслием, но и с любыми сообществами, пусть это даже сообщество охотников до белокочанной капусты.

Потому вначале и всплыл Ван Гог. (Только написав этот пост, я поняла, что чудовищная история с террористом и отрезанным ухом бессознательно вышелушила образ этого живописца.)

В общем, искусство, как известно, размышляет о смерти и неотступно творит этим жизнь.

Диктаторы умирают, войны заканчиваются. Но чтобы на смену одной беде не пришла другая, нужно учиться, развиваться, нужно быть вместе — и вместе давать отпор разрушителю.

P.S. Кто-то в Твиттере спросил меня, как прекратить войны, и я посоветовала прочесть это самое письмо Фрейда Эйнштейну. Вопрошающий то ли обиделся, то ли даже оскорбился. Видимо, для многих Зигмунд Фрейд — это человек, который изобрел хуй.

Какое-то бесчисленное количество бюрократических дел я сделала за последний год. Сижу вот сейчас, смотрю в налоговую декларацию. В общем, заросла бумажками, как грядка с клубникой — Нюрками да Машками.

Помню свое ощущение от нахождения в казенном доме на родине. Это ощущение плавающего у доски школьника — оторопь, неловкость, беспомощность. И такая тоска! Хочется уставиться на какой-нибудь предмет — лампу или окно — и не отрываясь смотреть, лишь бы только то, что происходит сейчас, пропало, провалилось вместе с этой алгеброй, с этой Мариванной, с этим прогорклым запахом, бог знает откуда берущимся во всех учрежденческих помещениях — от школьного класса до жилищной конторы.

Канадская бюрократия пахнет той же казенщиной, но все же в здешних учреждениях я ощущаю себя иначе. Тут на меня не накатывает тоска убитого неотвратимой «двойкой» школьника. Я обоняю знакомый горьковатый запах обшарпанной локтями и ягодицами мебели, но меня от него не тошнит. Я не боюсь наколоться на взгляд, которым чиновники смотрят на посетителей. (Ну, вы знаете, с каким рыбы разглядывают табурет.)

Конечно, у местных клерков тоже встречается такой взгляд, но в нем обычно отсутствует наливная тяжесть всевластия, которая, в зависимости от настроения чиновника, способна или благоволить, или давить. А без всевластия чиновник — это просто человек, иногда от скуки, иногда из симпатии готовый помочь.

Этот пост навеян впечатлениями от сдачи на права, где мне несколько раз работники центра пожелали удачи и потом несколько раз же поздравили. А пахло там так же, как у школьной доски :)

(Я по многим в России вещам скучаю, но точно не по общению с чиновниками.)

Прохожу специализацию по телесному подходу в гештальт-терапии. Там в том числе нужно встречаться с коллегами для практики.

Дали такое упражнение: показываешь жест или движение, а другой его повторяет, прислушиваясь при этом к собственным ощущениям и чувствам.

У меня с утра ныло под лопаткой, и я во время упражнения попыталась достать до нее, чтобы размять. В такой позе весь корпус перекручен и сложно дышать. А я в моменте движения думала лишь о том, как бы добраться до болезненного места. Совершенно, в общем, не замечая, что я вся переплелась узлом и практически не дышу.

«Скрючиться», — прозвучало во время анализа.

Телесный подход изучает связь тела и психики. Всё, что происходит с телом, отражает психические процессы, и наоборот. Например, удерживаемая злость со временем меняет осанку, походку, фигуру в целом. Это не магия, просто из-за перманентно зажатых мышц происходит деформация скелета. По тому, как выглядит тело человека и как он с ним (с собой) обращается, можно рассказать историю жизни этого человека.

Так вот, в попытке облегчить боль и при этом скрутить себя в узел заложен опыт моего отношения с собой. «Чтобы что-то получить, нужно сначала выстрадать».

Вечером, уже после встречи с коллегой, я читала книгу. В какой-то момент решила обратить внимание на то, как я сижу: ноги были поджаты, поясница напряжена, шея неестественно вывернута. «Опять сидишь скрючившись!» — прозвучал в голове голос. Он принадлежал моей матери. Черт возьми, так вот откуда это! Я аж на диване подлетела.

В детстве, чтобы добиваться любви мамы, мне приходилось беспрестанно учиться. Я делала уроки на полу, потому что стол был неудобный. На полу, конечно, получалось совсем в раскоряку, но всё же меньше болела спина. Если мать замечала своего искореженного ребенка, она говорила эти слова. Для меня это было про любовь. И, хотя мать вроде жалела меня в этот момент, я различала гордость в ее тоне: дочь — молодец, отличница, умница, пашет не разгибая спины.

Так я впитала эту установку: жизнь — боль, и чтобы жить (облегчить страдания), нужно скрючиться. Расслабляться нельзя: это признак лени. Нужно напрячься, но так, чтобы мама оценила. И вообще, когда мама обращает на меня внимание, — я счастлива. Значит, счастье покупается болью.

Вот так лишь одно движение, отзеркаленной моей дорогой коллегой, потянуло за собой целое откровение о том, как я живу и что я с собой делаю.

Сегодня я была на церемонии получения гражданства Канады.

За два часа я прожила столько чувств, сколько, кажется, невозможно впихнуть в одного пятидесятикилограммового человека. Они клокотали во мне, и сложно было сохранять парадное выражение лица.

Зато всё это вобрала в себя моя собака. Когда торжество завершилось и я наконец сползла со стула (церемония проходила в Zoom; мы заслужили этот киберпанк), Горчица стала носиться по дому как электрозаводная. Признаться, такой возбужденной я её никогда не видела.

А потом я свалилась в сон. И мне снился гараж моего дедушки: я слышала скрип дверей, чувствовала запах бензина и досок, ощущала тесноту заставленного инструментом и прочей гаражной утварью пространства. Я плакала во сне от грусти и нежности. Я была там, с дедом, и одновременно здесь, на своем диване, в стране, которую теперь называю домом. Чувствовала, как затекла щека, подмявшая кисточку подушки, и продолжала обонять запах дедушкиного гаража.

Я пробудилась совсем в другом состоянии. Мой головокружительный восторг размягчился. Появилась грусть, но грусть очень светлая и теплая.

У меня теперь два гражданства, но одна история — история моей чуднóй и такой, в общем-то, прекрасной жизни.

«Теперь это ваш дом. Вы боролись за то, чтобы это было так, и вот это случилось», — сказал человек с нарядным лицом.

Всё так.

Как долго я к этому шла. Но вот я пришла.

А оказывается, мне всё это время помогал дедушкин гараж.

Однажды ко мне на риторику пришел мужчина (здесь для соблюдения анонимности я должна дать ему совершенно непохожее на настоящее имя; пусть будет Богдан). Он сказал, что боится разговаривать с людьми, особенно со своим начальником: во рту словно вырастает забор, через который словам нужно перелезать, и многие застревают, вызывая заикание.

— Я хожу к психологу, — сказал Богдан. — Но мне нужна и теоретическая база.

Мы договорились, что будем перемежать упражнения с художественной литературой (Богдан читал в основном техническую) и анализом прочитанного. Возможно, предположила я, слов станет так много, что они снесут преграду.

— Я превращусь в словоблуда! — вдруг испугался Богдан.

— В начитанного, свободно общающегося человека, — заметила я. — Какие у вас любимые авторы?

Богдан ответил, что никаких любимых авторов у него нет, а одна только мысль о литературе вызывает желание поскорее упасть в обморок.

Это тот случай, когда студент хочет научиться красиво и уверенно говорить, но как-нибудь контрабандно, исподтишка. Короче говоря, минуя чтение. Но поскольку без хорошей литературы речь чахнет, то книги важны.

В очередной раз я отправила мысленный подзатыльник школьной мариванне, вероятно заставлявшей Богдана на уроках литературы зубрить собственное мнение, ни одной буквой не отличавшееся от мнения ГорОНО. (Которое, как говорил Троцкий, отлито в мраморе. Или он так не говорил?..)

Поначалу Богдан, вздыхая, принялся читать то, что выбирала я; потом стал выбирать сам.

Однажды вместо Богдана на экране высветилась стопка книг.

— Новенькие, — умиленно произнес голос Богдана. — Купил.

Там было литературное разнотравье: от древнегреческой трагедии до рассказов Шукшина.

— Мне так обидно, что я был этим обделен в детстве, — сказал Богдан перед тем, как пересказать что-нибудь из свежепрочитанного.

Кстати, пересказ — это то, против чего Богдан восставал вначале, и то, что спустя полгода стало одним из его любимых упражнений. Думаю, это сильно помогло ему выражать мысли интереснее и живее и меньше заикаться.

— Вчера я поговорил с начальником, — сказал как-то Богдан.
— Всё нормально? — спросила я.
— Да замечательно! Я уволился нахрен. Я просто понял, что он ужасно разговаривает!

Вот такой древнегреческий Шукшин, что ли.

(Эту историю я написала с согласия Богдана, который на самом деле не Богдан, а вовсе Сергей.)

Место, как и слово, становится родным, когда обкатывается опытом, обвёртывается чувствами, населяется переживаниями.

Ощущение близости рождается медленно, вкрадчиво. Тот, кто считает близостью всполох восторга, вряд ли ее испытывал. Восторг обычно окрашивает самое начало желанных отношений — любовных ли, карьерных или же отношений с местом.

Когда я переехала из Братска в Сочи, моим первым восторгом стал самый воздух — теплый, парной и очень пахучий. Потом море и моя давняя романтическая мечта — кипарисы. Но настоящие отношения с Сочи начались гораздо позже, когда восторги улеглись и даже слегка зачерствели, потому что пошла обычная жизнь на новом месте, к которому нужно привыкать. Разочарование сменилось смирением, позже — примирением, а в конце концов — близостью. Море шумело привычно, больше не напоминая мне о том, что я — пришлая северянка. Кипарисы превратились в самих себя, перестав быть невиданным чудом с обложки конфеты «Южная», которую я всегда находила в детском новогоднем подарке.

И море, и кипарисы стали родными, от этого понятными, но не менее заманчивыми.

Близость — это понятность и интерес.

А недавно я почувствовала, как Торонто заселяется мной. Вот дорожный знак (этот знак был на экзамене!). Вот дерево (я видела такое же в садовом магазине!). Вот сосед машет рукой (его зовут Джон!). Вот пришла весна (она напоминает предыдущие!). Вот товарищ пошутил про вежливость канадцев (он шутит об этом с иронией и гордостью!). И на каждое событие, на каждую вещь я отзываюсь собой: мысли и чувства придают смысл когда-то совершенно чуждому, лишенному связей канадскому бытию.

Близость — это смысл.

Утром делала гимнастику под лекцию о вулканах. Доделала растяжку и — задремала. Видимо, крепко, потому что не поняла, когда история о вулканах окончилась и начался почему-то Глуховский. Точнее, его интервью. Он мне не особо интересен ни как автор, ни как собеседник, но однажды я ухватила несколько его изречений, и они показались мне дельными.

И вот я просыпаюсь на коврике и, не открывая глаз, слушаю. Писатель как раз вещает о том, что уехавшие из России чувствуют моральное преимущество перед оставшимися, потому что они своим отъездом выступили против войны и диктатуры, хотя на самом деле, продолжает писатель, им просто было страшно.

Эге, думаю я полупробудившимся мозгом, какая дебёлая проекция.

Надо пояснить, что проекция — это психологический механизм, с помощью которого человек приписывает окружающим неосознаваемые или цензурируемые им чувства, мысли, черты, желания.

Я думаю, что покинувшему Россию писателю было страшно, но он вытеснил этот страх и спроецировал его на других эмигрантов, таким образом даровав себе то самое, «истинное», моральное преимущество перед теми, кто его не заслуживает: вы, мол, на самом-то деле не против войны вовсе, просто испугались, а я взаправду бесстрашный и доблестный и имею право вас оценивать.

Вообще, проекция — штука важная и нужная, но иногда она может подменять реальность, скотским образом поганя жизнь. Например, у женщины никак не складываются отношения с мужчинами, потому что она уверена: они хотят ее изнасиловать. На самом деле она проецирует свои подавленные эротические желания на мужчин.

Как в старом анекдоте:

— Мужчина, я вас боюсь! — кричит женщина с высокого этажа какому-то прохожему.
— Но вы же наверху! — изумляется тот.
— Так я сейчас спущусь!

В общем, автопроигрывание в ютубе я отключила.

P.S. Оставляю за собой право проецировать тоже:)

Наблюдаю сцену первого, вероятно, свидания.

Мужчина и женщина лет тридцати пяти сидят друг напротив друга за столиком в кафе. Женщина распалена собственным рассказом о работе эсэмэмщиком. Говорит она с жаром, без остановки. Щеки пылают. При этом она успевает подъедать то, что на тарелке. Мужчина слушает даму, как мне кажется, внимательно: он смотрит на нее и иногда, когда ему это удается, задает какие-то вопросы. Та охотно отвечает, еще больше электризуясь и краснея.

Я быстро утомляюсь и перестаю обращать внимание на то, что говорит женщина. И, хотя мне слышно каждое ее слово, уши привыкают к стрекотанию, как к тиканью часов, и я отвлекаюсь. Но, собираясь уходить, вновь гляжу в сторону парочки и понимаю, что женщина всё так же многословна, а главное, история ее не сделала ни малейшего извива: барышня по-прежнему вещает о своей эсэмэмной карьере.

Мужчина же, до этого сидевший в привычной для столующегося позе, теперь совершенно зажат: его руки сцеплены на груди, ноги перекрещены. Но самое главное: он повернулся к даме боком.

Думаю почему-то, что это их последнее свидание.

Мужчина слушал собеседницу (впущу это слово, хотя приставка со-подразумевает равноправие) добросовестно, но тело его говорило о желании избежать того, что он слышит. Женщина же, видимо, была настолько поглощена повествованием, что совершенно позабыла: общение — это диалог.

Сначала я хотела этой историей проиллюстрировать телесную реакцию на что-то нежеланное, но потом решила: а позову-ка я вас на мой классный курс по риторике. Чтобы учиться говорить интересно не только для самого себя, но и для окружающих и повысить, кстати, шансы на второе свидание. Занятия со мной выгодно отличаются от прочих тем, что я еще и психолог и могу обучать всяким техникам публичного выступления, спора и просто помогать развивать привлекательную речь.

В общем, не будьте, как та женщина, от соседства с которой даже мне кофе пилось без всякого удовольствия.

Мужик, надеюсь, ты убежал!

Чтобы не утруждаться длинным текстом в воскресенье

Летом Торонто — огромный цветущий сад. Если в апреле природа еще робкая, переминается с ноги на ногу, то в мае всё одномоментно раскрывается, наливается и начинает одичало пахнуть мёдом. Теперь деревья и цветы будут только жирнеть и добреть, пока с ними не случится июльская одышка.

Душно в поле для овечки,
В чаще для лося.
Весь июль купайся в речке
вместо карася.
(Это мы еще от Бродского знаем.)

В общем, лучше всего гулять по городу в мае и начале июня.

А я мечтаю о собственной бревенчатой избушке, чтобы там можно было сидеть, нюхать нагретое дерево и пить сладкий черный чай из стакана. И обязательно — книжная полка с самыми несуразными книгами — от поваренной до коллекции снимков паровых машин.

Про гей-парады и их поддержку среди гетеросексуальных людей

Радужно переливающаяся лента новостей натолкнула меня на размышления о феномене гей-парада. Даже не его самого, а повышенного к нему интереса гетеросексуальных людей.

Я увидела вдохновлённый этой темой пост в твиттере и оставила комментарий, что прайд — это способ прожить стыд. Набежавшая толпа, уязвленная страшным словом «стыд», тут же залила мой комментарий желчью. И я осознала, что это куда более кровавая тема, чем мне мнилось.

Сперва повторю то, что уже написала в тви. Гей-парад — это способ предъявиться миру, получить признание, ощутить гордость. Но чтобы появилась гордость (с англ. — pride), нужно вначале прожить стыд. Геев к стыду привела долгая стигматизация гомосексуальности. А поскольку стыд, как и страх, — чувство крайне тяжелое, его легче проживать совместно.

Но почему же у гей-парадов порой такая свирепая поддержка среди гетеросексуальных людей? Меня это заинтересовало. Я села и подумала. И вот что надумала.

Поддержка геев (и я говорю именно об ее агрессивной форме через сакрализацию ЛГБТ-темы и исступленным перед этой темой энтузиазмом) зиждется на трех вещах.

Это:

1. Сексуальное возбуждение

Гетеросексуальности в чистом виде не бывает. Нас всех хотя бы на горсточку привлекает свой пол. Это совершенно нормально. Но для многих признать даже зачатки влечения к «своим» непереносимо, потому что это табу во многих семьях. Но вытесненный сексуальный интерес может выражаться в виде поддержки геев и прославления прайда.

2. Токсическая вина

Правда, вину обычно чувствуют не те, кто притеснял и унижал гомосексуалов (опять же из-за вытесненного возбуждения), а тот, кого приучили ее чувствовать.

Обыкновенно это случается после того, как ценностный маятник уносит в противоположную сторону — от ксенофобии к преклонению, под которым — вина и всё тот же стыдный стыд. Ныне в западном обществе одобряется почитание геев именно через навязывание вины за их притеснение. Собственно, ровно та же история с чернокожими, индейцами, евреями и проч. (Можете продолжить список.)

3. Потребность в поддержке, или «На его месте должен был быть я»

Агрессивно поддерживать ЛГБТ (кого угодно, на самом деле) к тому же заставляет неосознанное желание самому быть принятым и признанным. Зачастую чрезмерные хлопоты вокруг кого бы то ни было говорят о том, что хлопочущий человек сам нуждается в поддержке и внимании. Особенно если подумать: там, где разрешены прайды, геи уже победили в борьбе за свои права и больше не нуждаются в яростном покровительстве.

Я написала это не для того, чтобы кого-то оскорбить, принизить или заставить думать, когда ему хочется обрыблять пруд. Я написала это потому, что мысли, овнешненные в слова, помогают мне лучше разбираться с тем, что происходит, — прежде всего во мне самой.

Я убеждена, что мы все равны и что каждая жизнь — великая ценность; что нужно быть уважительными друг к другу, чтобы потом не пришлось оправдываться перед самим собой.

Это ведь не про гомосексуалов пост. Это про то, как важно всегда оставаться человеком.

Готовлюсь к занятию со студентом, с которым мы сейчас изучаем Чехова.

Перечитываю «Архиерея» и думаю: «Надо же, как это созвучно с моими нынешними переживаниями!» А потом осознаю, что это ж я сама и задала.

Это открытие меня крайне развеселило. Думала, просто выбрала глубокий рассказ, чё.

А вообще, чем больше я изучаю психологию, тем больше мои занятия по литературе напоминают сеансы терапии. И это ценно, потому что у меня нет позиции «сверху», присущей учителю, но не приличествующей гештальт-терапевту.

Да и вообще, если вдуматься, вся истинно художественная литература исследует и врачует человеческую душу.

Ах, как славно сошлись две мои ипостаси. Как мне это нравится.

Приходите тоже, если есть интерес к литературе, миру и, прежде всего, к себе.

Писала статью о риторике и вдруг обнаружила себя читающей исследование фразеологии Астафьева.

У него множество фразеологизмов, построенных на антитезе, вроде «Гога не такой, как Ванька за рекой» или «По-банному строен, зато по-амбарному крыт». И такая вот антитеза, уложенная в ёмкий фразеологизм, наряду с другими авторскими средствами делает тексты Виктора Петровича одновременно по-детски идиллическими, и по-отцовски суровыми. Как северное лето, как сверкающий ледяной Енисей, как сладко-горькая мелкота таёжных ягод.

Но антитеза сама по себе — шикарный риторический прием, который любят все — от общественных деятелей до пропагандистов, от родителей до священников.

Плоть антитезы — антоним. А далее то, что я не понесла в статью о риторике, потому что уважаю меру.

Чтобы красиво и связно говорить, важно понимать, о чем говоришь. То есть иметь внятное представление о теме. А как убедиться, что знаешь, о чем рассуждаешь? С помощью антонима. Нужно подобрать антоним к понятию, отражающему тему.

Допустим, вы хотите поговорить о корыстолюбии и считаете, что разбираетесь в сути этого понятия. Но именно поиск противоположного по значению слова даст ответ на вопрос, насколько глубоко вы зрите в корень, как хорошо вы обжили понятие корыстолюбия внутри себя. Это прибавит уверенности при выступлении или в общении на эту тему.

«Меркантильность! Расчетливость! Шкурничество!» — растолкует кто-нибудь слово корыстолюбие . Однако это синонимы, которые не дают понимания сути явления, а лишь подтверждают богатый словарный запас. И только нахождение противоположности помогает познать истинную сущность понятия.

Важно, что антоним не должен содержать отрицательных приставок не- или бес-, потому что это — отсутствие сущности. То есть бескорыстие, являясь по факту антонимом корыстолюбию, для нащупывания истинного смысла понятия не годится.

Догадаетесь, какое слово является сущностным антонимом слова корыстолюбие?

Или вот еще вопрос на эту же тему: подберите антоним к слову понимать. Только без отрицательных приставок. Можете написать в комментариях, что получилось.

Разогнала философию, конечно.

Завершается моя специализация по телесному подходу в гештальт-терапии (это как обычная психотерапия, только осознавание идет от тела; мощная штука). Преисполнившись открытиями в работе с телом, я решила пойти на массаж.

Найти что-то стоящее тяжело. Иногда в поисках хорошей дрели приходится вскопать не один магазин. Профессиональную же помощь ищут через знакомых, но и почтовый голубь в сарафане не всегда выручает. Порой то, что подходит Ване, вредит Тане.

Села я, значит, искать массажиста в ближайшем салоне. А передо мной только фотографии и короткие приветственные тексты, написанные самими мастерами.

Читаю. Всё — вариации вымученных опусов на тему «Почему я обожаю свою профессию», нагаллюцинированные чатом жпт в обнимку с раскаивающимся пятиклассником. Короче, пресное и тягучее, как тесто для пельменей.

Наконец на втором десятке нахожу другой текст. Даже не текст — живую историю. Историю об интересе к делу и к людям — нуждающимся, доверяющим самое ценное — себя. Массажист ведь прикасается не к спине или ноге, он прикасается к человеку, часто — к его боли. И по тому, насколько верно автор текста подобрала слова и как искусно их связала, я поняла, что это ей известно.

Конечно, я записалась к этой массажистке — к С.

С. оказалась образованной и тактичной. Заботливой, но чувствующей меру. Уверенной и ловкой — словом, такой, какой я представила ее по одному лишь тексту на сайте.

А спустя несколько месяцев С. сказала, что устроилась в другой массажный салон, куда ходят разные знаменитости вроде Тома Круза. Текущее место С. пока не бросает, однако это дело времени. И хотя я очень за нее рада, с тревогой соображаю, как зарабатывать столько, сколько Том Круз.

В общем, я снова убедилась, какой это бесценный навык — уметь истолковать речь. Литература и психология соединились в каком-то завораживающем танце и позволяют мне видеть то, о чем я раньше не подозревала. Помогают окружать меня чудесными людьми. Помогают рассказывать об этом вам.

Слово — одежда мыслей. И если уж встречать по одежке, то по такой.

Этот текст растревожил меня в четыре часа утра. Образы превращались в слова, слова щипали губы, и те сонно шевелились, стараясь хотя бы ощущением речи заставить меня поверить в то, что я говорю, а точнее, пишу.

Барахтаясь между двух противоположных желаний — спать и записывать, я вдруг вспомнила Жорж Санд, которая от еженощных творческих выпрыгиваний из кровати совершенно подвинулась. Тут моя решимость угомониться и дать себе отдохнуть победила творческую смуту. Лучше растерять вдохновение, утвердилась я, чем, как Жорж Санд, винтики.

В общем, я смогла утихомирить тревожившие меня образы, но сейчас они поднялись снова, как я и надеялась. Поэтому теперь этот текст существует.

В четыре утра по Торонто я лежала и вспоминала сибирский дачный домик бабушки и деда. Маленький, с двумя комнатками, между которыми в стене было задымленное тюлем окно. Мне, ребенку, рассказывали, что сначала дед построил совсем крохотную избушку, а потом, когда родились внуки, расширил ее.

Это окно между комнатами меня почему-то волновало. Оно казалось загадочным, почти сказочным, ведь ни в одной городской квартире я такого не встречала, но при этом совершенно обыкновенным, даже утверждающим обыкновенность: так должно быть именно в этом доме. А главное — так было, когда меня еще не было.

Помню открытие своего бытия, до которого существовало другое — их, моих дедушки и бабушки, бытие.

Однажды я ходила вокруг домика, разглядывала его и иногда ковыряла пальчиком краску. Старую, очевидно, потому что она шелушилась и отходила легко, приятно. И тут я подумала, что не знаю, как выглядела эта краска, когда была новой. Не только не знаю, но и не могу вообразить.

В ту самую минуту и старая краска, и таинственно-обыкновенное окно между комнатами, и истории о моем рождении — соединились во мне и стали первым детским потрясением. Я с восторгом и ужасом думала: мир был до меня. Но без меня его не будет. Всё существует до тех пор, пока я это вижу и слышу: бабушку в платке; шарканье дедушкиных калош; звуки радио «Маяк» — настолько домашние, что, кажется, являются продолжением узора на цветочных обоях; запах перлового супа на обед; лай пса Фили, ругающегося на огородных воробьев.

Это было до меня. Меня не было, а это уже было. Меня не было, а теперь я есть, и это есть, оно старое, и дедушка с бабушкой старые, и пес старый, и невозможно представить, что было иначе или что однажды будет по-другому.

Друзья, я в телеграмном отпуске примерно до середины августа. Литературе тоже нужен покой.

Надеюсь, и у вас получается отдыхать: иногда просто мять бока, смотреть на красивое, думать приятное.

Спасибо, что вы есть.

Чтобы что-то важное обдумать, требуется время. Интервью с Лебедевым уже перестали обсуждать, но я только сейчас поняла, что хочу сказать по поводу фигуры известного правнука.

Перечитывая чеховских «Трех сестер», я обратила внимание на персонажа, который, по крайней мере до финала пьесы, остается видимым только благодаря своим несуразным репликам. Он с самым невозмутимым видом вклинивает в любую беседу вздорные, а то и откровенно ядовитые шуточки, заставляя героев брезгливо морщиться, как будто сквозняком в комнату принесло запах гниения. Он низвергает всякую истину, которая норовит родиться в разговорах других персонажей. Этот тип всё сводит к абсурду, подлавливая появление смысла и накрывая его пустой и гулкой, как ведро, фразой, шум от которой разлетается по всему дому Прозоровых и не позволяет героям вернуться к осмысленной беседе.

Персонаж этот — штабс-капитан Василий Солёный, человек, который превращает любую живую мысль или чувство в труху. Символично, что он то и дело поливает себя одеколоном, словно пытается скрыть исходящий от него запах разложения.

С о л е н ы й. Через двадцать пять лет вас уже не будет на свете, слава богу. Года через два-три вы умрете от кондрашки, или я вспылю и всажу вам пулю в лоб, ангел мой. (Вынимает из кармана флакон с духами и опрыскивает себе грудь, руки.)

Своими репликами Солёный будто проверяет на прочность разумное, важное — то, за что можно держаться в жизни. Его высказывания при всей своей нелепости пугают. В финале пьесы он и вовсе точно испаряется, не досказав мысли. Да и мысль эту он заворачивает в цитату из Лермонтова.

То есть Солёный — новый романтический герой. Не лермонтовский — с кровоточащим от жестокости мира сердцем, а пустой, маскирующий отсутствие сердца беспрестанной иронией, в которой криводушие неотличимо от правды. (Тут Чехов просто предсказал явление постиронии, мне кажется.)

В общем, я думаю, вы догадались, что, анализируя Солёного, я рассматриваю Лебедева. То, что он пытается выдать за идею, ею не является. Это камень, обёрнутый в фантик. Воздух в кулаке. Набор фраз, по отдельности звучащих логично, но вместе создающих какофонию, абракадабру. Сравните со сценкой из «Трех сестер»:

В е р ш и н и н. […] Хорошо здесь жить. Только странно, вокзал железной дороги в двадцати верстах... И никто не знает, почему это так.
С о л е н ы й. А я знаю, почему это так.

Все глядят на него.

Потому что если бы вокзал был близко, то не был бы далеко, а если он далеко, то, значит, не близко.

И, главное, что поведение выдуманного героя Солёного или взаправдашнего героя Лебедева нельзя назвать беспринципным. Беспринципный человек преследует какую-то выгоду. Лебедев же только имитирует существование цели. Да и жизни в целом. Внутри него настолько пусто, что его невозможно назвать даже… да кем угодно, кроме того, как он сам себя называет.

При этом его речи расковыривают, в них ищут замысел. Но фокус в том, что человеческий мозг научен обнаруживать связи и идеи даже там, где их нет. Как из кружочков и палочек сознание собирает лицо, так и в обглоданных фразах, произнесенных вне зависимости от содержания с самым безмятежным видом, наше сознание способно заподозрить философию.

Меня по-настоящему пугает фигура Лебедева. Он вещает на большую аудиторию, но то, что он приносит — разрушительно. Двоемыслие, которое транслирует Артемий, не позволяет вызреть тому, что истинно ценно, потому что ложь становится неотделима от правды. То, что вчера было ценным, сегодня разрешено уничтожить, чтобы завтра за это, быть может, извиниться.

Основа жизни — образ светлого будущего, но его нет и не будет, если всякая мысль, возникая, тут же плодит собственный перевертыш, а зачаток любого нежного чувства — это лишь повод для новой провокации и посрамления нравственных принципов. А безнравственный человек способен на всё. Как Солёный, который в финале пьесы убивает. Просто так.

Ну, убил и убил.

Только вот руки всё равно будут пахнуть трупом, как их одеколоном ни заливай.