Многие великие психотерапевты описывали свой удачный и неудачный опыт с клиентами. Я не великий и даже еще не доученный терапевт, но у меня есть потрясающий случай творческого озарения во время сессии, и я хочу им поделиться.

Одна моя постоянная клиентка (назову её Василисой), привлекательная девушка, вот уже больше полугода о чем бы ни рассказывала, неизменно улыбается своей очаровательной улыбкой. И неизменно заплетает-расплетает себе длинные косы. Я понимаю, что и улыбка, и манипуляции с волосами — это побег от сильных чувств и переживаний, с которыми девушке невыносимо соприкасаться.

И вот на очередной сессии Василиса, привычно запечатывая чувства улыбкой и плетением кос, как бы резко меняет тему и начинает сетовать, что перестала влезать в старую одежду. Я внимательно слушаю, потому что чувствую: открывается важное. Далее Василиса вспоминает, как в детстве из-за полноты мама называла ее хрюшкой, заставляла бегать, а для съемок одевала в черное, чтобы на фотографиях дочь казалась тоньше.

И тут я, совершенно внезапно для самой себя, поворачиваюсь к камере в профиль и говорю:

— Посмотри, какой у меня нос.

— Вижу. Мне очень нравится твой нос, — отвечает Василиса.

— Ты знаешь, и я очень люблю свой нос. Но так было не всегда. Лет до 28, пока я не пошла в терапию, я ненавидела свой нос. Помню, как в детстве родители ставили меня боком, отходили на пару шагов и обсуждали мой нос: насколько он вырос. Это был их собственный стыд. Наверное, их родители поступали с ними похожим образом. Но это не меняет того, что я вся состояла из стыда за собственную внешность. Мне казалось, что сначала в комнату входит мой нос, а потом остальная я. Вот каким гигантским он мне виделся.

Тут я впервые замечаю, как Василиса перестает улыбаться, ее пальцы наконец затихают. Она сидит, внимательно слушает, и лицо ее — как бы другое лицо. Оно разгладилось, с него сошли красные пятна, оно ровного румяного цвета; немного печальное, сосредоточенное, но не напряженное. Первый раз расслабленное. И невероятно красивое какой-то иной, вдохновенной красотой; той красотой, что складывается не из правильности черт, но состоит из свечения внутренней силы, свободы.

Я тоже чувствую себя спокойно и уверенно, хоть только что поделилась некогда такими сложными для меня переживаниями, а теперь просто опытом.

Вот так я осознала, насколько это важно — поддержать стыдящегося человека опытом проживания собственного стыда.

Ты можешь по-настоящему блистательно пользоваться чем-то только тогда, когда понимаешь, из чего оно сделано и как работает.

Чтобы научиться красиво говорить, нужно разобраться не только в языке как в системе, но и в том, как речь влияет на собеседника. Я всегда своим студентам, с которыми занимаюсь литературой и речью, говорю, что большинство недооценивает не только силу слова, но даже силу его части или вообще ударения. С суффиксами вроде более-менее понятно: многие знают, что собачка звучит ласково, а собачище — грубо благодаря эмоциональным суффиксам.

Но знали ли вы, что и ударение способно передать истинное отношение говорящего к предмету? Допустим, когда мы — часто бессознательно — переносим ударение на окончание, мы придаем тому, о чем говорим, пренебрежительный оттенок: не фирма, а фирмА, не песня, а песнЯ, не баржа, а баржА и т.д.

В основе этого явления, как, впрочем, в основе всего, что связано с языком, лежит психологическая причина: когда мы выталкиваем ударение на окончание, мы убираем из зоны внимания основную часть слова. Основа становится второстепенной, несущественной. Главное ослабляется, делается небрежным, иногда — вульгарным.

В общем, хотите что-то обесценить — перетащите ударение на конец слова. (Вспомнила, как мама одной школьной подружки называла ее тогдашнего парня по фамилии и не иначе как ВолкОв вместо Волков, выказывая полное к нему презрение.)

Последите за своей речью. Устройте сеанс лингвистического разоблачения :) Пишите, если заметите, как одним только ударением умудряетесь отхлестать по щекам или, напротив, возвысить предмет ваших разговоров.

Сколько людей жило и умерло на свете?

Сколько из них жило в подвале?

Я, как булгаковский Мастер, снимаю подвальчик. Сверху еще два этажа. На первом обитает пожилой и до неприличия благообразный тем холеным благообразием, которое, дай бог, будет и у меня в мои 70, мистер Джон со своей женой; на самом верху живут хозяева моего подвала — молодые супруги с новорожденной дочкой.

У пожилых супругов — о да, я заглянула в их окна — есть книги, хрустальная люстра и массивные стулья-троны вокруг стола времен какого-нибудь славного рыцаря.

В подвале со мной соседствует чернокожий парень по имени Кайл. Он живет за стенкой, мы делим только прачечную. Кроме того, что Кайл милый скромняга и после стирки плотно закрывает стиральную машину, чем вызывает у меня марш бесюнов, я о нем ничего не знаю. Впрочем, немного знаю, но не хочу распространяться.

Я обзавелась красным книжным шкафом и комодом, больше похожим на амбарный винный ящик.

Каждый день я хожу гулять. Район мне нравится все больше и больше, и не помпезностью архитектуры, а пестротой высоких деревьев, многие из которых уже цветут чем-то розовым, желтым, синим и белым. Оттенки и запахи этого цветения слагаются в один объемный импрессионистский пейзаж, который не передает ни слово, ни фотография. Мне спокойно и уютно.

Теперь, кажется, я наконец могу назвать это место домом.

Я позволила себе не торопиться.

Жизнь в эмиграции — это почти ежедневные встречи с чем-то новым. А на все новое мозг тратит колоссальное количество сил. И вроде бы это хорошо: нескончаемая тренировка, построение новых нейронных связей. С другой стороны, энергия, которая могла бы пойти на развитие, уходит на адаптацию. Даже русский язык, пересаженный в новую почву, ощущается иначе. И дело не только и не столько в примеси английских слов, но в самом речевом звучании, которое я даже акцентом назвать не могу. Это просто чужеродное фонетическое напряжение. Как будто русский язык для эмигрантов написала нейросеть. Впрочем, я встречала людей, сохранивших мелодику родной речи даже после нескольких десятилетий жизни в другой стране. Мое уважение им, потому что да, это сложно. Нужно быть крайне чувствительным к языку. А это, как мне кажется, рождается только из любви к себе. Потому что человек — это прежде всего его речь. Речь — еще один круг кровообращения. Наверное, поэтому большинство моих литературных студентов — в эмиграции. Им хочется сохранить эту часть себя.

Еще я задумалась над модным нынче словом «релокация», которым переехавшие — в основном вынужденно — в другие страны люди именуют эмиграцию. Для меня это не что иное, как эвфемизм, а эвфемизмы нужны для смягчения ужаса или стыда. Так вот, я вполне открыто говорю себе и вам: я Валя, и я эмигрантка.

Я позволила себе не торопиться и медленно осваиваться здесь, в Канаде, где, пожалуй, такие же люди, только читали они другие книги и на других языках.

Вчера на литературе со студенткой из Барселоны (Саша, привет) читали один из «Компромиссов» Довлатова. Тот, который про похороны директора эстонской телестудии.
Не сосчитать, сколько раз я читала «Компромиссы» и конкретно этот, на мой взгляд один из самых удачных рассказов цикла, но вчера через диалог со студенткой постигла какую-то новую его суть, которая раньше была близоруко размыта.

Саша сравнила диалоги Довлатова и Хемингуэя, и внутри меня настырно сцепились художественный и психологический контекст двух постмодернистских вселенных. Сцепились настолько, что я не могла перестать видеть проступающие между диалоговых реплик строки, в которых обнаруживался настоящий смысл текста. Хемингуэй всплыл в памяти моей студентки потому, что основные его идеи — в промежутках, в паузах. Как и у Чехова-драматурга. Как у Довлатова. Всё главное происходит не в строках, а между ними, когда мы соприкасаемся с собой.

«Компромисс одиннадцатый» не просто история о саркастическом журналисте, который, ненавидя притворство и фальшь, вынужден притворяться и фальшивить (идти, собственно, на компромисс). Не просто повествование человека без места в жизни: ни дома, ни близких отношений, даже пиджак на нем — бывшего любовника его подруги. (Тут самое время обратить внимание на то, какими словами Довлатов заканчивает рассказ. Это реплика, словно бы вообще не относящаяся ко всему этому экзистенциальному кризису про поиск себя в мире с потерянным будущим: «Пошли, — сказал Быковер, — надо занять места в автобусе. А то придется в железном ящике трястись…» Обратите внимание на эту аллегорию — необходимость занять место в автобусе).

Этот рассказ о том, что человек, где и с кем бы он ни находился, делает это по собственному выбору. Даже если от последствий этого выбора тошнит.

Я прочел и содрогнулся. Комнату заполнил нестерпимый жар. Голубые стены косо поползли вверх. Перед глазами раскачивались эстампы. Приступ удушья вышвырнул меня за дверь. С шуршанием задевая обои, я устремился в ванную. Склонился к раковине, опершись на ее холодные фаянсовые борта. Меня стошнило. Я сунул голову под кран. Ледяная вода потекла за шиворот.

Марина деликатно ждала в коридоре. Затем спросила:
— Пил вчера?
— Ох, не приставай…
— Обидно наблюдать, как гибнет человек.
— Знаешь, — говорю, — проиграть в наших условиях, может быть, достойнее, чем выиграть.

Я много работаю с эмигрантами. У меня множество друзей и знакомых, которые по желанию или нужде уехали из России. Я сама живу в Канаде уже больше трех лет. В общем, историй адаптации, включая собственную, у меня набралось — на целый цикл. Истории совершенно разные, но у них есть общий лейтмотив — злость на новый дом. Злость, доходящая порой до ненависти.

Первые несколько месяцев свежепереехавшему не до обнаружения реальности. Эмигрант не успевает замечать свои чувства, потому что он в постоянной рыси: сделать документы, найти работу, снять жилье, разобраться с местной медициной и банками; да, черт возьми, первый раз сходить в парикмахерскую в чужой стране — истинный подвиг. Вокруг всё другое — от языка до смесителей, от дорожных правил до розеток. Попробуй со всем этим разберись, да еще и через непонятный язык и чужую культуру. Даже знакомый многим английский в среде звучит и пахнет иначе.

А когда основные задачи по обеспечению себя жильем и средствами более-менее решены, начинается новый этап — непосредственной социализации. И вот тут и прорывает ту самую злость, которую доселе размазывало стремительностью событий и изобилием новизны, а то и вовсе гасило виной или стыдом. (Иногда это звучит примерно так: «Меня эта страна приняла, я не имею права злиться».)

Злость всегда говорит о потребности. Потребность у людей, помимо безопасности, — в людях. Эмигрант идет к другим эмигрантам и выясняет, что им так же тяжело, как и ему. Разумеется, поддержку у них взять можно и нужно, особенно на первых этапах, но вот дальше адаптироваться закрытое, а в случае с русским — еще и разрозненное — сообщество помогает слабо.

И тогда человек сталкивается с необходимостью встраиваться в среду: учить язык, общаться с местными, узнавать культуру своего теперешнего дома. Вот тут-то и вылезает много злости, которую каждый выражает по-разному: «В этой стране одни мошенники (притворно улыбаются, ненавидят русских и т.п.)!», «Да тут тоже одни коррупционеры!», и вот это вот, ставшее афоризмом - «Они все тупы-ые!».

Выясняется, что проблемы, с которыми сложно обходиться в России, в другой стране решать подчас еще сложнее.
Злость проецируется на местный язык — эмигранты начинают его ненавидеть. «Вот раньше любил испанский, а как переехал в Испанию — слышать его не могу!»

Но чтобы увидеть реальность, необходимо общаться с местными жителями, постигать их культуру. Это не значит стать менее русским. Это значит осознавать, что теперь ты кто-то еще, и эту часть тоже предстоит принять. А происходит это только через освоение речи.

Многие мои клиенты называют себя изгоями, гастарбайтерами. Одним словом — чужими. И это ощущение неприкаянности сохранится, если не учить язык и не общаться на нем с местными.

И самое важное. Если вы испытываете отвращение к языку той страны, где теперь живете, попробуйте искать вещи и явления, которые вам в этой стране приятны. Исследуйте: смотрите по сторонам, ходите в незнакомые места, улыбайтесь прохожим. Через обнаружение хорошего, интересного можно снизить напряжение и перестать саботировать узнавание нового языка и через него — культуры. И своего нового дома.

Когда я только пришла в терапию, мой терапевт предупредил, что однажды литература может перестать быть для меня важной. Потому что я найду новые способы выражать и проживать свои чувства, и творчество прекратит быть чудотворством.

Я рано начала радоваться собственным словам. Помню: мне три года, я бегаю и повторяю рифму, которую только что изобрела — «ложка — поварёшка»! Я чувствую гордый восторг оттого, что мне удалось придумать такое волшебство. Насколько я понимаю, меня впечатлила звуковая гармония, которую я и по сей день ищу в словах.

Еще до того, как научилась писать, я изобрела фольклор: придумывала и рассказывала друзьям разные истории, иногда даже рифмованные. Дети тянулись ко мне послушать их, это взывало зависть у некоторых товарищей. Одна девочка как-то заявила, что это всё я узнала по телевизору и теперь выдаю за свое. А мама одноклассницы, прочитав мой стих, написанный в девять лет, сказала, что я не могла такого написать. (Любопытно, что я и поныне получаю подобные упреки.)

Кстати, одним из первых письменных артефактов Валентины Щербак Петровны (именно так я визировала свои труды) — рукопись о семье неких Хлебовницких. Сюжет, к сожалению, моя память, а точнее, беспамятство выело подчистую.

Как-то мы гуляли со школьной подружкой. Нам было лет по двенадцать. Я смотрела на дома, деревья, ямы на асфальте, вывески — все привычное, неизменное, в общем, то, что составляло тогда мой детский мир, и стала этот мир вслух описывать. Подружка послушала, а потом сказала: «Тебе надо быть писателем».

Моя страсть к языку, речи, искусству литературы в целом — на таком дремучем уровне, что вылезает наружу, даже когда сознание обесточено. Однажды, выходя из-под наркоза, слышу свой голос, который рассказывает что-то про Бунина. Складно, связно, иронично. Напротив меня сидит суровый лысый анестезиолог и увлеченно слушает. Он потом рассказал, что до пробуждения я повествовала минут пятнадцать.

…Мой терапевт больше пяти лет назад предупредил, что я могу перестать писать. Я не слишком испугалась, потому что подумала: если для меня станет важным что-то иное, какая разница? Но вот я сижу сейчас на своем диване и в решеченом свете абажура, плетенного из икеевских хворостин, подбираю слова. Такие, чтобы вы поняли меня именно так, как я этого хотела.

Часть моих рассказов и публицистических текстов на «Патреоне» (многое в открытом доступе, но если вы подпишетесь — будет классно).

О том, как вселенная давала мне подсказки, а я над ними иронизировала. До поры до времени…

Несколько раз в жизни со мной случались невероятные, почти чудесные совпадения. Как раз из-за их невероятности я бы могла решить, что это кульбиты моего воображения, но к событиям тем прилагаются свидетели, поэтому могу заверить сама себя и вас: всё, что я напишу, чистая правда.

Об одном из подобных чудесных совпадений, когда мне и моему знакомому по имени Лёня приснился одинаковый сон, я уже писала. Если коротко: как-то я увидела сон, где мы с Лёней пришли ко мне в квартиру, но та почему-то была вся в ярких красных оттенках. В тот же день мне пишет не подававший долгое время ни одного признака бытия Лёня и говорит, что ему приснилось, как он гостил у меня дома, но интерьер почему-то был красным.

А вот свежая история, та, что про подсказки.

Многие из вас знают, каким долгим и изматывающим был мой поиск жилья в Торонто. В трудных ситуациях даже самый критически мыслящий человек иногда начинает придумывать себе дополнительные опоры в виде охоты на магические подсказки вселенной. Ну, знаете, спросить у книги, карт, пучка укропа, расплавленного в виде лика Девы Марии сыра на бутерброде и т.п.

И вот я, почти обессиленная, тоже начала искать тайные знаки. То увижу будущую судьбу в названии улицы (что плохого можно ожидать от улицы Дружбы?), то в знакомой по ирландской романистике фамилии хозяина. Эта игра забавляла меня, хоть немного отвлекая от угрюмых мыслей.

И вот как-то раз перед очередным просмотром я зашла в макдакашную и, набив заказ, получила чек с номером 911. Стоя в очереди, я увидела бегающего по рабочей зоне менеджера, который увещевал сотрудников не стесняться в случае необходимости звонить в «911». Каково совпадение! Но обалдела я, когда пару мгновений спустя услышала радиоголос Леди Гаги, напевающий:

My biggest enemy is me, pop a 911
My biggest enemy is me, pop a 911

«Это знак! Наверное, буду жить в доме с таким номером», — хихикнула я.

И напрочь об этом забыла.

Проходит несколько месяцев. Я, сидя у себя в подвале, вспоминаю о необходимости поменять в банковском аккаунте почтовый адрес. И, напечатав номер дома, понимаю, что с экрана на меня изо всех сил таращатся цифры — 9 – 11. Номер моего дома на двух хозяев.

Как я хохотала от восторга — не описать. Вселенная, стоя со мной в макдакашной, практически прокричала мне в ухо мою судьбу, но я не вняла.

К слову, мое мышление далеко от магического. Здесь я хотела рассказать лишь про магию того, что называю чувствительностью к себе и миру. Который сложен и полон изумительных вещей. Даже в самые морочные времена чудеса эти не исчезают, и подмечать их, удивляться и радоваться им и означает жить.

Когда началась новая волна русской эмиграции, мои друзья говорили: уезжают твои будущие студенты.

Тогда я не приняла их слов всерьез. Философские пароходы уносили в основном айтишников, я же вся в текстах: изучаю связь беспорядочного русского синтаксиса и нервической прозы Достоевского или разбираюсь, как Кафке удалось написать роман «Процесс» так, что большинство не заметило отсутствия концовки.

Я читаю. Книги помогают создать яркий и особым образом структурированный внутренний мир, на который можно опираться в этом мире без определенного будущего.

Я слежу за развитием языка и за тем, как вслед за ним меняется мышление. Наблюдаю, как во времена новой искренности размывается само понятие иронического, а имитация становится чем-то вроде откровения.

Я ликую, когда мне удается из десятков подходящих слов ухватить и вытащить наружу одно-единственное истинно верное слово.

Да, я пишу.

И мне действительно было непонятно, как это может заинтересовать кого-то, кто не повернут на литературе, как я, особенно если человек, скажем, про цифровые технологии.

Спустя время вижу, что практически любого. Особенного того, кто понимает, что сознание — это и есть язык. И что чем сложнее речь, тем сложнее устроен процесс мышления. Мне, например, ужасно интересно бывает просто побыть наедине с собой и подумать о разных вещах. Я развлекаюсь собственным существованием, потому что могу рассказать себе, что происходит со мной и миром.

В общем, и правда так сложилось, что сейчас большинство моих студентов — это люди в эмиграции. Умные, образованные, с нетривиальным мышлением. Некоторых беспокоит, что их речь деградирует, и они перестанут грамотно выражаться на родном языке. Другим интересна история литературы. Третьим хочется разобраться в гении Бродского за пределами набившей оскомину сентенции не выходить из комнаты. А четвертые просто скучают по родному языку и нуждаются в поддержке — в такой вот, сквозь литературу. Но абсолютно всем хочется поддержать культурные связи с тем, что они покинули и что мечтают сохранить в себе, — с домом.

Приходите и вы.

Прочитала статью Фрейда «Достоевский и отцеубийство», где он исследует связь припадков писателя с токсической виной из-за желания смерти отцу (которого в итоге убили крестьяне, когда Федору Михайловичу было восемнадцать лет; это событие стало травмирующим и в конечном счете послужило первоосновой романа «Братья Карамазовы»).

Любопытно, что гештальт-подход толкует проявление вины и самобичевание (наказание себя, мазохизм) подобным с психоанализом образом. Понятно, что гештальт вырос из психоанализа, но сейчас по ряду вопросов с ним разошелся. Однако при изучении работ Фрейда мне многое становится яснее, включая собственные внутренние процессы и то, какие стратегии выбирать при работе с невротическими клиентами.

Если очень упрощать: Достоевский желал смерти отцу (тот самый пресловутый эдипов комплекс — попытка мальчика устранить соперника-отца в борьбе за обладание матерью), мучился от этого виной, страдал от припадков (самоистязания); потом отца убили, Федор вообще с катух чуть не поехал, но от окончательного разрушения его спасла — приготовьтесь закатывать глаза — каторга, куда, заменив ею смертную казнь, писателя отправил царь (который, как мы знаем, тоже «батюшка»). Именно поэтому у Достоевского, по его словам, на каторге припадков не было. Наказание дано "сверху" — собственного не требовалось.

Идея вины перед отцом за сам помысел о его убийстве помогает понять «Братьев Карамазовых», где писатель, собственно, и говорит, что виновен не только тот, кто убил, но и тот, кто желал смерти.

Короче, Достоевский — образцовый невротик.

Друзья, в такие моменты, как этот, очень страшно, непонятно, трудно и даже невыносимо. Но я хочу напомнить — и вам и себе: это закончится. Видимо, теперь уже достаточно скоро. Когда убийцы пытаются убить войну, они в конце концов, как поется в одной перестроечной рок-песне, перережут друг друга. А нам сейчас важно позаботиться о себе и близких.

Будьте в порядке, сохранитесь.

Однажды я написала рассказ «Отъезжающий поезд» про страдающего от сильных болей писателя Бессмертнова. Находясь на лечении в Финляндии, он встречает молодую поклонницу, которая обещает необычным способом его вылечить.

Эта история не про магию (хотя один персонаж — больной писатель, а второго зовут Маргарита) и даже не вполне про любовь. Этот рассказ о том, как на самом деле бывает уязвим человек и насколько в это время ему хочется, чтобы рядом был кто-то теплый. Ну, и о творческом кризисе, конечно, куда без него.

Я написала «Поезд» лет шесть-семь назад, и он до сих пор — что редкость — мне нравится.

Но, как часто бывает, из хорошего вымысла разрастается физическое сущее. Не помню кто, но кто-то этот рассказ принял к публикации, и я стала искать к тексту иллюстрацию.

Изнурительно долго я отсматривала тонны картинок — тщетно. Я хотела, чтобы иллюстрация не просто привлекала внимание, а наряду с голосом рассказчика повествовала. И вдруг — такие вещи происходят внезапно, так что это не художественное преувеличение — я нахожу то, что ищу: на картине изображено выхваченное импрессионистом мгновение — берег какого-то северного моря и парочка, идущая по песку — ну точно мои герои. Вслух благодарю автора — некоего художника Чистякова. Так его картина становится иллюстрацией к «Отъезжающему поезду».

Проходит время, я знакомлюсь в твиттере с одним из моих подписчиков, который оказывается питерским художником. Захожу в его инстаграм и, угадайте, на что набредаю среди работ? Верно, на мою парочку. «Всеволод Чистяков», — я узнаю имя художника, автора «моей» иллюстрации. Тут же рассказываю Севе эту историю — очередную, блин, историю сумасшедшего совпадения в моей жизни!

Недавно я наконец-то выкупила у Севы эту картину. Она пришла ко мне из Петербурга, она теперь дома. Для меня это не просто картина талантливого художника, это моя история — и про вымышленного писателя Бессмертнова, и про меня, его автора.

Вот так две фантазии, воплотившись, проросли друг сквозь друга и сотворили еще одну реальность — эту.

А тебе, Сева, отдельное спасибо за твою картину, от которой мне так тепло и светло.

Набоков говорил, что литературу надо принимать, как лекарство, — мелкими дозами. Я думала, это касается прежде всего его собственных текстов, настолько туго свитых из метафор, что их скученность способна вызвать у читателя жажду и легкое головокружение.

И правда, с талантливо написанным художественным текстом не стоит торопиться, иначе он или застрянет в глотке, или провалится мимо всякого интереса, оставив в памяти разве что фамилию автора (зато на какой-нибудь из кухонь можно сказать, что книгу такого-то, мол, читал — и добросовестно подмигнуть хозяйкиным гераням).

Самой медленной книгой для меня были «Воспоминания» Надежды Мандельштам. Прежде всего из-за скопления имен, цитат и отсылок к различным событиям. Полтома — мемуары, вторая половина — пояснения к ним. Несмотря на то, что эту книгу надо читать под аккомпанемет архива, она, безусловно, великолепна.

Но «Смерть Вазир-Мухтара» Юрий Тынянова я читала гораздо дольше «Воспоминаний».

Это исторический роман о последнем годе жизни Александра Сергеевича Грибоедова (и о немоте, которая наступила в обществе вслед за декабристским восстанием). Он написан сгущенным поэтическим языком, местами беспощадно рубленным и изобилующим телесностью (я имею в виду ту телесность, что Пушкин называл «прозаизмом», а не чарльзбуковскую). Но все описания — и исторические, и художественные — сливаются в одну потрясающую картину внутренних переживаний гениального творца. Несмотря на то, что с романом я не спешила, чтобы распробовать и одновременно не отравиться, последние страницы, где Тынянов воссоздает сцену убийства Грибоедова обезумевшими религиозными фанатиками, читала запоем, под каким-то гипнозом и от ужаса описываемого, и из-за невероятной, ни на что не похожей манеры автора об этом рассказывать.

Вазир-Мухтар лежал смирно. Имя Вазир-Мухтара ползло по дорогам, скакало на чапарских лошадях, подвигалось к Тебризу, плескало восстанием у границ Грузии.

Вазир-Мухтар существовал.

Давно не писала ничего художественного, тем более — поэтического. Но вот что-то забормотало внутри, и, внимательно прислушавшись, я расслышала это:

к моим окнам прижата трава, она
прорастает в москитную сетку.
у хозяев родился ребенок, и им
не до стрижки газона.

я смотрю на травинки и брежу,
что это — деревья,
а я — лилипут, квартирующий у гулливеров:
их зады то и дело мелькают

снаружи, закрывая шафрановый свет
июльского солнца,
и подвал наполняется влагой,
сочащейся из колодезных окон.

лампы бледного света дурят оптику глаз,
но я сократила расходы на бедность
палитры, расставив предметы
поярче. Они собирают пространство,

мешая полуобморочной голубизне
подземелья раскиснуть,
как печенье в стакане остывшего чая,
в отсыревших стенах.

моряков качает на суше, а я зябну
под солнцем. Я хочу жить в конце переулка,
чтоб случайно забредший прохожий
выдыхал: «Как спокойно и тихо!»

Дети воспринимают слово как свойство вещи. Если ребенку дать в руки карандаш, сказав, что это нож, и попросить порезать им яблоко, он почти наверняка станет ковырять это яблоко или вовсе будет противиться такому переименованию, ведь каждый дурак знает, что нож — это нож, а карандаш — карандаш! И совершенно невозможно назвать одно другим. Ребенок не отделяет слова от вещи.

Слово, впитывая в себя опыт действия с предметом, как бы само становится этим предметом. Мы, взрослые, без особых сопротивлений можем переименовать подушку в лягушку, а войну в мир, потому что понимаем, что слово не тождественно вещи или явлению, но при этом слово всё равно остается неким обобщением. Если я говорю о круассане, у вас, читатель, тут же возникает в голове образ круассана. А на слово кислятина, вы, возможно, даже поморщитесь.

Таким образом, слово — это еще и средство представления, или репрезентации, чего-либо. Например, у человека что-то кольнуло в животе. «У меня рак!» — говорит он, и этим облачает свое ощущение в словесную форму, как бы овнешняя его — перенося из области чувств в область знаковую. Это овнешнение ощущений, особенно если человек — ипохондрик, позволяет ему убедиться, что у него рак: он сформулировал свою мысль, сделал ее вещественной. После он начнет испытывать всё то, что испытывает больной раком человек. (Есть, кстати, такой феномен, как ятогенные заболевания — болезни, вызванные неправильным диагнозом. Тоже из этой оперы.)

Именно поэтому психотерапевт постоянно возвращает клиента к его чувствам, прося называть их. Это крайне трудно, ведь, произнося слово, мы переносим переживания в плоскость сознания. Ну, булькала там, в глубине, какая-то тревога, клокотало что-то, но, не будучи названным, лежало вне осязаемости. Поэтому так важно проговаривать, прописывать чувства. Отсюда советы вести дневник. Это тоже трудно, хотя, казалось бы: я делаю запись наедине с собой и могу ее через пять минут сжечь. Но облечь чувства в слова, признаться себе в чем-то — невероятно сложно даже перед самим собой. Слово, как камера, которая нас снимает. Даже когда в комнате больше никого нет и запись мы точно уничтожим, наше поведение не будет таким, каким было бы без камеры. Слово — это некий способ посмотреть на себя глазами другого. Но только так и можно научиться регулировать себя, свои эмоции, стать более зрелым, а значит рулить своей жизнью. Я произношу слова — я овнешняю свои мысли и переношу их в область сознательного — теперь я могу что-то с этим делать.

Поэтому так важно развивать речь. Потому что именно речь — это средство общения не только с другими, но и с собой, даже прежде всего с собой. Чем богаче словарный запас, чем тоньше чувственные нюансы, которые вы способны обозначить через слово, тем меньше вероятность психосоматических заболеваний и неврозов и тем легче выстраивать отношения с людьми.

Доброта — это выбор.

Добрый человек не тот, кто не может совершать злые поступки, а тот, кто выбрал творить добро.

У меня был знакомый, назову его Антон, который вечно кому-то помогал: то уволенному коллеге ипотеку закрывал, то малознакомой бабуле в больницу продукты возил. В его утлой однушке постоянно квартировали какие-то женщины трудной судьбы, которых Антон еще и прикармливал. Каждая такая залётная сожительница вскоре убегала от него с очередным гусаром, а одна даже как-то забыла там своего кота, но зачем-то забрала ключ от квартиры.

Все, конечно, считали Антона очень добрым человеком. А он однажды взял и до полусмерти избил очередную спасаемую им жиличку, когда та вместо благодарности выплюнула в него грубость. Потому что Антон не был добрым, он просто ужасно боялся выглядеть злым. Он совершал хорошие поступки в расчете на воздаяние — человеческое или божественное, черт его знает. Он ждал благодарности, которую не получал или получал в недостаточном для него количестве.

Выбор Антона был продиктован установкой «Я должен помогать другим, тогда меня все будут любить». Когда доброе дело исходит из желания быть хорошим, его стоимость в глазах благодетеля всегда будет выше, чем какой бы то ни было ответный жест.

Долженствования выращивают обиду и злость у того, кто отрабатывает долг. Осознанно же выбравший совершать добрые дела человек находит в них ценность. Он рад благодарности, но он добрый не в обмен на нее.

Если женщина считает, что она должна быть хорошей матерью, она будет постоянно срывать злость на ребенке. Она вела бы себя иначе, если бы осознала, какая на самом деле для нее ценность этот малыш. То есть была с ребенком в отношениях не из ощущения долга или желания доказать всем, какая она образцовая мать, а из любви и нежности к нему.

Если бы Антон почувствовал желание помочь кому-то потому, что этот человек для него чем-то дорог, или потому, что идея поддержки нуждающимся является для него ценностью, он смог бы насыщаться ответным теплом тех, кто искренне ему благодарен.

А так, даже если в ответ на доброе, а в нашем контексте, скорее, социально одобряемое дело благодетель получит россыпь благодарностей и поклонов, он их обесценит, потому что в собственных глазах он велик, а те, кому он помогает, — ничтожны. Но таких спасателей обычно в конце концов кидают — и тем сильнее их злость.

Прочитала текст Навального про ненависть, где он в том числе пишет, что нельзя построить нормальное общество, если подкупать институты и отдельных людей даже во имя всеобщего блага. Идея любых средств во имя великой цели давно низложена, но каждый раз ее водружают на палку, как священное знамя, и таскаются с ней, предрекая дивное будущее. И поэтому, мне кажется, Навальный прав, в миллионный раз развенчивая миф о том, что любое действие в угоду доброго намерения оправдано.

Не нужно быть мыслителем, чтобы догадаться, что с подкупа истины начинается фальшь, которая становится основой жизни общества. Если можно подкупить журналиста, чтобы он написал статью в поддержку, допустим, по-настоящему хорошего человека, то хорошими вскоре станут все, у кого есть деньги и власть. А неугодными будут люди с противоположным от них мнением.

В диссидентском романе Домбровского «Факультет ненужных вещей», после выхода которого писателя избили до смерти, есть такой эпизод: главный герой, привыкший жить тихо и с уверенностью, что истина доступна лишь вождю, попадает на допрос и видит зверства чекистов по отношению к настоящим преступникам. Вот его мысли в этот момент: «Слушай, сейчас тебе будет очень трудно. Ты уж это почувствовал и заюлил. Так вот помни: если с бандитом можно, то и с тобой можно. А с тобой нельзя только потому, что и с бандитом так нельзя. Только потому! Помни! Помни! Пожалуйста, помни это, и тогда ты будешь себя вести как человек. В этом твое единственное спасение».

Если можно мучить виновного перед законом, то можно и невиновного. Если можно подкупать во имя всеобщего светлого будущего, то не зазорно и для собственного благоденствия.

Независимо от того, какой пророк несет знамя священной истины, оно в конце концов превратится в рваньё, а палка разобьет голову даже самому тихому и послушному.

Жду, когда канадский суд наконец пришлет мне свидетельство о разводе.

Вообще, если внимательно приглядеться к тому, через что мне пришлось пройти в эмиграции, можно недурно окосеть. И развод с мужем, брак с которым продлился девять лет, выкачал из меня огромное количество сил. В общем, я зарулила в самый настоящий множественный кризис, что в период адаптации в новой стране, увы, неизбежно.

Разлад отношений с мужем, конечно, начался задолго до переезда, эмиграция лишь до кости обнажила то, что на родине мы с переменным успехом прикрывали марлечкой. В первый канадский год от музейной коллекции всяческих неопределенностей сильно трясло, и в этой тряске окочурилось то, что до сих пор умело симулировало здоровье.

Эмиграция не решает проблем, но только создает новые трудности. Точнее, какие-то проблемы, безусловно, решает, не зря же люди покидают насиженные дома, друзей и родню, привычную пищу, моря и озера, поля, черт их побери, каких почему-то нет больше нигде (хотя есть же, есть же!). Уклад. Понятный уклад, а тут — всё с нуля: счет в банке открыть, к врачу сходить, волосы подстричь, налоговую подать. Как это всё делать? Словно учиться ходить или даже дышать. На автомате уже не выходит.

Нет больше понятной жизни. Есть землетрясение, и в нем еще надо умудряться танцевать балет — работать, учиться, исследовать. Замечательно, если рядом близкий человек, готовый поддержать, помочь. Плохо, если некогда близкий человек заявляет: «Мы переехали, теперь живи как хочешь».

В общем, в другую страну переезжайте только с тем, в ком вы уверены. И оставьте иллюзии, что кризис вас сплотит. Всё ровно наоборот. Но даже если ваши отношения окончательно сломались в эмиграции, держитесь. Это сложно, но будет много лучше. Я теперь точно это знаю.

Раньше школу не выбирали. Отправляли в ту, что была ближе к дому. До моей родной школы в Братске я могла добежать минуты за полторы-две. Она была старенькая, с латаными-перелатаными окнами, битье которых имело символический характер надругательства не только над конкретным учителем, но и над всем, что пахло диктатурой.

Доля символизма была и у тяжелой металлической школьной двери на упругой пружине, с открывания которой начинался и заканчивался учебный день. Помню лица учителей. Многие из них были мне приятны. Сильно не повезло только с математичкой. Осознаю важность математики, но она навечно слилась для меня с образом Натальи Валерьевны, не то на все обиженной, не то всем разочарованной красивой молодой женщины, которая унижала так мастерски и с такой завораживающей улыбкой, что я по сей день ненавижу этого педагога. Известно, что с прошлым сильнее всего нас связывают именно тяжелые чувства, поэтому Наталье-чтоб-она-прокисла-Валерьевне я уделила целый абзац.

Но все же большинство моих учителей были замечательными людьми — сердечными, отзывчивыми, умными. На их уроках я чувствовала себя спокойно и уютно, и мне казалось, что до конца школьной жизни еще далеко-далеко.

P.S. Баловства ради хочу оставить здесь строки из Фазиля Искандера:

Когда я об этом открытии рассказал директору Атарской средней школы, он чуть с ума не сошел. Вернее, сошел, но позже. Он месяца на два куда-то исчез. Я думаю — в психбольнице у доктора Жданова лежал. Тот, наверное, его подлечил, а потом сказал: «Для Атарской средней школы достаточно. Езжай домой!»

Удивительно: написала твит о том, что Канада додумалась отключить российский роуминг, и разразилась такая оргия ненависти, что даже мне, привыкшей, в общем-то, к наплыву агрессивных интернет-бойцов, было удивительно читать настолько не связанные с реальностью комментарии.

Ненависть имеет свойство копиться и расти. Когда в мире довольно продолжительное время внахлёст идут серьезные кризисы, люди дуреют. Люди тратят больше ресурса, чем могут получить. Тогда накопленный заряд разрывается прямо в воздухе, и взрывом сносит любого оказавшегося рядом. Как вот в примере с этим твитом, где я выразила свое возмущение абсолютно глупым шагом канадских властей по отключению российских сим-карт, к которым у россиян привязаны крайне важные вещи вроде банков и «Госуслуг». У Путина и его камарильи от этого даже в носу не засвербит, а обычные эмигранты, которым и так приходится справляться со сложностями адаптации в новой стране, пострадают. Я вот вообще не представляю, как мне быть, когда отключат симку. Мне нужно писать заявления в различные инстанции, и сделать это можно лишь через портал «Госуслуг». Матерые эмигранты, долго живущие за границей, могут сколько угодно потешаться над недавно уехавшими с их толстыми, в том числе казенными, канатами связи с родиной, но делают они это не от большого ума, разумеется, а от ощущения собственной ущербности, которое они маскируют под некое превосходство.

В современном мире глобальных сетей с его двухфакторными аутентификациями, биометрическими данными и прочими электронными ноликами и единицами невозможно на новом месте начать всё с нуля и не быть зависимым от разного рода сервисов. Ты к ним, как к собственному отражению в зеркале, привязан.

И да, реакция на тот твит — это лишь показатель уровня агрессии в обществе.

Беснующиеся писаки, порицающие, оскорбляющие, унижающие, стыдящие и угрожающие не понимают, насколько ими в этом состоянии легко управлять. Жаль, что таких людей становится все больше. Фашизация общества растет. Я боюсь, что очень скоро мы вновь окажемся в мире концлагерей.

И нет. Отключение роуминга не остановит войну. И нет, обрезание способов получить деньги из России для эмигранта Серёжи или эмигрантки Иры не остановит войну. Выискивание и публикация скриншотов моего старого довоенного твита, где я в мечтах о генетическом тесте называю себя хохлом, потому что мой дед-украинец так себя называл и в моей семье это про любовь, а не про войну, не остановит войну.

Давайте быть добрее друг к другу. Только так этот порочный круг ненависти и можно разорвать, иначе это приведет к самым трагическим событиям, о которых, возможно, некому будет вспомнить.