Две недели работала над большим тредом про Бунина. Перечитывала его воспоминания, рассказы, стихи; параллельно и перпендикулярно углубилась в историю, послушала несколько лекций о белой эмиграции и большевиках, прочла о Нобелевском комитете. И писала, писала. Запланировала выход треда на десятое марта: среда – хороший день, средний. От берега понедельника оттолкнулись и радостно гребем к пятнице. Самое оно для чтения.

Утром в среду просыпаюсь заранее, до уроков, чтобы спокойно сплести косичку из твитов, ответить на комментарии, последить за процессом. Просыпаюсь и вижу: в России опять напроисходило. «Твиттер» замедлили, причем как всегда косоглазо и криворуко, уложив по ходу движения пол-интернета.

Я расстроилась – ничего не сказать. Тред пришлось засунуть обратно в шкаф, а предвкушение публики притушить порошковым огнетушителем в виде посыла «потерпим, граждане, авось рассосется».

А на самом деле, мне хочется сказать: давайте отстаивать свои права на свободу и нормальную жизнь. Жизнь не чашка чая, ее не наполнишь заново. Каждая отобранная глупой властью возможность – отобрана.

Это не Гайдай, это Гоголь какой-то!

Я соприкоснулась с канадской медициной и теперь с видом знатока могу об этом говорить, а доселе на вопросы о здравоохранении лишь плечами пожимала и тревожно ёжилась.

Итак, мне понадобилась врачебная консультация. Сначала я зарегистрировалась на специальном сайте, чтобы мне подобрали так называемого семейного врача (family doctor). Вскоре мне перезвонили и, спросив, удобно ли посещать доктора по такому-то адресу, продиктовали телефон клиники и имя врача. Я позвонила в клинику, но, увы, из-за размазни с карантином врач не мог принять лично. Мне предложили консультацию по телефону.

И вот звонит доктор, я, как и положено пациенту, жалобно выкатываю жалобы, она говорит: не вопрос, щас пришлю направление на кровь и УЗИ. Идите, говорит, в любое место, где делают.

Да, здесь нельзя, поставив диагноз с помощью «Гугла», пойти в платную клинику и насдавать там кучу анализов для успокоения. Тут только через направление врача.

В общем, получила это самое направление, записалась на УЗИ и кровь (да, на кровь тоже – по записи). Утром прихожу в обычное двухэтажное здание одноэтажной Америки и вижу внутри лабораторное помещение, устроенное без всякого лоска: зальчик ожидания и несколько тесных кабинок для сдачи крови. Сестра, взявшая у меня анализ, была не иначе как фокусница, потому что на таких скоростях и так безболезненно я кровь никому и никогда не отдавала, клянусь. Она даже вену не искала. А на моих белых бескровных рученьках найти, куда колоть, – задачка неслабая.

Ну, и УЗИ. Во-первых, переодевалки, где нужно надеть на себя халат из фильмов – тот, что спереди всё скрывает, а сзади – завязочки. Потом снова узенькая комнатка, где ничего, кроме аппарата, врача и пациента поместиться не может. Разве что пара тощих камбал или весло. Во время и после УЗИ специалист ничего не говорит: все результаты придут к семейному врачу.

И вот через два дня мне звонит врач и, называя по списку все мои показатели, одобряет их, говоря, что волноваться не о чем.

Заплатила я за это всё ноль, потому что в Канаде медицина страховая.

Я учусь на гештальт-психотерапевта. Прошедшая учебная трёхдневка была посвящена теме идентичности. У тренеров нет готовой схемы занятий, тема формируется из насущных чувств и переживаний, доминирующих в группе. И вот начали звучать голоса о недовольстве собой, о вечном поиске своего места, о страхе стареть и т.д. В общем-то, главным вопросом стал вопрос: кто я?

Нам дали задание: по степени важности для себя написать десять пунктов-ответов на вопрос «Кто я?».

Я удивилась, что многие начали с чего угодно, но не с собственного имени, а некоторые одногруппники свое имя не упомянули вовсе. Дело в том, что первое, с чем ребёнок себя ассоциирует, – его имя. Это важнейшая, базовая часть его самоидентификации. Поэтому собственное имя всегда вызывает у нас сильный эмоциональный отклик, даже если оно нам не нравится. При этом совершенно неважно, насколько распространенное у человека имя. Важно, что через него образуется первичная связь с реальностью. Те из моих одногруппников, кто не написал своего имени, сказали потом, что не принимают его. Например, кого-то родители называли по имени только во время конфликта. Тогда внутреннее расщепление обеспечено. Я – Валя, и в этом имени моя сущность, моя душа, моё Я. Пусть в мире еще сто тысяч Валь. Но я – Валя. Молодая или старая, красивая или нет, весёлая или грустная, тупая или умная. Я всегда Валя. И от осознания этого происходит сращение отдельных конфликтующих кусков личности, появляется ощущение собственной ценности, не зависящей от того, где я, с кем или какое у меня состояние.

Понимаете?

Разумеется, это не происходит в один момент. Путь к целостности очень длинный, особенно для тех, кто открещивался от своего имени (читай: от себя). Это не магия, не религия, не звон астральных колокольчиков. Это то, как работает психика.

Еще раз: в самом начале связь с миром у ребёнка идет только через мать, которая обращается к младенцу по имени.

Самоидентификация через пол – вторая по важности, но происходит чуть позже. Поэтому в идеале первыми пунктами в списке «Кто я?» должно идти имя и пол. Социальные роли, профессия и проч. – следом.

Так кто ты?

Сейчас будет эмоциональный текст, поэтому если кто-то из вас боится разочароваться во мне из-за ядрёного словца, – закрывайте пост.

Итак, существует некая сентенция о том, что после произнесения фамилии Навальный нужно добавлять: я во многом с ним не согласен. Так, на всякий случай. Знаете, есть люди, которые не верят в бога, но носят крестики? Тоже на всякий случай.

Так вот. И я не во всём согласна с Навальным. Более того, я ни с чьи мнением не согласна всегда и полностью. И тем не менее я не могу спокойно наблюдать, как уничтожают того, кто не учёл моего мнения в выборе собственного.

Навального убивают. Алексей – очень сильный человек, поэтому Кремлю не удалось приклеить к нему глагол «убить» – в совершенном виде. Навального можно только убивать – столько в нем мощи и желания выжить.

Алексей сидит в тюрьме. Вся моя страна сидит в тюрьме. Лично я в ужасе от принятого недавно закона, регулирующего (читай: запрещающего) просветительскую деятельность. Свободное просвещение – последнее, что можно было (и, с точки зрения режима, нужно было) придушить. Это тюрьма.

Я пишу это с горечью и болью. Да, из Канады. Но у меня нет ни капли злорадства или облегчения. Моя мать, мои друзья, моя культура – всё это в России, и мне страшно. Думаете, я уехала искать приключений?

В Twitter после любого гражданского поста на меня сыпется такое: «вы писатель – не лезьте», «вы в Канаде, вот и помалкивайте» или совсем тупое, но не менее дикое «давно пора смириться». Давно пора сдохнуть – вот как переводятся все эти посылы.

Нет. Жизнь одна, носите вы крестик или нет. Те, кто сидит во дворцах, это понимают лучше прочих, но вас пытаются убедить в обратном. Страдание ради вознесения и жизни вечной. Фигушки с маслицем! Хуя с вареньем!

Пора уже осознать ответственность за свою жизнь и перестать молиться на нищету (я сейчас не только про деньги), потому что она гарантирована, как Кормильцев писал.

Читайте книги. Не позволяйте загнать себя в угол. Нас много – они одни.

Раньше я не могла вообразить, что влюблюсь в небоскрёбы. На картинках и в кино они представлялись мне давящей геометрией, которая, в отличие от архитектуры домов привычного роста, выглядела еще и утрированно однообразной. Но, попав в Торонто, я очаровалась вросшим в небо центром города.

Наверное, чтобы описать мой обморочный вавилонский восторг, подойдут два слова — величие и уют. Как-то они там сочетаются. А сегодня во время дождя облака занавесили верхушки небоскрёбов, что довершило вавилонскую иллюзию соприкосновения земли с небесами. Если не с самим космосом.

Ну вот и приняли закон о госконтроле просветительской деятельности. В этой фразе, конечно, присутствует эвфемизм, потому что под словом «госконтроль» вполне отчетливо проступает «цензура».

Сейчас я объясню, почему этот закон – один из самых чудовищных в списке прочих гайковинтильных законов.

Существуют два разведенных термина – просвещение и образование.

Образование – это распространение знаний, но по конкретному учебному плану. Образовательная программа пользуется методичками и шкалой оценок.

Просвещение – это тоже распространение знаний, но свободное от графиков, проверок и прочей бюрократии.

И если образование и так тотально несвободный институт, где педагог выполняет скорее функцию ретранслятора тезисов из благонадежных учебников, то просвещение до нынешней минуты могло дышать свободно, делиться информацией и навыками, вдохновлять, побуждать к размышлениям. Но для любой авторитарной власти страшна сама идея свободной мысли и творчества. Российская власть и конкретно Путин не исключение.

Теперь любую лекцию или мастер-класс нужно будет отправлять «наверх» для проверки. Кто будет проверять? Насколько компетентным он будет? Это только те вопросы, которые всплывают первыми. А у меня их миллион.

Свободное распространение информации и знаний – это основа свободного общества; это то, благодаря чему человечество вообще эволюционировало в социальном плане (даже в биологическом, если вдуматься). Просвещение вызывает желание созидать, творить, потому что дает импульс к рефлексии. Но, конечно, условный Кремль восхитительно научился играть на страхе потерять базовые вещи – еду и безопасность. Ему вредно, если люди начнут задумываться о чем-то, кроме самого насущного. Можно дать пять тысяч рублей пенсионеру или ребенку и на время повысить уровень их жизни, но экономика, а следовательно, и общий социальный уровень от этого не улучшится. Для того чтобы экономика развивалась, люди должны быть образованными, мыслящими; они должны быть заинтересованы тем, чем они занимаются, вдохновлены этим, тогда и производительность труда наконец вырастет. И для этого необходимо просвещение.

Понятно, что теперь любой проект или отдельная лекция, например, о травматическом военном прошлом или нацистах может быть расценена как разжигающая рознь. И зацензурирована. Или вообще запрещена. Это страшно, потому что лишает возможности узнавать про это, думать об этом, делать выводы, самостоятельно искать дополнительные сведения и проч. Я сама узнала необычайно много из просветительских проектов «Арзамаса», «Открытого университета», «Архэ» и так далее. Я была бы не я, если бы не прекрасные, умные люди, создавшие эти проекты и на безвозмездной основе делившиеся знаниями. У меня, кстати, на «Радио Арзамас» оформлена платная подписка, и я ее не отключаю, даже если долгое время не пользуюсь приложением. Это мой посильный вклад в общее бесценное дело просвещения.

В ответ на мой твит горечи некоторые люди написали совершенно ужасные комментарии вроде тех, что России давно пора сгнить, а это ускорит процесс, или о том, что зато теперь не будут издавать плохих учебников. Всё это насколько кошмарно по степени мракобесия, что я не берусь даже спорить с подобными комментаторами. Скажу только одно: там, где в дверь входит «госконтроль», здравый смысл выпрыгивает в форточку.

И да, меня это тоже касается и не только как просветителя. Мир глобален. Пандемия это показала самым явным образом. Невозможно остаться здоровым и чистым, если за стеной – нищета, гниль и холера. Всё влияет на всё. Мы все связаны.

Деградация мысли – самая разрушительная и самая, пожалуй, показательная.

В общем, читайте книги, осуждайте невежество и оставайтесь на стороне добра.

Вчера проходила медкомиссию и делала флюорографию. Доктор, молодой парень, позвал меня из раздевалки, где я, сняв рубаху, переоблачилась в больничный халат с завязочками на спине. Захожу в комнату, решительным движением срываю халат и иду к аппарату. Тут доктор подскакивает ко мне с этим самым халатом, лепеча, что его вовсе не нужно было снимать, и трепетно, но энергично пытается прикрыть мои нагие формы. Мне и стыдно, и смешно, и я, трясущимися руками промахиваясь мимо рукавов, силюсь объяснить, что в России, откуда я, всегда требуют делать снимок голым по пояс. Доктор успокаивает, мол, всё нормально, не я первая тут с порога раздеваюсь.

Когда щеки и лоб перестали пылать, я подумала, а ведь и правда: радиация в России, что ли, другая какая? Я ни в коем случае не несу на русских медиков, среди которых мне попадалось много прекрасных специалистов и просто симпатичных людей. Но все же, почему отечественная медицина зачастую сопряжена с непременным унижением пациента? Ведь правда, грудь врачу можно и не демонстрировать – прикрыла халатом, и всё. Это ведь замечательно, это ведь по-человечески.

Подруга сказала, что я просто хотела показать доктору сиськи. Ладно, на том и успокоюсь😅

Написала в Twitter о важности прививок от короны и такого начиталась в ответ… Я предполагала, что у многих в голове салат из теорий заговора, слухов, страхов и прочего, но чтобы столько и такого.

Пишут, что смертность преувеличена. Кидаю ссылку на открытые данные «Росстата», где видно, что добавочная смертность от ковида в России за 2020 год в сравнении с предыдущим – 324 тысячи человек (18%). Отвечают: «Лично их хоронили?» Что, блин? Или пишут, что у ребёнка астма, а вакцина заразит его ковидом. Что, блин? Или еще такое, популярное: президент Аргентины вот «Спутником» привился и заболел всё равно. Удивительно, да, что ни одна вакцина не дает 100% гарантии. 100% гарантии, кстати, вообще никто и ничто не даёт никогда. Есть еще мнение, что болеют и умирают только ведь старые или больные, их-де не жаль. Что, блин?

Вообще, с этой пандемией до рези в глазах стали очевидны две вещи:

– в России цена жизни – три яблока (одно надкусанное);
– людей с критическим мышлением мало, а мракобесия – как песка на Марсе.

Отказ от прививки может привести к новой катастрофе, из которой выбраться будет ещё сложнее. Для того чтобы победить заразу, нужен коллективный иммунитет. Иначе так и будем болеть и хоронить близких.

Я понимаю и принимаю сомнения людей насчет «Спутника», но он работает как ни крути. Сейчас тема вакцинации по понятным причинам политизирована. Но умейте же отделить котлеты от жирного пятна на коленке. Вакцина может являться инструментом пропаганды (как и всё общественно значимое), но она спасает!

Есть возможность – вакцинируйтесь. Риск от отсроченных последствий, чипа (и дейла), возникновения лика Путина на ковре и уменьшения солёности бабулиных борщей не перевешивает риска заболеть или даже погибнуть.

Болеют и старые, и молодые. Болеют любые. Умирают тоже.

Вакцинируйтесь. Даже те, кто переболел.

(И постарайтесь избавить себя от щекотного желания написать в комментариях что-нибудь схожее с приведенным в самом начале.)

Хотела о важном написать.

Написала целую страницу о том, что сегодня год, как умер мой отец, и о тех словах, которые бы я хотела ему сказать. Но затем всё стерла, потому что личное да и свежее еще, далекое от музейных залов.

Поэтому напишу, что на улице все цвета выкручены до каких-то прянично-декоративных и что пахнет всё это опьяняюще. Что пространство – синее, как небо на детском рисунке – отталкивается от крыш и уносится вверх, куда опасно смотреть: можно захлебнуться.

Отец родился зимой, а умер весной, потому что всю жизнь делал всё наоборот. Но помню один случай: когда я, маленькая, попала в больницу, ты пришел меня навестить, но тебя не пустили, и тогда ты приклеил к моему окошку молоденький, цыплячий еще, полупрозрачный березовый листочек.

Я тоже сейчас очень хочу приклеить к твоему окошку первый листочек, пап.

Когда появляется что-то новое – чувство, событие, явление – мы не знаем, как реагировать: нет опыта. Например, до того, как Гитлер заверещал о чистоте арийской расы, не было Холокоста. Теперь любое проявление ксенофобии отзывается в коллективном сознании воспоминаниями о рукотворном кошмаре.

К новому приходится адаптироваться, его приходится принимать, а последствия оценивать ретроспективно.

Сейчас в тюрьме умирает Алексей Навальный, и он умрет, как умерли тысячи замученных политических узников, если все мы будем продолжать бояться произносить вслух его имя. Если не признаем, что мы, каждый из нас, в том числе и я, виноваты в происходящем.

Мы проходили это и знаем, к чему приводит всеобщее малодушие.

Лучше плакать и бороться, чем оплакивать.

https://free.navalny.com/

Друзья в статусе почтенных и те, кто только присоединился! Я пишу рассказы и время от времени публикую некоторые из них в текстовом или аудиоварианте (в открытом доступе несколько тут, по подписке — здесь). Ну а чтобы как можно больше людей смогли их заметить, периодически перезаливаю на этом канале.

Рассказ «Циала» — один из самых важных для меня. Образный, динамичный, ироничный. К тому же про однополую любовь, что, по моим догадкам, должно привлекать. Наверное. Однако писала я его не для того, чтобы отдать дань моде, а просто… просто писала, потому что любила, наверное.

В общем, слушайте. И откликайтесь!

Приём.

P.S. Если файл не проигрывается, скачайте его и включите отдельно. Должно работать. Если всё равно проблемы — пишите мне!

Во сне плакала. Над словом.

Мне снилось, что рядом на подушке лежит слово «резьба», и мне так жаль этих кириллических букв, особенно мягкого знака... Сквозь полуприкрытые глаза я смотрю на слово и плачу, плачу.

Видимо, тоска по родной культуре у меня проявляется вот так – оплакиванием резьбы.

Вполне сгодится для ностальгического рассказа.

Арбузное мыло
(короткий рассказ)

Саша пропустил Асю вперед, но она, зайдя, замялась, и ему пришлось немного протиснуться, чтобы тоже попасть в квартиру.

Пока она рассматривала обстановку из дивана, стола, двух стульев и большого телевизора, он возился на кухне.

– Помочь? – крикнула Ася.

– Не-не, располагайся!

Она спросила разрешения вымыть руки. Саша приоткрыл ей дверь в ванную. Там было сыро и, в отличие от комнаты, не прибрано: на запыленной стиральной машине возлежали полотенца, футболка, рулон туалетной бумаги и почему-то теннисный мяч. Ася вымыла руки мылом, и они запахли дешевой арбузной отдушкой. Перед тем, как выйти из ванной комнаты, она придирчиво оглядела себя в зеркало, поправила волосы и перемерила несколько улыбок, выбирая ту, с которой можно предстать перед Сашей.

– Извини, в ванной не успел прибраться, – скребя косматый затылок, исповедался Саша.

Столик был накрыт: сыр, колбаса, печенье, шампанское и даже бокалы.

На карниз приземлился голубь и стал пялиться в окно. Ася постучала пальцем по стеклу, но птица не улетела.

– Говорят, что голуби страшно тупые, – сказала она Саше, который в эту минуту возился с бутылкой. – У меня, кстати, есть препод по фамилии Голубев.

Разлили шампанское. Ася быстро выпила из своего бокала.

Ей казалось, что Саша волнуется больше нее, хотя он уже встречался с девушками, а вот она с парнями – никогда. Он пил медленно, словно процеживал, и смотрел на подругу зачарованным, немного диковатым взглядом. Так, наверное, первооткрыватель смотрит на новую землю, подумала Ася и хихикнула вслух. Саша, ни о чем не догадываясь, хихикнул в ответ и как бы ненарочно придвинулся ближе к ней.

Она опрокинула следующий бокал и глянула в окно, где сумерки всходили на неприлично теплом весеннем вечере. У нее внутри все клокотало от любви, шампанского, быстро густеющего вечера и даже от неотвязчивого запаха арбузного мыла.

Саша разложил диван и ушел в ванную. Ася улеглась, пытаясь смирить дрожь.

Когда Саша вернулся, от него тоже пахло арбузным мылом. Он лег рядом и крепко прижал к себе Асю.

– У тебя пододеяльник навыворот, – прошептала Ася.

– Тссс, – зашипел в ухо Саша. – Не болтай.

– Извини, – повиновалась Ася, чувствуя, что близка то ли к падению, то ли к взлету. У нее кружилась голова, а в горле молотило сердце.

…Потом она никак не могла заснуть. Лежала и думала о том, что случилось, и от этих свежих еще воспоминаний щекотало в груди и животе. Саша сопел рядом, его рука покоилась не ее бедре.

Асе захотелось пить. Она прокралась на кухню и напилась воды прямо из крана, намочив при этом, правда, прядь волос. Потом она прикончила остатки шампанского.

Голая, Ася встала у окна и принялась разглядывать соседний дом, где светилось несколько прямоугольников. Почему люди не спят по ночам, думала она. И всё – наружное и потаенное: этот праздный вопрос вместе с тишиной, тенями на неубранном столе, мокрыми волосами, наготой – ощущалось таинственным, обещающим счастье и, главное, спаянным с мыслями о том, кто только что стал ближе всех на свете. Теперь он для нее – главный человек в жизни. Как же интересно, что с ними будет! Может, она родит от Саши ребенка? От этой мысли у Аси опять сладко и щекотно подмыло сердце. А вдруг она уже беременна?

Девушка стояла и улыбалась своему превосходству и даже бессмертию. Она провела рукой по груди, бедру, вернулась наверх, к волосам, и, борясь с желанием сделать это вприпрыжку, пошла обратно в комнату.

Рейс задерживался. Ася зашла в туалет, а когда мыла руки, ощутила арбузный запах. Она удивилась, отчего-то смутилась, обрадовалась и затосковала – всё одновременно, как и бывает в жизни. Минут пять она стояла, уперевшись взглядом в одну точку на заслеженном полу, и, если бы не уборщица, вошедшая с пластиковым ведерным грохотом, простояла бы еще дольше.

– С тобой всё нормально? – спросил Виктор, когда она вернулась. – Я тебе зеленого чая взял.

– Спасибо, милый.

Всякий раз, поднося картонный стаканчик ко рту, Ася принюхивалась, потому что ее руки до сих пор пахли арбузным мылом.

Однажды, много уже лет назад, покинув газетную редакцию, я решила подработать репетитором. Вороша учебные материалы, я всё же полагала, что это занятие временное и вскоре я вернусь в журналистику.

Но пока я штудировала книжки, российская журналистика похолодела ещё больше. Я поняла, что в учителях задержусь.

Постепенно уроки русского и литературы стали и основной работой, и движителем духовного прогресса, потому что подготовка к уроку неизменно приносит мне новые знания и подталкивает к чтению статей и книг. И даже календарем: просыпаясь утром, я вспоминаю, не какой сегодня день недели, а чей сегодня день. Из-за этого, кстати, если урок переносится, в днях я начинаю путаться.

Мне нравится, когда у учеников получается. Когда я вижу, что у них оживает взгляд. Это очень согревающее чувство, как будто варежками сердце обняли, и оно спасает от выгорания. Это на самом деле прекрасно — помогать людям открывать дверь в космос языка, а значит, учить их мыслить, осознавать себя, общаться с миром, становиться, как говорил Чехов, тоньше и чище. Искусство ведь целебно, и теперь я знаю это не только на своем опыте.

Если хотите заниматься, пишите мне без всякого смущения: @valmell

Вот вам веселая история, достойная сатирического оформления.

На днях подавали документы на получение канадского ПМЖ (до боли неблагозвучное сочетание, зато со сливочным смыслом). Это стоит денег, и немалых. Канадский банк, заподозрив неладное, платеж на всякий случай отклонил. Тогда я попробовала отдать денег с российской карты. Всё прошло гладенько. Отечественный банк не насупил бровь.

И вот вчера сижу, дай, думаю, подпишусь на журнал Scientific American. Люблю его страстно, раньше на русском выписывала. Оформляю, пытаюсь оплатить с той же российской карты, и тут — бац, от банка приходит сообщение, что моя карта заблокирована из-за «подозрительной активности». Согласна, это крайне подозрительно, что русская женщина-гуманитарий выписывает в Канаде американский научно-популярный журнал. Тут как бы всё вообще торчит и топорщится. (Это они ещё не знают, что я с книгами в обнимку сплю иногда.)

Я доказала, что не верблюд, и карту разблокировали. Но руки, признаюсь, чуть тряслись.

А забавно всё-таки.

Несколько человек спросили, почему я ничего не написала по поводу трагедии в Казани.

А что я могу написать?

Всё уже сказано, а вот плакать родным и близким еще долго. Я физически про это ни смотреть, ни читать не могу. Цветы на свежих могилах мерно покачивает ветерок, а меня тот же ветерок сворачивает в штопор.

Потому что я помню, каково это: стоять в теплый ласковый день на кладбище и ощущать запах свежевскопанной земли.

Что я могу написать?

Что о том, кто убивает людей или себя, обычно после отзываются как о тихом, незлобивом или даже веселом?

Что такие были, есть и всегда будут?

Что виноваты не видеоигры, а насилие или, как минимум, тотальная холодность в семье?

Мне очень печально.

Что я еще могу сказать?

В Онтарио где-то спрятан выключатель. Погодный. Еще несколько дней назад я гуляла с собакой в зимнем пуховике из-за ледяного (я бы сказала, льдистого, но, боюсь, мои иностранные читатели не поймут) ветра, а сегодня – плюс лето, на улице пахнет цветами, кострами и первым загаром. А еще говорили, что в Сибири резко континентальный климат. Поверьте мне, здесь куда резче. Кто-то чешет спину о выключатель, как сказал мой друг.

А что с погодой в ваших краях? И вообще, откуда вы?

Стих, посвященный кому-то

у лужи нет дна, у света нет света
осень — это слегка забродившее лето
капсула с рыбьим жиром

старинная вещь откололась от вечности
венере к культям пришили конечности
рукоблудие тоже акт творчества

мы жевали эфиры с зеленистых экранов
созревали под мыльное кружево драмы
говорили себе: а мы-то!

бахромой расползается хэппи энд в книге
три перста для креста не сложить из фиги
да и чай остыл совершенно

у зеркал не осталось ни грамма надежды
мы стыдливо снимаем с себя одежды
и ныряем под одеяло

Я очень люблю поэзию.

Мало что может так же хорошо меня успокоить, как вовремя прочитанная строфа. При том, что я наверняка знаю её наизусть, мне нужно видеть буквы, ощущать бумагу, слышать перешелест страниц.

Иногда люди просят научить их понимать поэзию или помочь с анализом какого-то конкретного текста. И это, я вам скажу, задача весом в тонну, потому что и с прозаическим текстом-то всё сложно, а с поэтическим, где реальность упакована в несколько строк, это как безногому плясать кордебалет.

И вообще, что есть понимание?

Понимать текст можно на смысловом уровне — сюжетном (что происходит?). На уровне эмоциональном (что я чувствую?). Кстати, если кажется, что за первым уровнем непременно подвезут второй, то фигушки-воробушки: многие вообще не сильно способны осознать свои чувства, в том числе и вызванные литературной.

Но есть еще один уровень, который необходим для полноценного понимания любого произведения, — контекст. Талантливый лирик очень часто — осознанно или бессознательно — включает в тексты цитаты из других произведений, иногда, кстати, своих. И тогда невозможно понять прочитанное без обращения к тем, другим, цитируемым. Проще, если это прямая цитата, особенно вынесенная в эпиграф. А если, как у Мандельштама, где осязаемо, почти барельефом проступает «Медный всадник» Пушкина:

Мне холодно. Прозрачная весна
В зеленый пух Петрополь одевает,
Но, как медуза, невская волна
Мне отвращенье легкое внушает.

И тогда, если включается память контекста, в этих строках, помимо ощущения неуюта и тошноты, начинает звучать мотив трагедии.

В общем, стихи — это, по-моему, ключ к пониманию вселенной. А физики просто ослепли от мониторов.

(Про физиков — шутка. Я крайне уважаю науку.)