В понедельник ко мне прилетает человек, которого я давно жду и хочу видеть.

Куда вести? Что показывать? Мне кажется, нет ничего лучше моря, неба и осыпанных розовым цветом олеандров.

Я понимаю, почему Бродский так обожествлял Одена. Вот одно из его стихотворений. Обожаю до дрожи.

Stop all the clocks, cut off the telephone,
Prevent the dog from barking with a juicy bone,
Silence the pianos and with muffled drum
Bring out the coffin, let the mourners come.

Let aeroplanes circle moaning overhead
Scribbling on the sky the message 'He is Dead'.
Put crepe bows round the white necks of the public doves,
Let the traffic policemen wear black cotton gloves.

He was my North, my South, my East and West,
My working week and my Sunday rest,
My noon, my midnight, my talk, my song;
I thought that love would last forever: I was wrong.

The stars are not wanted now; put out every one,
Pack up the moon and dismantle the sun,
Pour away the ocean and sweep up the wood;
For nothing now can ever come to any good.

Перевод:

Часы останови, забудь про телефон
И бобику дай кость, чтобы не тявкал он.
Накрой чехлом рояль; под барабана дробь
И всхлипыванья пусть теперь выносят гроб.
Пускай аэроплан, свой объясняя вой,
Начертит в небесах “Он мертв” над головой,
И лебедь в бабочку из крепа спрячет грусть,
Регулировщики – в перчатках черных пусть.
Он был мой Север, Юг, мой Запад, мой Восток,
Мой шестидневный труд, мой выходной восторг,
Слова и их мотив, местоимений сплав.
Любви, считал я, нет конца. Я был не прав.
Созвездья погаси и больше не смотри
Вверх. Упакуй луну и солнце разбери,
Слей в чашку океан, лес чисто подмети.
Отныне ничего в них больше не найти.
(перевод И. Бродского)

Друзья, а помогите мне найти еще членов в этот клуб интеллигентов. Я понимаю, что в современном мире их приходится буквально вылавливать, как мух из компота, но все же. Рассказывайте об этом канале, делитесь ссылкой. Искусство у вас в долгу.

Ударим железным кулаком духовности по блядству! Аминь

Послушайте! (Такое «маяковское» начало намекает на обилие риторических вопросов в тексте, но их не будет. Тут только длинный вопль).

В сеть слили ЕГЭ по математике. А вот сегодня, за день до экзамена, я узнала, что протекли тесты по русскому. Старшеклассники со скоростью, заготовленной для убегания от разъяренных низким баллом родителей, прорешивают задания.

Мне сложно передать, как сильна моя ярость. Как полыхает негодование.

Черт возьми, наши жизни сплетены одним колоссальным нераспутываемым клубком. Все мы находимся в той или иной зависимости друг от друга. Пользуемся услугами, приобретаем товары. В мире сдавших ЕГЭ. И не просто ЕГЭ, а заранее слитый тест по этому ЕГЭ.

Через несколько лет мы окажемся в обществе глупцов и болванов, перепачканных мыльной слюной. Я утрирую, конечно, но именно так мне видится деградировавшее общество. Расползутся кладбища, укрепится покровительство, все дела будут делаться только «по знакомству», ведь никто не хочет вырезать аппендикс у хирурга, написавшего слитый ЕГЭ.

Только это уже так. Общество уже приобрело всех этих специалистов в грандиозных косматых кавычках. Дальше просто хуже. Тривиальненько, но правда. А вы хотите экстравагантной правды? Не по щелчку люди превращаются в идиотов, но постепенно. Большинство тех, с кем я говорю на тему состояния общества в целом, вздыхают: «Какой пассивный у нас народ...», не пропуская в голову даже комариного размера мысли, что этот народ – они сами.

В общем, слитый ЕГЭ – это ваша жизнь. Наша.

Говорите об этом. Возмущайтесь. Трубите в трубы.

А еще сегодня ровно 15 лет с того дня, как мой брат покончил с собой.

До сих пор, глядя на себя в зеркало, я вижу его черты: та же форма носа, так же съезжаются складки на лбу, когда хмурюсь. За 15 лет выветрился из памяти голос, жесты. Остались только фрагменты, из которых иногда собираются мои сны.

Ему некому было помочь. Жаль, что мне тогда было всего 14, и я тоже не могла обеспечить ему уголок, где он мог бы спрятаться от кошмаров.

Никогда не забуду день похорон. Стук заносимого в квартиру гроба, калачи венков, тяжелый прелый воздух. Мне дают что-то поесть, меня рвет. Спать хочется, потому что не спала всю ночь; и всё течет перед глазами, как масло по стеклу - медленная, жирная клякса. Люди, знакомые лица, которые словно вообще из другого мира. И все кажется фантастическим, нереальным.

Помню, как на следующий день открыла первую попавшуюся книгу. Там было написано нечто вроде: «Прошло четыре месяца после его смерти...» И я почувствовала сильную зависть персонажам, которые преодолели эти четыре месяца. Мне тогда казалось нереальным протянуть хотя бы час, полчаса, минуту и не сойти с ума. Я осознала правдивость фразеологизма «не находить себе места». Воистину, ни сесть, ни лечь - нестерпимая боль.

Я вот пишу это и иногда бегаю на кухню: там варится обед. Потому что время действительно лечит, и это самое лучшее, что можно вынести из этой истории.

Мой друг уехал.

Мы с Надей познакомились в сети около семи лет назад и с тех пор время от времени переписывались и высылали друг другу мелкие приятности физической почтой. Надя нарисовала мне иллюстрацию для краудфандинговой странички и ничего за это не попросила.

И вот наконец она приехала. Из Красноярска. Переживала она (вдруг не сойдемся?), волновалась я (вдруг не понравится у нас?). Но все вышло здорово.

Самое главное, чему меня научила моя Надька за эту короткую неделю - смотреть по сторонам. Мне примелькался юг, зелень, фрукты, спеющие на каждом заборе. А тут открылось, что в соседнем дворе растет грецкий орех, а куст, под которым любит присесть собака - юная черешня. Надя восторгалась всему, и я заражалась этим восторгом. Чудесно.

Еще Надя прекрасно читает вслух. Она читала мне детектив Хью Лори "Торговец пушками". Условились продолжать по скайпу.

Спасибо, моя дорогая. Ты прекрасна.

Дополнение к посту про ЕГЭ: русский не был слит.

Нашли птенца. Он шлепнулся на бетонку. Маленький, больше походил на волосатое насекомое, чем на птицу. Пашка его пожалел, соорудил гнездо в старом пищевом контейнере и стал выкармливать. Даже на работу с собой возил.

Мы пытались его вернуть почти сразу, но на следующий день оказалось, что о птеродактиле никто не заботится. В общем, теперь мы поим его из пипетки и смотрим, как он после проглоченной капли разводит по-орлиному крылья и вибрирует. Сегодня он уже сидит, как настоящая птица, а вчера ещё вид у него был совсем дохловатый и голова заламывалась куда-то на спину.

А гадит он!.. Вы б знали, с какой скоростью он гадит. Хлебнет водицы и тут же - кряк. Удивительно!

Как только птиц (очевидно, воробьиного рода) чуть окреп, он начал приплясывать. Мы смотрим на это и думаем: уж ни дураком ли растет? Ведь крепко головой впечатался в бетон. Оттого и пляски. А может, он просто радуется жизни? Счастлив, что не погиб?

Выкормим, на лапы поставим, назовем Жориком и отправим к сородичам объедать инжир. А пока пусть собачий корм с зубочистки лопает.

Нашла свой старенький рассказик, который писала с похмура, очевидно. Так и называется - "Похмелье"

Похмелье
Антон проснулся в похмельном пару. Он сдвинул с глаз веки и стал прислушиваться к себе. Ужасно болела голова, как будто в каждом виске по вязальной спице, причем спицы заняты — они вяжут полотно из нервов.
В животе чувствовалось напряжение и шло какое-то брожение, сопровождаемое рычанием и кукареканьем. Антон понял, что проспал будильник и пять звонков от начальника. Пять пропущенных директорских вызовов пахли хуже, чем прокисшая от испарений комната. Но он переживал недолго: быстро закончились выделенные ослабленным организмом на волнение силы. Тогда он просто решил не идти на работу и написал начальнику, что заболел.
Тут же ему стало несказанно легче. Напряжение в мышцах рассосалось, утихло кукареканье, остались только головная боль и покусывания совести, впрочем, почти нежные.
Все утро Антон, кряхтя, делал попытки уложить себя досыпать, но в горизонтальном положении ему становилось дурно: перед глазами блохами прыгали зеленоватые искорки. Стоило опустить веки, как искорки затухали, но под черепом заводилась дрель, и Антон даже чувствовал вибрацию от невидимого сверла, пытающегося наделать в черепе отверстий.
Ближе к полудню подступила тошнота.
Антон решил принять душ, чтобы размягчить оскверненное излишествами тело и приглушить тошноту. У него не хватило отваги закончить целебную процедуру стоя, и он сполз на дно ванны и слегка там подремал. После душа он долго бродил по квартире голым, то забывая, то вспоминая, что ищет трусы. В итоге он обнаружил их на вполне привычном месте, натянул, а когда заметил, что наизнанку, менять ничего не стал.
Наконец Антону захотелось есть. Причем аппетит возбудился неистовый. Антон подумал о макаронах с большой говяжьей котлетой, но его хватило только на приготовление макарон. Антон сбрызнул их кетчупом и смел обед. Кисловатый соус очень благотворно повлиял на организм. Антон стал намазывать кетчуп на все подряд: на хлеб, сыр, черствую ватрушку с выеденной начинкой. Все кончилось изжогой: Антон заливал в глотку кетчуп до тех пор, пока не воспламенилось нутро. После он обильно запил обед водопроводной водой, икнул, уселся в кресло и принялся рассматривать свои худые ноги, заросшие до самых трусов.
- Хорошо, что мужикам штаны придумали, - рассуждал он. – Да, штаны – великая вещь! Был бы я бабой… Нет, лучше бы не был. А был бы, так все равно бы штаны носил.
Очнулся телефон, возвращая вибрирующее паскудство под купол Антона. Люди, никак между собой не связанные, но зато связанные с Антоном, настойчиво грызли динамик. Антон отрубил телефон и облегченно вздохнул. Он выздоравливал.
«А иногда, пожалуй, стоит делать себе хуже, чтобы потом стало лучше…» — подумал Антон и широко зевнул.
Он проспал в кресле почти до вечера. А когда проснулся, позвонил знакомому врачу, чтобы тот надиктовал ему приличных симптомов, которые он предъявит начальнику.

Хочется писать о сексе и о смерти.
Какой пошлый дуэт.

Если к 18-му июня у меня будет в два раза больше подписчиков, я напишу очень откровенный пост, за который, пожалуй, мне будет впоследствии стыдно.
Пост будет обо мне. И он правда будет чувственный. Чрезмерно.

Мне через неделю - тридцать.

Написала сейчас эти два слога - трид-цать, а в них столько уже напластовано, и одновременно многого еще не хватает. Из-за звука "р", слово "тридцать", пожалуй, звучит громче и звонче, чем "двадцать". Да, что там, в этих двадцати? Взоры дальше, чем за горизонт, а улетают в никуда. А тридцать - это уже архитектура. Не здание еще, но уже и не чертеж. Все обретает форму, и ты вслед за этим всем.

Итак, к тридцати тебе приходится уметь (или быстро учиться):

1. Прощать людей, но прежде - себя.
2. Осознать свою ценность (это касается не только внешности, которая к тридцати обычно внезапно начинает нравиться).
3. Ругать молодежь.
4. Пить в меру.
5. Говорить: мама, я уже взрослый (и верить в это).
6. Осознать, что уже вряд ли сможешь принимать кого-то со всей требухой так, как друга детства или юности.
7. Откладывать деньги.
8. Признать, что естественный или близкий к естественному цвет волос (глаз, ногтей, бугорков на подбородке) лучше, чем навощенный ярко-розовый (или другой ярко-какой-нибудь).
9. Быть благодарным страху старости, который лучше других отваливает пинка в сторону прогресса.
10. Хотя бы иногда быть всем полностью довольным (хотя бы иногда).

И еще становиться минималистом. Во всем, не только в вещах.

Хотелось бы встретить свои dirty thirty где-нибудь в Парижах, стоя на каблучищах в длиннополой шляпе, и чтоб платье полоскалось от ветерка.
Но придется в Сочи. И, надеюсь, в последний раз.

Вы часто встречаете красивых людей?

Сегодня в маршрутке сквозь темные очки я подглядывала за девушкой. У нее было круглое, чуть тяжеловатое лицо (что нисколько не портило ее, впрочем), не обожженная солнцем гладкая кожа, светлые зелёные глаза и пухлые губы, глянцевые от помады. Волосы - лён. Она сидела в наушниках и иногда хмурилась то ли тому, что слушала, то ли своим мыслям. И тогда у нее между тонких бровей появлялась галочка.

Мы вышли на одной остановке, и мне так стало любопытно, куда она направляется, что я поспешила вслед. Как Алиса за белым кроликом. В общем, бежала она в своих сандаликах не в райский сад и не в библиотеку, а в хлебный ларек. Немного прозаично, ну да ладно. Самое главное, что я не улышала ее речи. Иначе первые же несколько слов снесли бы голову чудному образу моей незнакомки. Некоторым людям, особенно привлекательным, лучше никогда не открывать рта.

Хотя, может, я и ошибаюсь. Может, девушка эта, мой белый кролик, и внутри такая же милая и розовая, как снаружи.

В остальном же мир полон уродов. Причем уродов добровольных. На каждом теле ведь оттиск ежедневности. Ежедневно произносимые слова - в форме губ. Ежедневно чувствуемые чувства - в складках на лбу. Ежедневный разлад с самим собой - в пустом, отстраненном взгляде. Усталость - в опущенных плечах.

Берегите себя, в общем. Чтобы наши глаза отдыхали друг на друге, а все художники сходили бы с ума от желания писать наши портреты.

Пока у меня есть свободное время, напишу.

Я делю 18-ое июня с обожаемым мною писателем Юрием Томиным (да, не только с великим Полом Маккартни, а еще с мужем Пугачевой и внуками Жирика, фу). Томин написал мало, но зато то, что создал, создало в итоге весомую часть меня. Я прочла его повести лет в 13, и с тех пор время от времени перечитываю, хотя помню почти наизусть. Такие книги детства и юности становятся частью твоей личности, причем вплавленной частью.

Томин был физиком к тому же. И учителем. И поэтому в двух его повестях "Карусели над городом" и "А, Б, В, Г, Д и другие" главные герои - учитель физики Алексей Мухин и его ученик Борис. Кстати, помню, что и в 13 лет отождествляла себя с учителем, а не с подростком Борисом. Наверное, потому что ужасно близок мне Алексей Палыч с его откровенностью, прямодушием, мечтательностью, временами нелепостью... И книги-то Томина вовсе не детские, хотя и написаны для детей. И тогда, в 13, мне это уже очень нравилось.

Сейчас мало кто вообще знает этого автора. Это не Чехов, не Пушкин, не Шекспир и не Сервантес. Достаточно ли для художника осознания, что сотворенное им не станет всемирно известным, но проникнет глубоко-глубоко в душу одной только маленькой девочке? Мне, как писателю, конечно, хочется, чтобы перьями с моих прославленных крыл еще не одно столетье набивали подушки. Но разве и так, как вышло с Томиным, плохо? Большинство уходит без всякого следа, даже косяк не оцарапав. Томин, пусть и малоизвестный, стал моим путеводителем в жизнь и в литературу.

Так выпьем же!.. С днем рождения Томина и меня!

Сначала хотела написать мещанский пост о том, что ищу небольшой участок земли, где можно поставить кемпер и устроить камерную (садовую) писательскую резиденцию, чтобы работать спокойно и на лоне. Но потом подумала: вам будет скучно, и решила сервировать телеграмное пространство мещанскими наблюдениями.

Раз в несколько месяцев, а то и в полгода, я выбираюсь в торговый центр, чтобы купить вещь. Вещь эта обычно крайне необходимая, потому что по магазинам я ходить ненавижу. Пожалуй, больше я ненавижу только посещение больниц и глажку белья с мелкими деталями, черт бы их побрал. И вот мне понадобилась юбка. Потому что летом хочется продува, а из юбок у меня только шерстяная до колен. Пошла, в общем, искать деталь гардероба.

В магазине, как, впрочем, и везде, я присматриваюсь к людям: о чем говорят, что выбирают, сколько покупают. И к вещам: что нынче в моде. В моде, как оказалось, все дырявое. Если в прошлом году у народа резко протерлись джинсы, то в этом моль одолела всю текстильную продукцию. Порвалось буквально все - от футболок до платьев. Еще в тредне, знаете, такой верх у блуз... ну, как будто к нему юбку пристрочили. Особенно нравится девушкам с маленькой грудью (не мне).

Смотрю, комбинезоны снова вернулись. Комбинезон - вещь милая, но крайне нефункциональная: в сортире из него выбираться очень уж неудобно. Зашел и копошишься там, а потом еще сидишь наполовину голый и хихикаешь, думая, насколько нелепым может быть человек, которого судьба в комбинезоне занесла в уборную.

А, хочу негодовать по поводу цвета! Почему в моду никак не вернутся жизнерадостные краски? Почему людей стали одевать в какие-то застиранные ткани? Я хочу красный - так красный, а не остывший клюквенный кисель. Или зеленый - так зеленый, а не цвет позапрошлогоднего огурца. Может, модельеры или кто там решает, во что наряжать людей, считают, будто у меня слишком веселая жизнь и ее нужно утихомирить, загрязняя и выстирывая палитру?

В общем, намотав несколько километров промеж вешалок, я так и не встретилась с нужной юбкой, ибо весь ограниченный юбочный ассортимент был представлен весьма убогими, но дорогими моделями. Ведь всем известно: нет лучшего украшения, чем высокая цена! Для людей это тоже годится.

Иногда мне снится Стефан Цвейг. Натурально, не понимаю, почему именно он: я мало его читала. То я с ним в троллейбусе еду, то мне сообщают, что после смерти он меня, аки Петр, встречать намеревается.

Сегодня вот опять видела его. Проснулась, дай, думаю, почитаю хоть биографию. История жизни типична для интеллигента начала XX века. Жил себе, писал, женился-разводился, богемничал, а потом явился Адольф и заставил Цвейга с женой бежать за границу. В итоге супруги оказались в Бразилии, где из-за тяжелейшей депрессии наглотались барбитуратами и умерли, держась за руки. Вполне в духе творчества Цвейга, как это ни пошло звучит.

Вот не хочу так же.

P.S. Если не читали его, прочите срочно новеллу "Письмо незнакомки".

Вот бы написать рассказ о проститутке, которая осталась целостной личностью и даже весьма духовной. Больше: нравственной, целомудренной в некотором смысле. Короче, сделать то, что не смог Достоевский, когда создавал Соню Мармеладову. То есть смочь-то он смог, но заставил нас верить на слово в ее святость, потому что ни разу не показал, как она, продаваясь, остается чистой.

В общем, труд недюжинный. И на Достоевского замахнуться, и на амбивалентность человеческой природы – тягу к вечному распаду и вечному вознесению.

Не знаю, отважусь ли. Что думаете? Интересно?

Просто лирическое (физикам отойти, чтобы от зевоты не свело челюсть).

На улице удушающе влажно и жарко, как в бане. И запах тоже банный – вареное дерево. И, несмотря на мыльный пот, стекающий по телу, есть у меня приятное ощущение уюта. Хочется сесть на террасе, выпить пива, полюбоваться на расчесанные гребенкой пашни, виднеющиеся вдали. Только террасы нет, пива тоже нет. Поэтому я сижу дома, под кондиционером. Тут желтый колпак лампы, стол и сумерки, которыми занавешено окно.

Кстати. Я дописала рассказ. Нужно начинать следующий, но у меня обычно небольшой перерыв, чтобы переключиться и собраться с мыслями. И в эти дни я маюсь. Еще больше, чем когда пишу, потому что тогда я тоже маюсь, только иначе.

Улица орет. И вся страна орет.

Наша сборная (не знаю, с помощью какого мельдония на этот раз) победила испанцев. И люди в экстазе, как будто каждому из них раздали по миллиону заграничных денег какой-нибудь сытой страны.

Я в бешенстве. Ведь содрогающаяся в оргазме страна не понимает, что ей дали очередной наркотик, очень-очень дорогой. Олимпиада, Крым, Сирия, футбол – список растет, а люди нищают, спиваются, убегают. Зато иконы растут в цене.

Искренне не понимаю, не понимаю совсем, как можно радоваться этому «празднику», когда сидишь голым задом на кусте крапивы? Это же фейерверк в лазарете, пляски вокруг кровати умирающего, гирлянды на кладбище.

Это же праздник вождя, а вы ёбнулись все.

Все мы судим о других, прикладывая к ним представление о собственном «я». То есть, проще говоря, судим по себе. Вот почему интеллектуальные люди воображают окружающих гораздо более многослойными, чем они порой есть. Так было с Булгаковым и Мандельштамом, например, которые в тирании Сталина пытались разглядеть какие-то узорчатые мотивы его сложной, как им казалось, личности.

В голову приходит история, рассказанная Львом Толстым: «В моей молодости был у нас приятель, бедный человек, вдруг купивший однажды на последние гроши заводную металлическую канарейку. Мы голову сломали, ища объяснение этому нелепому поступку, пока не вспомнили, что приятель наш просто ужасно глуп».