Меня время от времени просят посоветовать хорошие книги. Но советовать книгу, на мой взгляд, то же самое, что предлагать человека для отношений: каждому подходит что-то своё. Однако я решила составить список из десяти произведений, которые лично для меня являются фундаментальными творениями, ставшими частью внутренней архитектуры.

1. Юрий Томин с повестью «Карусели над городом» и её продолжением – «А, Б, В, Г, Д и другие». Детская-недетская книга о взрослении и взрослости. Сельский учитель физики и его ученик однажды во время опыта обнаруживают на столе неизвестно откуда взявшегося инопланетного младенца. Оригинально, иронично, тонко. В 11 лет первый раз прочла эти повести Томина, и они настолько сильно повлияли на меня, что я по сию пору говорю целыми фразами оттуда и с любовью поминаю автора и его персонажей.

2. Эрих Мария Ремарк «Время жить и время умирать». Ремарк для меня автор юношеский. Я когда-то, лет в 16-18, им лихо объелась и с тех пор не читала больше, но помню, как он здорово меня встряхнул своими военными историями, всегда поданными с тремя главными компонентами: любовью, крепким алкоголем и заманчивой, дико вкусной снедью.

3. Габриэль Гарсия Маркес «Сто лет одиночества». Этот короткий фрейдистский роман гениального латиноамериканского писателя следует прочитать хотя бы потому, что он перенасыщен событиями, аллегориями и дождем.

4. Братья Стругацкие «Хромая судьба» (обязательно с главами «Гадких лебедей»). Повесть внутри повести – о писателе и его произведении. Философская притча о роли человека в мире и о мире внутри человека.

5. Курт Воннегут «Бойня номер пять». Не знаю никого, кто мог бы, как Воннегут, писать о страшном с дерзкой подростковой иронией. Автор говорит с читателем так, словно у того болит, а он, как лекарь, заговаривает рану. Но рана-то, конечно, у самого писателя.

6. Виктор Астафьев «Царь-рыба». Именно благодаря Астафьеву я стала понимать истинную цену (а вернее, бесценность метафоры). Повесть-собрание новелл о людях севера. Не знаю никого, кто умеет так же ярко и метко описывать природу и чувства, как Виктор Петрович.

7. Михаил Салтыков-Щедрин «Господа Головлёвы». Я называю эту вещь гидом по психотравме. Страшный роман о разложении. Там не только беспрестанные физические смерти, но и тление вещи, природы. Какой-то сартровский кисель. От него тошнит. Автор изображает разрыв личности и реальности как причину гибели души. В общем, на ночь лучше Томина.

8. Антон Чехов «Дама с собачкой». Главный для меня рассказ Чехова. О тоске по любви и об этой самой любви – сильной, желанной, пусть и пришедшей к героям с опозданием. Один из самых гениальных рассказов обожаемого мною Чехова, над чьей рубашкой я рыдала в Ялте (обычно я так над рубашками не поступаю).

9. Леонид Андреев «Жизнь Василия Фивейского». Еще страшнее «Головлёвых». Повесть самого «кладбищенского» из русских писателей о грехе, расплате и о том, как вера вытесняет бога. Впечатлительным рекомендую только с утра.

10. Борис Пастернак «Спекторский». Произведение об обреченности. Настолько красиво и по́лно Пастернаковской живописью, что строки оттуда регулярными составами катаются в моей голове. Это сложная, многоэтажная поэма о кризисе среднего возраста, поэтому подросткам будет, пожалуй, скучно. А вот всем, кому за тридцать, – добро пожаловать на лирическое минное поле экзистенциализма.

О самых базовых вещах типа «Онегина», «Мёртвых душ» или «Мастера и Маргариты» я не упоминаю, потому что и так понятно.

Для «Патреона» список расширю. Приходите туда, подписывайтесь. Всё, что там, только там. К тому же ваша поддержка, в том числе финансовая, – это моё топливо. Добро пожаловать!

Вчера Осипу Мандельштаму исполнилось 130 лет. Я не успела написать о нем вчера. Но пишу сегодня, буду писать еще много раз, потому что это один из самых великих поэтов. Даже не хочу прибавлять «для меня».

Родиться поэтом и жить в стране, где за стихи убивают.

Похоронить почти всех людей, которые были его «мы».

Пытаться покончить с собой.

Побывать в ссылке.

Умереть по пути в концентрационный лагерь.

Жена Осипа, Надежда, радовалась (многие поймут эту прискорбную радость, когда больной отмучился), что у мужа было хворое сердце, которое остановилось раньше, чем поэта этапировали в лагерь.

Немногие стихотворения Осипа Эмильевича сохранились. Часть их канула: была сожжена, прятана-перепрятана, осела по нечистоплотным карманам «своих» и ящикам кгбэшников.

Некоторые стихи Мандельштама невозможно растолковать, потому что образы в них слишком интимны. Анализировать подобного рода вещи – затея, равная по бессмысленности попыткам толкования чужого сна. Искусство вообще – это воплощенное бессознательное. Обычно автор цензурируют заархивированную символику своей души, лепя из нее более или менее понятное для адресата. А вот Мандельштам, по крайней мере взрослый Мандельштам, просто распахивал душу, и сначала на губах, а потом (не всегда!) и на бумаге заплетались стихи – сращение крови и всей вселенной.

Строки Мандельштама легко не понимать, но зато именно они лучше прочих помогают изучать себя.

Их нужно почитывать.

По поводу дворца Путина уже высказался каждый утюг и сахарница, а я еще не успела. Но потребность поделиться впечатлением есть, потому что последний фильм Навального, несмотря на антитела к чиновничьему хапужничеству, меня удивил.

Во-первых, тем, что хоть Путин и сожрал все деньги мира (и, мне кажется, немного добрал из парочки параллельных), но его дом всё равно спроектирован криво, как бык нассал, и от этого плесневеет.

Во-вторых, отсутствием уюта в этом царстве. Даже с лепниной и вензелями можно сделать уютно. А здесь настолько кричащий китч, настолько вывернутая потребность возвеличиться за счет атрибутики из музея сусального орла и порнографии, что еще очевиднее, чем прежде, выпячивается ущербность хозяина обстановки.

Ну, и в-третьих, изумляют всё-таки суммы денег с астрономическим количеством нулей. Что бы там ни говорили, а изумляют. Раньше у меня голова кружилась при мысли о размере вселенной, а теперь еще и от вопроса: почему амфитеатр никак не достроят-то?

А если серьезно, то это всё противно и печально. Жаль мне моей родины и моего народа.

Про российскую школу как институт массовой травматизации.

Этот пост основан на моём ученическом, педагогическом и психотерапевтическом опыте (и в качестве студентки, и в качестве участницы психогрупп). Я, разумеется, немного обобщаю, потому что от человека к человеку всё индивидуально, однако в целом тенденция просматривается.

Ученик из России ошибается и попадает в стыд (я очень плохой) и страх (сейчас меня накажут).
Ученик, никогда не посещавший российской школы (при условии, что родители не наградили его своими неврозами или не было ещё каких-нибудь происшествий) ошибается и вообще никуда не попадает. Просто исправляет ошибку, принимает или не принимает произошедшее к сведению и шпарит дальше.

В российской культуре, к сожалению основанной во многом на постулате «умри, но сделай», у людей огромен страх перед ошибкой, за которой, по их опыту, непременно следует расплата – наказание в виде пристыжения («А почему у Наташи “пятёрка”, а у тебя “четверка”?»), угроз отвергнуть («Поговорим, когда ты будешь хорошо себя вести!»), даже физической расправы.

Самое главное, что такого рода воспитание не помогает ребёнку становиться увереннее и сообразительнее. Наоборот, унижая и запугивая, родители и учителя растят очень тревожного человека с натянутыми нервами и паникой перед любым мало-мальски важным делом. Ну и убежденного в том, что он недостоин любви, потому что несовершенен. В его представлении, любовь можно только заработать. В детстве – хорошими отметками, теперь – умением быть удобным, полезным, милым. В общем, привет, депрессия или, если злость не будет подавлена настолько, то – агрессия.

Позволяйте себе и своим детям ошибаться. Ошибаются вообще все. Это нормально.

Вспоминаю зарисовку из книги Энрайта. Депрессивный клиент на сеансе у психотерапевта, рассказывая про любовь к жене, ритмично поколачивал себя рукой. Терапевт, конечно, уверился, что чел бьет жену. И чуть не уехал в неправильном направлении. Потом выяснилось, что всё ровно наоборот: супруга избивала мужа, а тот, имея определенные принципы, не мог ей ответить, давил злость и заработал депрессию.

Так вот, великий психолог ошибся. И спокойно написал об этом главу.

P.S. У эмоционально отстраненных родителей бывает и обратная история: дети растут сорванцами и драчунами, а то и чего похуже. Это иной способ ребёнка добиться внимания – пусть даже в виде многоэтажки из мата – от родителей. Но об этом как-нибудь потом.

Короче, ошибайтесь сладостно!

Про накопительный эффект психотерапии.

Мой опыт терапии – три года. Помимо личной, еще групповая, в том числе учебная. Поэтому я готова делиться своим опытом, коего уже достаточно, чтобы распихать по нескольким небольшим кладовым.

Сразу скажу, что раньше я не доверяла терапевтам. В юности у меня был печальный опыт. Так называемый психотерапевт, например, вещал что-то о нижнем белье. Теперь я понимаю, что он с моей помощью пытался решить свои проблемы. До встречи с нормальным психотерапевтом оставалось десять лет... И я попала к нему благодаря – именно благодаря – артиллерийскому обстрелу панических атак. Они и раньше случались, но разово, с ними получалось справляться волевым усилием.

Как я теперь знаю, паническая атака – это выкрученная на полную катушку тревога, которая, в свою очередь, является нераспознанным (читай: подавленным) чувством. В юности тревогу удается затыкать влюбленностями, вечеринками, мечтами о будущем, а вот годам к 27-30, когда накапливается опыт и появляется осознанность, – становится сложнее. Кто-то начинает пить, кто-то зарывается в работу, кто-то заводит любовников, любовниц или детей, кто-то идет на терапию. Что я, слава богу, и сделала.

Как работает терапия и почему иногда кажется, что она не работает?

Терапия не магия, терапевт не волшебник. Терапия – это процесс, порой длительный, который начинается с постепенного знакомства клиента с самим собой. Уже на начальном этапе выясняется, что наше представление о себе и то, кем мы на самом деле являемся, - две разные вещи. И чем ближе человек знакомится с собой, тем очевиднее эффект.

На протяжении всей терапии (я имею в виду не только сеансы, но и время между ними) человек учится осознавать себя, свои истинные чувства и потребности, и это периодически оформляется в ощущение, похожее на восторг открытия чего-то нового.

Например, как казалось, совершенно внезапно осознала, что я ценна сама по себе. Я именно почувствовала свою ценность нутром. Оставшись в этом ощущении, я села на кровать и заплакала не только от радости, но и от печали: оказывается, так можно было чувствовать всегда. Но не выходило из-за травм. И в этот момент – в момент осознания, присвоения этого нового, – я стала свободнее.

В процессе терапии бывает больно и очень больно. Кажется, непереносимо. Но, поверьте, переносимо. И кабинет терапевта как раз для этого. Терапия – это про проживание непрожитого, про оплакивание неоплаканного. Всё подавленное фонит. Непрожитое расставание не даст построить нормальных отношений. Неоплаканная потеря будет торчать на пути к радости.

Один из терапевтов-тренеров сказал мне, что есть такая профессиональная поговорка: «Чем хуже, тем лучше». Это была его реплика на мои слова о том, как мне плохо после группы. Со дна поднимается муть. И тогда с ней можно работать и ее можно отфильтровать. К сожалению, многие, как только прикасаются к болезненному, убегают из терапии, думая, что не переживут ужаса. А потом часто рассказывают, что терапевт им не помог.

Последняя, очень важная вещь: взрослый человек способен прожить любые чувства, даже самые тяжелые. Травмирующие переживания прошлого – именно та станция, где необходимо сделать остановку, чтобы ощущать радость от жизни, когда поезд снова тронется.

Бродский полагал: если бы вожди читали больше стихов и ценили язык как таковой, это бы спасло мир от тирании.

Эллендея Проффер, подруга поэта, издатель и проводник в мир американской жизни, писала об этом с некоторой иронией. Но я склонна согласиться с Бродским. Искусство, само созданное больным местом, способно не только лечить, но и предупреждать болезни.

Вчера, читая перед сном Достоевского, я думала, что еще двадцать лет назад в КВН ставили номер по мотивам «Идиота». Значит, тогдашняя публика могла оценить юмор, состоявший из скрещения отсылок к классике с темами насущными. Сейчас такое почти невозможно представить.

Это, наверное, похоже на брюзжание пожилой учительницы на молодежь, которая ничего не читает… Но, к сожалению, люди не только меньше читают, особенно длинных текстов, они теряют способность проникать в суть вещей, видеть в мире не только геометрию предметов, а бытие, определяющее сознание.

Возможно, мама Володи Путина и читала ему в детстве Пушкина. Возможно, даже сам Володя Путин читал Толстого или Тургенева. Но, видимо, чтобы искусство приросло и проросло, нужно нечто большее, чем его механическое поглощение. И здесь чувствую расхождение с мыслью Бродского. Дело не только в самом процессе чтения стихов, дело и в том, как и куда эти стихи ложатся.

Российские палочно-винтильные события напомнили мне об этом стихотворении Анны Ахматовой, чьи глаза обрели необычайную зоркость, упражняясь силой воли замедлять колесо репрессий, чтобы суметь прочитать хотя бы отдельные имена.

Слушайте. Откликайтесь.

Подписывайтесь на Patreon, поддержите меня. Там много стихов, рассказов, эссе и прочего, и новое выходит регулярно.

Любовь

Действующие лица:

Марина
Кот

Марина гладит кота.

Кот. Урррррр.

Марина. Ты такой хороший. Все коты хорошие, а ты лучший.

Кот. Мурррррр.

Марина. А мужики – сволочи. Все сволочи, но Серёжа – самая последняя.

Кот. Вуууууррррр.

Марина. Был бы ты мужиком, я бы с тобой встречалась. Ласковый, теплый.

Кот. Увррррврврррррр.

Звонок в дверь. Марина и кот бегут открывать. Принесли цветы.

Марина (читает записку, оседает на пол, прижимая букет к груди). Ах, Серёженька!

Кот (пытается ухватить ленточку на букете). Вяф!

Марина. Брысь, тварь!

Минул год с тех пор, как я приехала жить в Торонто.

И я нынешняя – это, безусловно, та же я, но всё же совсем иная. Опыт переезда в другую страну и адаптации в ней, да ещё и в тяжелый для всех землян период чегораньшенебыло, – это, надо сказать, сильно меняет. Поэтому вместе с обстановкой переменились и чувства, и желания.

Меня спрашивают: «Как у вас получилось эмигрировать? Я тоже хочу». Это вопрос магического толка. Люди, по привычке, ищут простой ответ на сложный вопрос. Ищут балахон Христа, чтобы, ухватившись за него, исцелиться.

Ответ такой: переезд куда бы то ни было, даже в соседний город, – это не один шаг в направлении выбранного места. Это целый марш, иногда бросок, иногда ползок. И опыт одного не может – как бы ни хотелось в это верить – пригодиться другому: слишком много слагаемых. Сила желания, образование, возраст, уровень языка, финансы, родственные или иные связи, счастливые или печальные случайности и так далее. В общем, опыт – это не трафарет. Это исключительная вещь, единственная в своем роде, ценная лишь для того, кто ею владеет.

Разумеется, есть общие моменты, есть советы, есть способы и методы. Программы эмиграции, школы языка, форумы и сообщества и проч. Этим полон интернет, но к индивидуальному опыту вся эта информация относится ровно так же, как лимон к розетке. То есть никак. Общее существует, но база и потребности у каждого свои. А значит, и путь – свой.

(Стихи пишу только от большого счастья или въедливой печали).

выцвели плечи, лицо полиняло,
веки из пресного теста.
ветер сосет кирпичи.
мне тесно.
я лезу под одеяло.

нет души в феврале, но есть март –
голубеющий, тонкий, сосудистый.
луч прорежет листву
и термометр вздуется.
птичий азарт.

два фломастера – blue и dark blue.
английский иссиня-скупой.
море волнует раз –
черное, не голубое.
я не иду ко дну.

Хорошо помню, как первый раз увидела Чёрное море.

Оно появилось в окне поезда ранним утром, еще до рассвета. Вода темнела густой теменью, утверждая свой топонимический эпитет. Море хотело предстать именно чёрным.

Эффектно, что ж.

Я сразу влюбилась.

А потом этот воздух – варёный, как на кухне.

Или вот я сижу на уроке музыки и смотрю в окно: там, внизу, деревья. Они кажутся такими загадочными; и волнение от этого пейзажного клочка переходит на фортепианные звуки, на кабинетные светильники, на зевающих одноклассников, на голос учительницы, на самый воздух – прохладный, пахнущий смесью мытого линолеума, борща и чего-то лакокрасочного.

Я сижу и думаю о том, что мир – удивительное место, если обыкновенное, по колено выбеленное дерево, старая учительница, десять раз перекрашенные стулья, пыльный свет и прогорклые запахи, объединяясь, способны нагнать волны мурашек на мое тело.

Мне было двадцать три года, когда я, угадав в потемках Чёрное море, ощутила то самое электрическое волнение из кабинета музыки.

Прошло еще несколько лет, но по сию пору, стоя посреди улицы, или гуляя в лесу, или глядя на горящие в домах окна, я чувствую, что мир – удивительное место. И да, иногда к этим ощущениям липнет запах краски и борща.

Сегодняшняя группа по детской травме началась с темы секса втроём (интересно, как слова «секс втроём» и «детство» заняли одну лестничную клетку), а закончилась открытием, что многие вообще не способны развести потребность в принятии и желание переспать.

Спали ли вы с кем-то из страха одиночества или потому что хотели, чтобы вас приголубили? Если да, то это оно – попытка получить близость и принятие через секс. И это, короче, не работает. Т.е. секс – это, безусловно, про близость, да еще и какую, но всё же удовлетворить через него потребность в любви не выйдет. Отсюда проблема любовных треугольников и прочих фигур: поход «налево» ничего не решает, лишь усугубляет, а попытка построить параллельные отношения всё равно приводит к необходимости выбора.

Завершу репликой моей одногруппницы: «У меня был парень и подруга. Мы попробовали секс втроём. Обоих на хрен послала!»

Две недели работала над большим тредом про Бунина. Перечитывала его воспоминания, рассказы, стихи; параллельно и перпендикулярно углубилась в историю, послушала несколько лекций о белой эмиграции и большевиках, прочла о Нобелевском комитете. И писала, писала. Запланировала выход треда на десятое марта: среда – хороший день, средний. От берега понедельника оттолкнулись и радостно гребем к пятнице. Самое оно для чтения.

Утром в среду просыпаюсь заранее, до уроков, чтобы спокойно сплести косичку из твитов, ответить на комментарии, последить за процессом. Просыпаюсь и вижу: в России опять напроисходило. «Твиттер» замедлили, причем как всегда косоглазо и криворуко, уложив по ходу движения пол-интернета.

Я расстроилась – ничего не сказать. Тред пришлось засунуть обратно в шкаф, а предвкушение публики притушить порошковым огнетушителем в виде посыла «потерпим, граждане, авось рассосется».

А на самом деле, мне хочется сказать: давайте отстаивать свои права на свободу и нормальную жизнь. Жизнь не чашка чая, ее не наполнишь заново. Каждая отобранная глупой властью возможность – отобрана.

Это не Гайдай, это Гоголь какой-то!

Я соприкоснулась с канадской медициной и теперь с видом знатока могу об этом говорить, а доселе на вопросы о здравоохранении лишь плечами пожимала и тревожно ёжилась.

Итак, мне понадобилась врачебная консультация. Сначала я зарегистрировалась на специальном сайте, чтобы мне подобрали так называемого семейного врача (family doctor). Вскоре мне перезвонили и, спросив, удобно ли посещать доктора по такому-то адресу, продиктовали телефон клиники и имя врача. Я позвонила в клинику, но, увы, из-за размазни с карантином врач не мог принять лично. Мне предложили консультацию по телефону.

И вот звонит доктор, я, как и положено пациенту, жалобно выкатываю жалобы, она говорит: не вопрос, щас пришлю направление на кровь и УЗИ. Идите, говорит, в любое место, где делают.

Да, здесь нельзя, поставив диагноз с помощью «Гугла», пойти в платную клинику и насдавать там кучу анализов для успокоения. Тут только через направление врача.

В общем, получила это самое направление, записалась на УЗИ и кровь (да, на кровь тоже – по записи). Утром прихожу в обычное двухэтажное здание одноэтажной Америки и вижу внутри лабораторное помещение, устроенное без всякого лоска: зальчик ожидания и несколько тесных кабинок для сдачи крови. Сестра, взявшая у меня анализ, была не иначе как фокусница, потому что на таких скоростях и так безболезненно я кровь никому и никогда не отдавала, клянусь. Она даже вену не искала. А на моих белых бескровных рученьках найти, куда колоть, – задачка неслабая.

Ну, и УЗИ. Во-первых, переодевалки, где нужно надеть на себя халат из фильмов – тот, что спереди всё скрывает, а сзади – завязочки. Потом снова узенькая комнатка, где ничего, кроме аппарата, врача и пациента поместиться не может. Разве что пара тощих камбал или весло. Во время и после УЗИ специалист ничего не говорит: все результаты придут к семейному врачу.

И вот через два дня мне звонит врач и, называя по списку все мои показатели, одобряет их, говоря, что волноваться не о чем.

Заплатила я за это всё ноль, потому что в Канаде медицина страховая.

Я учусь на гештальт-психотерапевта. Прошедшая учебная трёхдневка была посвящена теме идентичности. У тренеров нет готовой схемы занятий, тема формируется из насущных чувств и переживаний, доминирующих в группе. И вот начали звучать голоса о недовольстве собой, о вечном поиске своего места, о страхе стареть и т.д. В общем-то, главным вопросом стал вопрос: кто я?

Нам дали задание: по степени важности для себя написать десять пунктов-ответов на вопрос «Кто я?».

Я удивилась, что многие начали с чего угодно, но не с собственного имени, а некоторые одногруппники свое имя не упомянули вовсе. Дело в том, что первое, с чем ребёнок себя ассоциирует, – его имя. Это важнейшая, базовая часть его самоидентификации. Поэтому собственное имя всегда вызывает у нас сильный эмоциональный отклик, даже если оно нам не нравится. При этом совершенно неважно, насколько распространенное у человека имя. Важно, что через него образуется первичная связь с реальностью. Те из моих одногруппников, кто не написал своего имени, сказали потом, что не принимают его. Например, кого-то родители называли по имени только во время конфликта. Тогда внутреннее расщепление обеспечено. Я – Валя, и в этом имени моя сущность, моя душа, моё Я. Пусть в мире еще сто тысяч Валь. Но я – Валя. Молодая или старая, красивая или нет, весёлая или грустная, тупая или умная. Я всегда Валя. И от осознания этого происходит сращение отдельных конфликтующих кусков личности, появляется ощущение собственной ценности, не зависящей от того, где я, с кем или какое у меня состояние.

Понимаете?

Разумеется, это не происходит в один момент. Путь к целостности очень длинный, особенно для тех, кто открещивался от своего имени (читай: от себя). Это не магия, не религия, не звон астральных колокольчиков. Это то, как работает психика.

Еще раз: в самом начале связь с миром у ребёнка идет только через мать, которая обращается к младенцу по имени.

Самоидентификация через пол – вторая по важности, но происходит чуть позже. Поэтому в идеале первыми пунктами в списке «Кто я?» должно идти имя и пол. Социальные роли, профессия и проч. – следом.

Так кто ты?

Сейчас будет эмоциональный текст, поэтому если кто-то из вас боится разочароваться во мне из-за ядрёного словца, – закрывайте пост.

Итак, существует некая сентенция о том, что после произнесения фамилии Навальный нужно добавлять: я во многом с ним не согласен. Так, на всякий случай. Знаете, есть люди, которые не верят в бога, но носят крестики? Тоже на всякий случай.

Так вот. И я не во всём согласна с Навальным. Более того, я ни с чьи мнением не согласна всегда и полностью. И тем не менее я не могу спокойно наблюдать, как уничтожают того, кто не учёл моего мнения в выборе собственного.

Навального убивают. Алексей – очень сильный человек, поэтому Кремлю не удалось приклеить к нему глагол «убить» – в совершенном виде. Навального можно только убивать – столько в нем мощи и желания выжить.

Алексей сидит в тюрьме. Вся моя страна сидит в тюрьме. Лично я в ужасе от принятого недавно закона, регулирующего (читай: запрещающего) просветительскую деятельность. Свободное просвещение – последнее, что можно было (и, с точки зрения режима, нужно было) придушить. Это тюрьма.

Я пишу это с горечью и болью. Да, из Канады. Но у меня нет ни капли злорадства или облегчения. Моя мать, мои друзья, моя культура – всё это в России, и мне страшно. Думаете, я уехала искать приключений?

В Twitter после любого гражданского поста на меня сыпется такое: «вы писатель – не лезьте», «вы в Канаде, вот и помалкивайте» или совсем тупое, но не менее дикое «давно пора смириться». Давно пора сдохнуть – вот как переводятся все эти посылы.

Нет. Жизнь одна, носите вы крестик или нет. Те, кто сидит во дворцах, это понимают лучше прочих, но вас пытаются убедить в обратном. Страдание ради вознесения и жизни вечной. Фигушки с маслицем! Хуя с вареньем!

Пора уже осознать ответственность за свою жизнь и перестать молиться на нищету (я сейчас не только про деньги), потому что она гарантирована, как Кормильцев писал.

Читайте книги. Не позволяйте загнать себя в угол. Нас много – они одни.

Раньше я не могла вообразить, что влюблюсь в небоскрёбы. На картинках и в кино они представлялись мне давящей геометрией, которая, в отличие от архитектуры домов привычного роста, выглядела еще и утрированно однообразной. Но, попав в Торонто, я очаровалась вросшим в небо центром города.

Наверное, чтобы описать мой обморочный вавилонский восторг, подойдут два слова — величие и уют. Как-то они там сочетаются. А сегодня во время дождя облака занавесили верхушки небоскрёбов, что довершило вавилонскую иллюзию соприкосновения земли с небесами. Если не с самим космосом.

Ну вот и приняли закон о госконтроле просветительской деятельности. В этой фразе, конечно, присутствует эвфемизм, потому что под словом «госконтроль» вполне отчетливо проступает «цензура».

Сейчас я объясню, почему этот закон – один из самых чудовищных в списке прочих гайковинтильных законов.

Существуют два разведенных термина – просвещение и образование.

Образование – это распространение знаний, но по конкретному учебному плану. Образовательная программа пользуется методичками и шкалой оценок.

Просвещение – это тоже распространение знаний, но свободное от графиков, проверок и прочей бюрократии.

И если образование и так тотально несвободный институт, где педагог выполняет скорее функцию ретранслятора тезисов из благонадежных учебников, то просвещение до нынешней минуты могло дышать свободно, делиться информацией и навыками, вдохновлять, побуждать к размышлениям. Но для любой авторитарной власти страшна сама идея свободной мысли и творчества. Российская власть и конкретно Путин не исключение.

Теперь любую лекцию или мастер-класс нужно будет отправлять «наверх» для проверки. Кто будет проверять? Насколько компетентным он будет? Это только те вопросы, которые всплывают первыми. А у меня их миллион.

Свободное распространение информации и знаний – это основа свободного общества; это то, благодаря чему человечество вообще эволюционировало в социальном плане (даже в биологическом, если вдуматься). Просвещение вызывает желание созидать, творить, потому что дает импульс к рефлексии. Но, конечно, условный Кремль восхитительно научился играть на страхе потерять базовые вещи – еду и безопасность. Ему вредно, если люди начнут задумываться о чем-то, кроме самого насущного. Можно дать пять тысяч рублей пенсионеру или ребенку и на время повысить уровень их жизни, но экономика, а следовательно, и общий социальный уровень от этого не улучшится. Для того чтобы экономика развивалась, люди должны быть образованными, мыслящими; они должны быть заинтересованы тем, чем они занимаются, вдохновлены этим, тогда и производительность труда наконец вырастет. И для этого необходимо просвещение.

Понятно, что теперь любой проект или отдельная лекция, например, о травматическом военном прошлом или нацистах может быть расценена как разжигающая рознь. И зацензурирована. Или вообще запрещена. Это страшно, потому что лишает возможности узнавать про это, думать об этом, делать выводы, самостоятельно искать дополнительные сведения и проч. Я сама узнала необычайно много из просветительских проектов «Арзамаса», «Открытого университета», «Архэ» и так далее. Я была бы не я, если бы не прекрасные, умные люди, создавшие эти проекты и на безвозмездной основе делившиеся знаниями. У меня, кстати, на «Радио Арзамас» оформлена платная подписка, и я ее не отключаю, даже если долгое время не пользуюсь приложением. Это мой посильный вклад в общее бесценное дело просвещения.

В ответ на мой твит горечи некоторые люди написали совершенно ужасные комментарии вроде тех, что России давно пора сгнить, а это ускорит процесс, или о том, что зато теперь не будут издавать плохих учебников. Всё это насколько кошмарно по степени мракобесия, что я не берусь даже спорить с подобными комментаторами. Скажу только одно: там, где в дверь входит «госконтроль», здравый смысл выпрыгивает в форточку.

И да, меня это тоже касается и не только как просветителя. Мир глобален. Пандемия это показала самым явным образом. Невозможно остаться здоровым и чистым, если за стеной – нищета, гниль и холера. Всё влияет на всё. Мы все связаны.

Деградация мысли – самая разрушительная и самая, пожалуй, показательная.

В общем, читайте книги, осуждайте невежество и оставайтесь на стороне добра.

Вчера проходила медкомиссию и делала флюорографию. Доктор, молодой парень, позвал меня из раздевалки, где я, сняв рубаху, переоблачилась в больничный халат с завязочками на спине. Захожу в комнату, решительным движением срываю халат и иду к аппарату. Тут доктор подскакивает ко мне с этим самым халатом, лепеча, что его вовсе не нужно было снимать, и трепетно, но энергично пытается прикрыть мои нагие формы. Мне и стыдно, и смешно, и я, трясущимися руками промахиваясь мимо рукавов, силюсь объяснить, что в России, откуда я, всегда требуют делать снимок голым по пояс. Доктор успокаивает, мол, всё нормально, не я первая тут с порога раздеваюсь.

Когда щеки и лоб перестали пылать, я подумала, а ведь и правда: радиация в России, что ли, другая какая? Я ни в коем случае не несу на русских медиков, среди которых мне попадалось много прекрасных специалистов и просто симпатичных людей. Но все же, почему отечественная медицина зачастую сопряжена с непременным унижением пациента? Ведь правда, грудь врачу можно и не демонстрировать – прикрыла халатом, и всё. Это ведь замечательно, это ведь по-человечески.

Подруга сказала, что я просто хотела показать доктору сиськи. Ладно, на том и успокоюсь😅

Написала в Twitter о важности прививок от короны и такого начиталась в ответ… Я предполагала, что у многих в голове салат из теорий заговора, слухов, страхов и прочего, но чтобы столько и такого.

Пишут, что смертность преувеличена. Кидаю ссылку на открытые данные «Росстата», где видно, что добавочная смертность от ковида в России за 2020 год в сравнении с предыдущим – 324 тысячи человек (18%). Отвечают: «Лично их хоронили?» Что, блин? Или пишут, что у ребёнка астма, а вакцина заразит его ковидом. Что, блин? Или еще такое, популярное: президент Аргентины вот «Спутником» привился и заболел всё равно. Удивительно, да, что ни одна вакцина не дает 100% гарантии. 100% гарантии, кстати, вообще никто и ничто не даёт никогда. Есть еще мнение, что болеют и умирают только ведь старые или больные, их-де не жаль. Что, блин?

Вообще, с этой пандемией до рези в глазах стали очевидны две вещи:

– в России цена жизни – три яблока (одно надкусанное);
– людей с критическим мышлением мало, а мракобесия – как песка на Марсе.

Отказ от прививки может привести к новой катастрофе, из которой выбраться будет ещё сложнее. Для того чтобы победить заразу, нужен коллективный иммунитет. Иначе так и будем болеть и хоронить близких.

Я понимаю и принимаю сомнения людей насчет «Спутника», но он работает как ни крути. Сейчас тема вакцинации по понятным причинам политизирована. Но умейте же отделить котлеты от жирного пятна на коленке. Вакцина может являться инструментом пропаганды (как и всё общественно значимое), но она спасает!

Есть возможность – вакцинируйтесь. Риск от отсроченных последствий, чипа (и дейла), возникновения лика Путина на ковре и уменьшения солёности бабулиных борщей не перевешивает риска заболеть или даже погибнуть.

Болеют и старые, и молодые. Болеют любые. Умирают тоже.

Вакцинируйтесь. Даже те, кто переболел.

(И постарайтесь избавить себя от щекотного желания написать в комментариях что-нибудь схожее с приведенным в самом начале.)

Хотела о важном написать.

Написала целую страницу о том, что сегодня год, как умер мой отец, и о тех словах, которые бы я хотела ему сказать. Но затем всё стерла, потому что личное да и свежее еще, далекое от музейных залов.

Поэтому напишу, что на улице все цвета выкручены до каких-то прянично-декоративных и что пахнет всё это опьяняюще. Что пространство – синее, как небо на детском рисунке – отталкивается от крыш и уносится вверх, куда опасно смотреть: можно захлебнуться.

Отец родился зимой, а умер весной, потому что всю жизнь делал всё наоборот. Но помню один случай: когда я, маленькая, попала в больницу, ты пришел меня навестить, но тебя не пустили, и тогда ты приклеил к моему окошку молоденький, цыплячий еще, полупрозрачный березовый листочек.

Я тоже сейчас очень хочу приклеить к твоему окошку первый листочек, пап.