Читать Уистена Одена для меня — словно бы читать Бродского из другой реальности: слова повторяют те же очертания комнаты, в которой изнутри заперт человек — поэт ли, влюбленный ли, а может, просто сумасшедший. И всё это под звуки саксофона, поезда, опадающей листвы или переклички телефонных гудков и мольбы — ну подними наконец трубку. Словно бы читать Бродского, но только на другом языке.

Есть поэзия музыкальная, как у Фета; есть живописная, как у Пастернака; есть архитектурная, как у Маяковского; есть театральные стихи Фроста; а есть артхаусный кинематограф Одена, где режиссер подглядывает за героями, которым снится любовь.

Да, стихи Одена больше про любовь, чем про смерть. (Хотя второе чаще всего выступает мерилом первого.) И вот на ум мне опять приходит Бродский, который не только ритмически и композиционно похож на Одена, но тоже, возводя пространственные и временные метафоры (вроде той вещи, что сходит на конус, или плоского пространства, что способно лишь пылиться), говорит на самом деле только о любви, смерти и их встрече — конечного с бесконечным. А что из этого — любовь или смерть — конечно, остается только рассуждать, надсаживая нервы.

I thought that love would last forever: I was wrong.

Еще Оден ироничен, и ирония его взрыхляет возвышенный пафос, что неизбежно выступает там, где скрещиваются вечные темы. Поэт понял: нельзя серьезно говорить о любви или смерти, не убаюкивая при этом себя и читателя. Серьезность тона, когда речь идет о любви и смерти, годится разве что врачу да правоведу.

Some say that love's a little boy,
And some say it's a bird,
Some say it makes the world go round,
Some say that's absurd,
And when I asked the man next-door,
Who looked as if he knew,
His wife got very cross indeed,
And said it wouldn't do.

В общем, Оден повис у меня на губах так же, как обычно повисает Бродский — неутомимо и привязчиво, сродни юному любовнику во время тайного свидания.

И вот вам еще пара строф:

Time will say nothing but I told you so,
Time only knows the price we have to pay;
If I could tell you I would let you know.

If we should weep when clowns put on their show,
If we should stumble when musicians play,
Time will say nothing but I told you so.

#литература

В детстве я много болтала, сочиняла складные истории, поэтому ба прочила мне карьеру журналиста. Кстати, та же самая ба, рассматривая в летний денек мои снующие по дачному огороду загорелые ноги, предупреждала мать, что с такими ногами-де в девках я не засижусь и скоро принесу в подоле.

Плохая из моей ба гадалка, выходит. Журналистику я забросила через два года после окончания универа, а в подоле у меня по сию пору баюкается лишь ветер.

Я поступила на журфак, потому что любила сочинять складные истории. Кто бы мне тогда сказал, что порой в творческих профессиях от творчества — только истончившиеся от попыток заявить о себе души нервических художников. Но, даже если бы мне это сказали, в 17 лет я бы ответила весомо — ругательством. И пошла бы дальше своей дорогой.

Своя дорога в итоге привела меня к преподаванию, которое я нашла более творческим занятием, чем журналистика. Преподавание — не просто урок сам по себе. Это отношения, которые складываются с учеником, причем с каждым разные: с кем-то трепетные и теплые, с кем-то энергически заряженные, с кем-то мы вообще в паузах конфеты жуем. Но всегда это обмен мирами, что ли. Я ведь не только даю, я многое беру у моих учеников. И не только они меняются в процессе, но и я с каждого урока ухожу чуть другая, чем была до.

В общем, занятия по речи и литературе — это хорошее место, где мы с вами можем встретиться. А еще, если до сих пор не придумали подарок близким, можете им подарить несколько уроков. У меня прямо сейчас готовы три крутых занятия про

☃️ жанр пародии: чем пародия отличается от подражательства и почему понимать ее дано не всем;

☃️ русский мат: чем мат схож с молитвой и какие слова куда более табуированные, чем мат;

☃️ утешающая и исцеляющая литература: как художественный текст помогает справиться с трудностями и горестями.

Ну, и с наступающими праздниками вас, друзья. Пусть в грядущую волшебную полночь все крысы превратятся в хороших людей.

Сароян, или проживание жизнью

Я проснулась в четыре утра. Мне не спалось. Не спалось причем самым мерзопакостным образом, когда и встать сил нет, и лежать муторно. То комкая, то натягивая одеяло (в таком состоянии всё кажется отвратительным и всё терзает — от мыслей до складчатости покрывал), я перебирала в голове тексты, которые сейчас могли бы меня утешить.

В скором времени Уильям Сароян лежал рядом в виде электрического текста. Я читала рассказ «Званый вечер». О писателе, переживающем пресловутый (это слово следует писать дважды) кризис среднего возраста. От званого в рассказе — только название и кульминация, помещенная, кстати, в самый конец. Туда, где герой встречается со своим повзрослевшим сыном, который понял главную мысль всех произведений своего отца: когда человек не чувствует и не знает себя и окружающих, он не проживает жизнь, но жизнь проживает его. На такое проживание жизнью, сквозь которую лениво протискивает свое располневшее тело главный герой, его сын отвечает собственной первой книгой под названием «Да». Очевидно, в ответ всем «нет». В этом рассказе вообще много внимания уделено говорящим в лоб названиям.

В общем, мои чаяния уснуть не сбылись, но зато ожидания оправдались. Сароян со всей своей внешней простотой, так ценимой Довлатовым, со всеми диалогами мимо диалогов, присвоенными Вуди Алленом, утешил меня ранним утром в понедельник, девятого января.

#литература

Я вижу, как школьников, которых я учу, калечит пропаганда. Разумеется, это всегда было, но степень нажима раскаленного Z-клейма не сравнится с теми, довоенными еще, почти нянечкиными наказами разгладить георгиевскую ленту или заучить параграф по обществознанию, в котором говорится, что Россия демократическая страна.

Теперь надо заживо, с трепетом льнуть друг к другу под знамена, иначе будет страшно до смерти. Через пропахшие армейским уставом и партийными заседаниями «Разговоры о важном» в школьников заливается такая кислятина, которую раньше, если она и просачивалась, можно было разбавить словами вроде «я считаю» или «на мой взгляд». Теперь же тезис о том, что Россия уверенно рвется в светлое будущее, — несущая конструкция, в надежности которой сомневаться непозволительно.

Скажу честно: я не могу нацедить этого киселя и слить его в выгребную яму. Мне остается только притормаживать мчащихся в своих самых благородных рассуждениях подростков и просить их подумать. И нет, я не пытаюсь растолковать им всё как есть. Тогда моим ученикам просто нечем будет защищаться. Ведь марш под знаменами — тоже способ защиты. Да и не уверена я, что сама до конца понимаю, как оно есть на самом деле.

Но я вправе повторять, что война — это чудовищно, что власть должна сменяться (вначале я написала «смеяться»), что людям дан мозг и речь, чтобы договариваться. И еще советовать подросткам хорошие книги, где провозглашается ценность жизни. Тогда они, вероятно не сейчас, вероятно позже, но хоть одним глазком, прищурившись, посмотрят на реальность. А умение видеть реальность — единственный способ жить нормально и давать жить другим.

***
Друзья, вы сразу стали спрашивать, какие книги советовать подросткам. Увы, на этот вопрос я не могу ответить наощупь. Я, как репетитор и психолог, всегда смотрю, какой передо мной человек, что ему интересно, читает ли он вообще или надо начинать с того, чтобы просто пересказывать ему классные тексты. Это все очень индивидуально, иначе только отвращение можно привить.

Написала такой твит по мотивам другого, где женщина рассказывала, как ее очень спокойный, неконфликтный мужчина спустя несколько лет отношений напился и избил ее.

Я ничего не знаю про ту женщину или ее друга. Но их история напомнила мне о людях, чьи отношения в паре строятся через «мы», а не через «я и ты», где каждый — отдельная личность со своими потребностями. Постоянное «мы» («мы никогда не ругаемся», «у нас с Сашенькой пузик вырос») означает слияние.

В России отношения в паре часто строятся на слиянии. Я сама в таком браке прожила много лет. Мужчины ищут мам, женщины — пап. В таких отношениях получаешь как бы родительское тепло, но вот взрослого удовольствия — нет. Поскольку партнеры живут чувствами друг друга, свои они проглатывают. Отсюда напряжение, злость и обида. Секс тоже исчезает: с родителями или детьми не спят.

И потом люди на аффекте дерутся или саморазрушаются: пьют, переедают, наживают болезни, ногти грызут, бороду выщипывают, чешутся до крови, чувствуют постоянный упадок сил, и проч.

Один мой ученик-старшеклассник никак не мог запомнить слово «оксюморон». Определение ему было знакомо, но вот само слово каждый раз крючком цеплялось за язык, показывая в лучшем случае только первую гласную, которую парень мучительно тянул, словно пытаясь напором воздуха вытолкнуть застрявшие части.

Фрейд говорил, что забывание слова есть подавление нежелательного воспоминания, на ассоциативном уровне с этим словом связанного. Ну и я, отдавая дань школе психоанализа (да простит меня родимый гештальт), решила провести эксперимент и попросила ученика выдать цепочку ассоциаций, которые у него связаны со словом оксюморон. Быстро прояснилось, что этот всевечно застревающий во рту термин напоминает ему слово oxygenium. А по химии у него неприятная история с учительницей, которая, как он говорит, его оскорбляет.

Когда связь между оксюмороном и пережитым унижением обнаружилась, мой ученик часто заморгал, закричал «ого!» и попросил дать называние книги, где про такое написано.

Отправила ребенка к Фрейду.

Оксюморон, кстати, он с тех пор выдает без запинки. И еще шепотом добавляет: «Мать его...»

Привет тебе, Максим :)

Ищу жилье по всему Большому Торонто, почти каждый день (сюда так и тянет написать «каждый божий день») в течение полутора месяцев. В таком количестве чужих домов бывают, разве что, приходящие медики да проститутки. И вот теперь я.

В Торонто проблема жилья — кровавая с потеками. Домов строится очень мало, а людей приезжает много. Цены в последний раз, говорят, были замечены космонавтами на МКС. Потом цены поддали газу и улетели за горизонт событий.

Конкуренция за место — как в престижнейшем вузе. От этого всякий обладатель распаханных квадратных метров воображает себя немного божком и выдвигает огромное количество требований, которым должен соответствовать потенциальный жилец: работающий на канадской работе, богатый, с высоким кредитным рейтингом, хвалебными отзывами от предыдущих лендлордов. Некоторые идут дальше и предлагают вовсе унизительные правила: уведомлять о гостях, платить дополнительные сотни долларов за то, что работаешь из дома (!), не пользоваться стиральной машиной (там стираются вещи их нового младенца) или платить за стрику, которую хозяйка (далее цитата) «открывает по субботам».

Мне нужно отдельное светлое помещение. Отдельное — потому что я веду терапию и преподаю из дома. Это требует тишины и, разумеется, приватности. В случае терапии — всецелой. А свет мне важен потому, что я восемь лет прожила в квартире с одним смотрящим на север окном и знаю, насколько потемки для меня дружны с апатией.

Квартира мне недоступна. Цены на квартиры начинаются от 2000 канадских долларов. Поэтому я таскаюсь по подвалам, пытаясь выискать что-то с нормальными потолками (не срезающими скальп мне, 160-сантиметровой девушке), с хотя бы одним нормальным окном (в которое попадает свет, а не только забор, стена или колесо припаркованного автомобиля) и нормальной площадью (больше шкафа). Но когда нахожу терпимые или приличные варианты, за них, как я уже написала, может соревноваться несколько десятков человек. А лендлорд листает бумажки и выбирает «идеального жильца». Меня пока так и не выбрали.

До слез обидно получать отказы, когда место сердечно понравилось. В мечтах ведь я — невольно, безотчетно — расставила там мебель, развешала картины. А потом получаю по носу и иду на фиг и с мебелью, и с картинами.

Часто плачу сейчас, но держусь. И еще злюсь на милдобрых людей всех мастей, которые раздают советы вроде «переезжай в другой город/страну» или «снизь требования». Тем, кто советует поменять место, хочу в ответ посоветовать самим хоть раз переехать куда-нибудь дальше бабушкиного серванта, а укоряющим в завышенных требованиях желаю относиться бережнее к себе. Ведь если сам привык во всем себя ущемлять, пренебрегая в том числе и базовыми потребностями, то будешь злиться, когда другие не хотят поступать так же. Отсюда все эти слова про капризы, «хотелки» и завышенные требования.

В общем, сложно, но я справлюсь. И всем, кто в подобной ситуации, когда страшно, непонятно и местами унизительно, — держитесь. Это в конце концов укрепляет. Главное не озлобиться и не расчеловечиться.

Всё наше будет.

Вчера случилось совпадение, которое я встретила с удивлением и интересом, а проводила тоской и ощущением тошноты.

Я побывала в доме, который мне давно нравится и за ценой на который я буквально на днях подглядывала сквозь розовые слезы мечтаний о собственном жилье.

Очередной подвальчик, который я договорилась посмотреть, оказался в этом самом доме. Сердце мое, предчувствуя удачу (подобные совпадения неизбежно придают событию привкус приятного фатализма), покрылось щекотными мурашками. Теми, знаете, которые может вызвать лишь влюбленность, музыка или поэзия.

Место, которое я вчуже отметила как свое, шло мне навстречу, как дар судьбы, как неотвратимый рок.

Двое мужчин бодро, с прибаутками, сопроводили меня вниз, и я очутилась там, где благодаря своей жилищной одиссее бывала уже много раз — в тесном помещении, пригодном разве что для тренажера или разработки замыслов убийства одной старушки из Петербурга.

Комнатка была настолько крохотной, что, окажись там грешным делом шкаф и кровать, жить жильцу придется на одной ноге и разве что мыть камбалу боком. Свежий ремонт и новая техника, втянувшая животы в узкости, названной кухонной зоной, и вызвали у меня ту самую тошноту. Потому что я бы очень хотела остаться в этом месте — если бы там было место.

И этот конфликт — ожидания чуда и... встреча с чудом сотворения умопомрачительно дорогого жилья на десятке квадратных метров — сначала всклокотал меня, а потом, настоявшись, стал текстом.

Поэтическое начало.

Онтарийский февраль оттаял, растёкся. В воздухе пахнет смесью лимона, ладана и теплых луж. Взволнованная такой порывистой весной, я полезла гуглить климатическое разнообразие Канады. Чтобы в очередной раз как бы приободрить себя тем, что живу на самом юге севера, а не, например, в провинции Нунавут, в ее арктической тундре, среди моржей и кислых ягод.

Мещанская часть поста (она же — предметная. Малевич, отойди).

Самая бесполезная вещь, которую я брала с собой, переезжая в новое место, — обувь. Из Братска в Сочи я ехала в январе, и на мне были тяжелые, как два ведра с водой, меховые сапоги. Сапожищи эти неплохо выдерживали крепленые сибирские морозы и по сравнению с валенками имели в облике некоторое изящество. Однако, едва сойдя с поезда на подогретый южными лучами перрон, они тут же превратились в крокодилов.

Чудовища эти все восемь лет, пока я жила в Сочи, пролежали на антресолях. Берегла ли я их как память или просто забыла выкинуть, сказать затруднительно.

А вот уже в Канаду со мной прикатились сапожки, которые я купила для сочинской зимы. Такие красивые, новые. Мне чертовски жаль было их оставлять. Кто ж знал, что в озерном краю существует только два вида погоды — дубак и пекло, и мои любимые сапоги здесь сгодятся так же, как вареному яйцу наседка (в уме: «Малевичу — табуретка»).

Тоже храню, кстати. Но в новое жилье не потащу. Наверное.

А вы какую вещь, которая на новом месте совсем не пригодилась, с собой перевозили?

Ребята, вы даже представить не можете, что со мной приключилось. Сейчас ни сил, ни настроения нет об этом писать, но во мне уже бродит чеховский трагикомизм, который поможет из того, что я пережила, сделать историю. Мама драма, в общем.

Не теряйте. И да, я снова ищу жилье.

I. Я немного пришла в себя и хочу рассказать, что произошло со мной. А именно, как я сбежала из нового жилья на следующий день после переезда. Жанр этого поста — салфеточно-шизофренический, ибо такова сам история — короткая и совершенно фарсовая. Из-за длинноты и пестроты эмоций текст раскололся на два поста.

Много недель без продыху я искала жилье по всему Торонто и его окрестностям. О том, почему найти сколько-нибудь приличное место здесь крайне сложно, я писала тут. Так вот, наконец мне попался замечательный вариант: светлый, просторный подвал в прекрасном районе возле озера. Еще и с каминчиком. Еще и с кирпичной стенкой, что добавляло уюта. Я обратила внимание на неряшливый, пахнущий дешевым материалом косметический ремонт и перепачканную бытовую технику, но подумала, что смогу навести порядок. В конце концов, само место хорошее.

Измотанная поисками, но жутко обрадованная, что наконец нашла жилье, я пропустила трезвон колокола, предупреждающий об опасности. Набат первый: хозяин-иранец не говорит по-английски. Вообще. Совсем. Поэтому общение только через агентшу, видимо, еще и приходящуюся ему родственницей. Второй набат следом за первым: агентша сказала, если что-то из техники не включится, хозяин починит. Это вообще противоречит условиям договора, по которым лендлорд перед сдачей жилья проверяет состояние всего что есть в доме. Третий набат: мне не дали ключей в тот день, когда я должна была уже заезжать. Контакты лендлорда агентша зажала, сказав, что всё общение будет через нее, потому что, как вы уже поняли, хозяин ни бельмеса.

Ладно, думаю я. Главное, мне сдали, это моё. Хотя на сердце холодная лягушка: если с самого начала так, что дальше-то будет?

И вот наконец мне передают ключи, и я, усевшись на скарб из корзинок, картонок и кровати, переезжаю в новое жилище. Пытаюсь включить технику — не работает. Ни холодильник, ни плита, ни стиральная машинка.

Пока, закипая, пытаюсь через агентшу дозваться хозяина, присаживаюсь на собранную кровать и понимаю, что нахожусь под каким-то странным уклоном, словно на горке. На кривизну полов я обратила внимание и до переезда, но, исходя из какой-то разумности мира, решила, что это все-таки совместимо с жизнью. И тут, сидя на склоне здравого смысла, я понимаю: полы настолько кривые, что и техника из-за этого не включается. Т.е. я смогла ухватиться за иллюзию нормальности и какое-то время функционировать в этом окосевшем доме, а холодильнику пофиг, он не желает.

Сатанея от ярости, жду хозяина. Вскоре он объявляется и, выпятив тугой живот, начинает хлопотать. Но хлопотать так, как привык: подпихнул под кособокий холодильник каких-то пластиковых костылей, закрепил на сопли стиралку, замахал руками, когда я указала на опасно треснувшую над газовой трубой кирпичную кладку. И весь он такой размашистый, солидный, белозубый, но в чан летит последняя капля: я перестаю сдерживаться и со слезами кричу, что в этом месте невозможно жить. Он звонит агентше, и всё то же я опрокидываю в трубку ей. Тогда он, очевидно, испугавшись (не меня, не моих слез, а возможных будущих проблем с такой неуживчивой особой), надиктовывает в гугл-переводчик, что хочет иметь счастливого жильца и не понимает, чем я недовольна. Но если недовольна, то могу уходить, он вернет деньги.

Я смотрю в его большие, блестящие глаза, в которых, кроме барственного снисхождения, угадывается и нечто вроде отеческого огорчения и детской, почти святой, простоты, и верю: он правда не понимает. Ничего не понимает, ребята.

...Я опять собираю вещи, снова гружу их и себя и еду назад, на старое место, где пока еще могу находиться. Под конец мне так плохо, что я ничего не чувствую, только тошноту.

II. Кто-то из вас скажет, что я сама выбрала это место. Справедливо, но вспомните, что этому предшествовали недели беспрестанных поисков по всему огромному городу и несколько отказов (эти товарищи ведь тоже искали идеального жильца, который — внимание — не испортит свежего ремонта!). К тому же я была излишне зациклена на других параметрах, и пропустила огромного слона, который не просто находился там, но еще и оттаптывал мне ноги, пока я восхищалась просторами подвала и его большими окнами.

А хозяин, этот скроенный по плюшкинскому образцу персидский шах — скряга и вдобавок дуралей, сэкономив на выравнивании полов, угробил прекрасное помещение, из которого можно было сделать дивную квартирку. Потому что грошовый, во всем небрежный — от ободранных краев криво поклеенной плитки до замазанных краской розеток — ремонт исправить можно, а вот полы уже не переделать. Только заново всё ремонтировать.

Мне пришлось потратить много сил и нервов, но я выучила хороший урок. И нет, он не про то, что теперь на просмотры нужно брать с собой уровень (хотя неплохая идея).

Прежде всего он про то, что есть люди, у которых мир в голове устроен до изящества просто: купил метры — сдал метры. Об эстетике, да что там эстетика, о минимальных жилищных стандартах они не задумываются, потому что главное получить деньги. Другие люди для них — источник прибыли, и только. Курочка — вот она. При этом они могут быть вполне беззлобными, дружелюбными даже, но дел с ними иметь категорически нельзя, потому что за этой занавеской из простоты и открытости одно-единственное желание — откусить от тебя кусок. «По-родственному», как сказал бы Щедрин.

Я добралась до GPT-чата и поболтала с нейросетью. Первым моим вопросом был, конечно, вопрос «как мне найти жилье в Торонто». Разумеется, ни робот, ни бог, ни слет битвы экстрасенсов, ни консилиум свечных бабуль не может сколь угодно вразумительно ответить на этот вопрос. «Это трудно», — изрекла нейросеть и рассмешила меня.

Но вообще ее болтовня меня растревожила. В смысле, это замешанный из колоссального числа разной информации текст, который порой не имеет ничего общего с реальностью. Например, робот рассказал, что в Братске есть музей изобразительного искусства с экспонатами XVII века. Или написал про неизвестную картину Максима Горького. При этом сама речь СhatGPT складна, ткань текста гладенькая. По крайней мере прозаического, потому что, когда я попросила робота написать мне добрый стишок, он жирно нахалтурил с рифмой.

Как бы то ни было, звучит искусственная речь вразумительно. И в моей голове завибрировало, как при встрече с чем-то мертвым. Сработал тот самый эффект зловещей долины: вижу живое, но знаю, что оно неживое, и сложить два этих факта в одну коробочку не могу.

А еще ранее я развлекалась с рисующей нейросетью, и скажу вам, что куски её творчества вызывают у меня совсем уж тошнотворное чувство. Попросила нарисовать старый телефон. Она создает варианты, и на каждой картинке вроде бы телефон, но что-то в нем противоестественно: то форма странная, то цвет, то какая-то деталь чужеродная торчит. В общем, пока у искусственного интеллекта получаются иллюстрации, которые она подглядела в кошмарных похмельных снах. Что-то шизофреническое есть в этом. Какие-то галлюцинации, только у робота.

А у вас какие эмоции от встречи с нейросетью?

Теперь я точно знаю, когда лучше всего учится иностранный язык. Когда без вариантов: хочешь не хочешь, а говорить надо. Причем на жизненно важные темы.

До того, как я начала искать жилье и общаться со всей этой вереницей из лендлордов, переделывающих темные подвалы в темные квартиры (а соотечественники еще сочинцев с их жилыми гаражами ругают), я не умела настолько хорошо устно выразить свою мысль, как умею это теперь — спустя два месяца беспрестанной рыси и переговоров.

Я посещала занятия в университете Торонто, ходила в английский клуб при церкви, заводила знакомства с местными, но теперь поняла: лучше всего язык прокачивается в условиях критической необходимости говорить на этом языке и понимать, что сказали в ответ.

Вся остервенелая подготовка к IELTS в России не дала столько, сколько хоровод из разношерстных домовладельцев, с которыми нужно договариваться, про которых нужно выяснять, которым нужно рассказывать о себе. С которыми важно научиться ругаться (отсылаю к посту про мой неудачный переезд в подвал с горбатыми, как верблюд, полами).

Разумеется, самому самого себя (простите мне тавтологию) в условия повышенного языкового давления поставить вряд ли получится. Жизнь, скорее всего, затолкает. Впрочем, может и не затолкает, тогда язык будет развиваться постепенно. Ну, а если жить в русскоговорящем чайнатауне, то он вполне может остаться на уровне одного таксиста, эмигрировавшего из России после перестройки. Когда я садилась в машину, он спросил: «Ду ю Вэл?»

Я не оцениваю этого таксиста. Просто я тогда растерялась, но быстро нашлась и заговорила с ним по-русски. Он облегченно выдохнул и потом во весь путь распространялся, как хорошо теперь живется в России и как он хотел бы туда вернуться, но внуки не дают. Именно благодаря этому таксисту я узнала, что россиянин, несмотря на отсутствие целостной русской общины, может жить в англоговорящей части Канады без знания английского языка.

А вы как учите иностранный?

В любые свободные минуты я беру с полки (нынче, в ожидании переезда, — из коробки) книгу и коротким набегом читаю. В меня сейчас влезает немного — несколько страниц, потому что голова занята жильем. Но и в этой суете и маете я не могу не читать, я хочу читать; книги дают мне силы и вдохновение. И вот я беру книгу, зная, что она может повлиять на мое состояние до конца дня.

Конечно, чужие строки всегда соприкасаются с чем-то торчащим из меня в данное мгновение. Таким образом чужое бессознательное беседует с моим. Чувства и переживания от прочитанного, увиденного или услышанного — всегда некий подстрочный перевод символов, которыми автор говорит с нами. Но собственным словарем.

Искусство — единственный способ общаться без предубеждений и дешевой гордыни, заваренной на цвете паспорта или государственных размахов; без всего того, что часто называют достижением цивилизации. Там, где художник по тем или иным причинам — от отсутствия сил до цензурных запретов — не может говорить, сначала образуются пустоты, а потом происходит разложение. Как сказал Лотман: «Не изобретённая одним человеком машина будет изобретена другим — ненаписанное произведение останется ненаписанным».

…И когда я беру книгу, я ощущаю некую заполненность или, лучше сказать, наполненность. Я чувствую, как ко мне прирастает что-то значимое, ценное, что-то утешающее. Варлам Шаламов мог умереть в лагерях и не написать своих «Колымских рассказов», от которых рвется сердце. Истории про доносы, отречение родных, лагерные бараки, в общем, истории про смерть оборачиваются историями про жизнь. Ту, за которую стоит бороться, ту, которую необходимо наполнять смыслом. И нет ничего более осмысленного, чем созидание.

Мы живем в мире идей. Все, что нас окружает: города, технологии, вещи, стихи, мода — однажды родилось в чей-то голове, было обращено в слово, а затем — в материю.

Искусство помогает задавать вопросы и искать ответы, даже бессознательно. Никогда не знаешь, где и как отзовется тот или иной текст, фильм, музыка, картина. Но рано или поздно любое творение проявляет себя новой идеей, чаще всего далекой от той, который была вдохновлена. И эта идея прирастает к миру.

Прочесывала Фейсбук, нашла объявление о квартире в нормальном районе. Пишу женщине, которая это объявление выложила. Она среди прочего просит выслать ей шесть (!) последних выписок с банковского счета. В ответ на это я прошу показать мне право собственности на квартиру. На что мадам возмущенно отказывается. “It’s extreme”, — пишет она и добавляет, что не будет непонятно кому с Фейсбука отправлять документы. Мы прощаемся, и спустя мгновение мадам повышает цену на 100 баксов. Видимо, для компенсации моральных страданий, причиненных челядью, которая, в ее представлении, обязана показывать все свои мыслимые и немыслимые документы-справки и платить при этом непомерную ренту тому, кто даже не считает нужным подтвердить, что он на самом деле хозяин жилья, а не камбала свежемороженая.

Вот так жутчайший дефицит жилья приводит к оскотиниванию тех, кто этим жильем владеет.

Всё-таки жизнь с прожитой травмой куда более интересное мероприятие.

Может прозвучать странно, но я благодарна своей травме за то, что она была, а себе за то, что нашла силы вкладываться в длительную терапию. Потому что на месте прожитой травмы, кроме рубца, появляется еще что-то очень теплое и трогательное. Это чувство безусловной любви — к себе и миру. Звучит довольно наркомански, но именно так я это ощущаю с того самого сентября, как меня после стольких лет наконец отпустило.

Пока человек под влиянием травмы, он ощущает только ее. Она движет всеми его действиями и подмешивает деготь во все события и переживания, даже счастливые. Но стоит травму прожить, она становится бесценным опытом. Обнаруживается множество опор. Появляется куча инструментов, с помощью которых несказанно легче помогать себе двигаться вперед — с ровной, без качелей и угаров, радостью.

На днях я проснулась утром с привычными мыслями о жилье и прочих заботах и не почувствовала тревоги. Ее просто не было. Были переживания, да. Но в них не было страха, тем более ужаса.

И я сразу вспомнила историю, рассказанную на учёбе одним из моих гештальт-тренеров: он вышел на какой-то станции купить мороженое, а его поезд уехал. С вещами, разумеется, со всем ценным. А он стоит и понимает, что не только не паникует, а вообще чувствует себя спокойно и уверенно. Ну, уехал и уехал. Догонит. И добавляет: «Я подумал тогда: о, а что, так можно было?»

Как я тогда позавидовала этому тренеру.

Это было в прошлом мае.

А теперь и я, ощущая силы и возможность ровно дышать, думаю: а что, так можно было?

Нахожусь между домами, т.е. в стадии перевозки вещей.

Только переезд обнаруживает, сколько у человека имущества — различного рода склянок, тряпок, просроченных лекарств и вообще не пойми чего — на бодрую голову разберусь.

Собака растерянно бродит среди коробок.

Впереди самое важное — вычистить новое жилье и расставить там всё аккуратно, красиво и так, чтобы удобно было брать, мыть или защищать в случае набега фанатиков.

Сценарист моей жизни, сочинив для меня переезд в подвал на улице Дружбы, где полы что холмы, опрокинул пару рюмок (а скорее, бутылок) и решил, что скатывающиеся к центру географии Валя и холодильник — недостаточно остро. Поэтому после сражения с иранским лендлородом на улице Дружбы сценарист придумал, что жить я буду на улице Поединка. Я не шучу, просто на всякий случай перевожу названия улиц для тех, кто не знает английского. Кстати, тут хозяева тоже иранцы, только в отличие от тех, с Дружбы, у них есть уровень.

Итак, теперь мой адрес — улица Поединка, один там вполне милый подвальчик.

Я уставшая, сил радоваться — только краешек губ приподнять. Но внутри я остываю с треском, как бабушкин утюг.

Многие великие психотерапевты описывали свой удачный и неудачный опыт с клиентами. Я не великий и даже еще не доученный терапевт, но у меня есть потрясающий случай творческого озарения во время сессии, и я хочу им поделиться.

Одна моя постоянная клиентка (назову её Василисой), привлекательная девушка, вот уже больше полугода о чем бы ни рассказывала, неизменно улыбается своей очаровательной улыбкой. И неизменно заплетает-расплетает себе длинные косы. Я понимаю, что и улыбка, и манипуляции с волосами — это побег от сильных чувств и переживаний, с которыми девушке невыносимо соприкасаться.

И вот на очередной сессии Василиса, привычно запечатывая чувства улыбкой и плетением кос, как бы резко меняет тему и начинает сетовать, что перестала влезать в старую одежду. Я внимательно слушаю, потому что чувствую: открывается важное. Далее Василиса вспоминает, как в детстве из-за полноты мама называла ее хрюшкой, заставляла бегать, а для съемок одевала в черное, чтобы на фотографиях дочь казалась тоньше.

И тут я, совершенно внезапно для самой себя, поворачиваюсь к камере в профиль и говорю:

— Посмотри, какой у меня нос.

— Вижу. Мне очень нравится твой нос, — отвечает Василиса.

— Ты знаешь, и я очень люблю свой нос. Но так было не всегда. Лет до 28, пока я не пошла в терапию, я ненавидела свой нос. Помню, как в детстве родители ставили меня боком, отходили на пару шагов и обсуждали мой нос: насколько он вырос. Это был их собственный стыд. Наверное, их родители поступали с ними похожим образом. Но это не меняет того, что я вся состояла из стыда за собственную внешность. Мне казалось, что сначала в комнату входит мой нос, а потом остальная я. Вот каким гигантским он мне виделся.

Тут я впервые замечаю, как Василиса перестает улыбаться, ее пальцы наконец затихают. Она сидит, внимательно слушает, и лицо ее — как бы другое лицо. Оно разгладилось, с него сошли красные пятна, оно ровного румяного цвета; немного печальное, сосредоточенное, но не напряженное. Первый раз расслабленное. И невероятно красивое какой-то иной, вдохновенной красотой; той красотой, что складывается не из правильности черт, но состоит из свечения внутренней силы, свободы.

Я тоже чувствую себя спокойно и уверенно, хоть только что поделилась некогда такими сложными для меня переживаниями, а теперь просто опытом.

Вот так я осознала, насколько это важно — поддержать стыдящегося человека опытом проживания собственного стыда.

Ты можешь по-настоящему блистательно пользоваться чем-то только тогда, когда понимаешь, из чего оно сделано и как работает.

Чтобы научиться красиво говорить, нужно разобраться не только в языке как в системе, но и в том, как речь влияет на собеседника. Я всегда своим студентам, с которыми занимаюсь литературой и речью, говорю, что большинство недооценивает не только силу слова, но даже силу его части или вообще ударения. С суффиксами вроде более-менее понятно: многие знают, что собачка звучит ласково, а собачище — грубо благодаря эмоциональным суффиксам.

Но знали ли вы, что и ударение способно передать истинное отношение говорящего к предмету? Допустим, когда мы — часто бессознательно — переносим ударение на окончание, мы придаем тому, о чем говорим, пренебрежительный оттенок: не фирма, а фирмА, не песня, а песнЯ, не баржа, а баржА и т.д.

В основе этого явления, как, впрочем, в основе всего, что связано с языком, лежит психологическая причина: когда мы выталкиваем ударение на окончание, мы убираем из зоны внимания основную часть слова. Основа становится второстепенной, несущественной. Главное ослабляется, делается небрежным, иногда — вульгарным.

В общем, хотите что-то обесценить — перетащите ударение на конец слова. (Вспомнила, как мама одной школьной подружки называла ее тогдашнего парня по фамилии и не иначе как ВолкОв вместо Волков, выказывая полное к нему презрение.)

Последите за своей речью. Устройте сеанс лингвистического разоблачения :) Пишите, если заметите, как одним только ударением умудряетесь отхлестать по щекам или, напротив, возвысить предмет ваших разговоров.