Когда-то несколько моих рассказов опубликовало электронное издание «Новая литература», ныне, к сожалению, окоченевшее. На один довольно неплохой рассказ в комментариях слетелись люди, не поленившиеся настрочить простыни о том, как я бесталанна. («Я три дня гналась за вами, чтобы сказать, как вы мне безразличны»). Когда я, умытая нечистотами, пришла на психотерапию, мой терапевт, улыбнувшись, спросил: «Ты думаешь, признание – это только когда по головке гладят?» Эта фраза приросла к моей душе. Я стала различать аргументированную критику и завистливое поношение. Однако последнее иногда меня тревожит.

Я снова столкнулась с подобным людоедством сегодня, когда на «Фэйсбуке» для продвижения своих репетиторских услуг создала пост со ссылкой на тред о Толстом. Этот пост я разместила в нескольких группах Торонто, причем некоторые из них посвящены культуре. Знаете, где в три минуты я получила помелом в виде целой россыпи ядовитых комментариев? Правильно, в группе под названием «Культурный клуб». И если вы думаете, что набежали эстеты и стали спорить о Толстом, то вы ошибаетесь. Комментаторы начали высмеивать слово «тред». Что, мол, я пишу о русском языке и смею использовать такое слово. Я ответила, незачем спорить о заимствовании, потому что большинство слов русского языка так или иначе пришлые. Но хейтеры («Шишков, прости, не знаю, как перевести!») размазывают грязь не для обнаружения истины, а для того, чтобы размазать грязь. В общем, уведомления о комментариях я отключила.

Хамство, даже в интернете (любопытно, а как эти славянофилы заменяют слово «интернет»?), обезоруживает. Мне, действительно, очень горько, что приходится пробиваться через спутанные заросли колючек, так как я должна что-то есть и во что-то одеваться. А главное, я на самом деле профессионал. Но в моменты хоровой ненависти на пустом месте я становлюсь полупрозрачной, потому что я пока в чужой для меня стране и только пытаюсь нащупать опору.

Будьте добрее друг к другу, прошу вас.

Я учусь на психотерапевта. Не знаю, буду ли я практиковать, но учиться мне нравится.
Каждые полтора месяца у меня проходят трёхдневки: пятница, суббота и воскресенье окунают меня в гештальт. К концу последнего дня я совершенно осоловевшая и полная откровений.

Из последнего. Встречали людей, которые вечно чувствуют себя виноватыми перед всем миром? Перед родителями за то, что они плохие дети; перед мужьями или женами за то, что они плохие супруги; и так далее. Так вот, оказывается, что за подобной токсической виной (нормальная вина про реальный ущерб, токсическая – про выдуманный) на самом деле прячется сильная обида, которую человек не распознает.

Идет это, разумеется, из детства. Работает так: мать или отец не может вынести своей вины перед ребенком, которому она или он чего-то недодает – любви, признания или материальных вещей. Тогда родители начинают винить ребенка прямо («Это из-за тебя мне приходится столько работать!»; «Мог бы и суп сварить, пока меня нет!») или в обход («Я рад, что ты у меня родился, хоть мне и пришлось бросить институт»; «Я бы ушла от твоего отца, но одна я тебя не прокормлю»). Ребенок, для которого обида – святое чувство, рождающееся в ответ на неудовлетворение какой-то его детской потребности, начинает вместо этого чувствовать сильную вину. Обида никуда не девается, просто подавляется.

И вот через несколько лет получается взрослый, считающий, что обижаться на родителей – грех, потому что он перед ними кругом виноват. А также – оптом – перед всеми остальными людьми.

Такой вот перевертыш. Обида – вина. В общем, если чувствуете себя перед кем-то постоянно виноватым без реально причиненного ущерба, подумайте, может, вы просто очень обижены.

Свершилось! Мы сделали аудиоверсию вашего любимого рассказа о близости двух художниц «Циала»! История о страхе перед любовью.
Слушайте и делитесь с родными. И пишите отзывы, конечно.

Я в Канаде с февраля. По-прежнему столько новых запахов, привкусов и ощущений, что они сливаются в белый шум, и я не в силах переключить канал, потому что нахожусь внутри, а не снаружи.

Онтарийский ноябрь пахнет горько-сладко – чуть подпрелой листвой и кострами. Так пахла Сибирь в сентябре. И от этого наследства детских ассоциаций у меня в мозгу плавится олово.

Память запахов – безмерно сильная штука. Я читала, как одна девочка после многолетней разлуки узнала по запаху свою мать, вернувшуюся из концлагеря. У меня нет таких ярких примеров, но я помню, как пахнет комод в квартире покойного отца, бабушкина шаль или школьный коридор. Запахи – привязчивая вещь. Как любовь или жвачка, приставшая к ботинку. Наверное, я обожаю Пастернака прежде всего потому, что его масляной краской иллюстрированная поэзия всегда источает запахи.

Про искусственные языки, которые принято называть плановыми, потому что слово «искусственный», оказывается, может оскорбить носителя одного из таких языков. Но я не боюсь кого-либо оскорбить, поэтому буду называть их искусственными, акцентируя внимание на синтетической сути подобного явления.

Моя мама, за что ей огромное спасибо, всё детство снабжала меня совершенно разными книжками: пусть, мол, ребенок сам разберется, что ему интересно. Поэтому у меня в голове и по сию пору в дружном соседстве схема атомного реактора и обезглавленный богатырь, типографская кровь которого разливается на несколько страниц милой детской книжки сказок.

В одной из подаренных мне книг я прочла об эсперанто. Эсперанто – это искусственный язык, созданный в 1887 году польским лингвистом-окулистом Лазарем Заменгофом. (О святые времена, когда можно было быть хирургом-кровельщиком или фонарщиком-астрономом!). На картинке был нарисован мужчина, говорящий выдуманные Лазарем Марковичем слова. И они мне не понравились. Впрочем, как и само называние – эсперанто. Отдавало экстравагантностью папуаса, у которого в нос продета кость съеденного сородича. Видимо, тогда, лет в семь, я ярко ощутила презрение к фальши. Выдуманный язык – выдуманный не для шифра или художественного мира – казался мне напыщенной игрой в бога. Точнее, это я сейчас рассуждаю, почему же меня тогда настолько разозлил феномен эсперанто и тот рисованный дядька, изо рта которого мыльными пузырями выплывали слова с романскими и германскими корнями. Даже ребенком я чувствовала любовь к родному, живому языку.

Эксперимент с созданием международного языка провалился, было написано там же, в книжке. Я прочла это и ощутила злорадное облегчение.
Разумеется, теперь я не настолько радикальна, какой была в семь лет. Искусственные языки – любопытный феномен. Их много. Но, пожалуй, самое интересное в них то, что человек конструирует их по образу и подобию языков настоящих. Невозможно вообразить того, чего не видел.

Бог всегда рукотворен.

Хожу на психотерапевтическую группу по детским травмам, которую из-за сопротивлений поначалу пыталась обесценить («Ну, чего я там о себе не знаю?» «Да у меня личная терапия и учебная группа есть, я там всё прорабатываю»). А теперь после каждой группы выплываю, оглушенная эхом бессознательного, и потом смотрю познавательные сны.

Например, в контексте прожитого на «травме» мне приснилось, будто я – взрослая я – проигрываю грампластинки: кладу их на диск, ставлю иглу… После этого сна я лежала среди ночи с колотящим в ребра сердцем, потому что вспомнила, как в детстве боялась подходить к проигрывателю. Разумеется, такой страх сам по себе не появляется. Кто-то из родителей меня, очевидно, отругал за попытки познакомиться с устройством. Но этого я не могу вспомнить: бессознательное наглухо замуровало травматический эпизод.

Так что же означает мой сон? Видимо, больше я не боюсь нарушать запреты родителей, потому что ответственность за свою жизнь несу сама. Поэтому вполне могу взять и поставить пластинку. И буду это делать, даже если механизм нежный и может сломаться.

А еще: представьте, сколько всего мы боимся делать, потому что в детстве за инициативу и интерес нас били по рукам?

Заберите себе родительские права. Теперь никто не вправе вам сказать, что можно делать, а что нельзя. И всё непременно получится.

«Человеку не нужен космос. Человеку нужен человек» С. Лем

Люди хотят близости. Близость поддерживает, согревает, питает, дает энергию. Но если опыт близости в детстве был травматичным, например, обесценивающим («Я тебя, конечно, люблю, кого мне еще любить?»; «Да твоя мать тебя нагуляла!») или насильственным («Иди поцелуй бабушку!»; «Помирись с Васей, он же твой брат!»; «Если ты меня любишь, ты доешь кашу»), то взрослый будет всеми путями – в том числе неосознанными – от близости бежать.

Часто такие люди выбирают себе «безопасного» партнера: того, с которым «нормально». (Хотя самые безопасные отношения, разумеется, те, которых нет.) Так вот, с «нормальным» партнером удобно и спокойно. Это как раз про те союзы, где «хороший парень» или «хорошая девчонка». Вроде потребность в отношениях реализована, однако нет в таких союзах удовлетворения, потому что там нет энергии. Человек выбрал «нормального» партнера, а не желанного. Такие отношения могут тянутся годами, если не десятилетиями. И головой люди понимают, что всё у них хорошо и надежно, но почему-то счастливыми себя не чувствуют и зачастую «примеряют» в спутники жизни других людей.

Отношения в паре – это про близость. И чем ближе эта близость, тем больше интереса, энергии, но и сильнее сопротивление. Есть огромный страх увидеть другого со всем его несовершенством и показать себя настоящим. Это напряжение можно направить на раскрытие, чувственность, устойчивость, совместное творчество. А можно испугаться и отойти. Что многие и делают, потому что болезненный опыт требует защититься, убежать. Война-то кончилась, а человек по-прежнему держит автомат, не замечая побелевших пальцев. Этот автомат был необходим в детстве, но не теперь. Пора разжать пальцы.

Главное – встретиться с реальностью, оставить прошлое прошлому. И понимать, что нет ничего круче, чем касаться друг друга, до мурашек касаться, до сладкой слюны. Чувствовать возбуждение без стыда. Отойти, если плохо, или остаться, чтобы стало лучше. Именно здесь на смену холоду, одиночеству и остановленным, подавленным интересам придет тепло, поддержка и удовлетворение.

Война и правда кончилась.

Жители моего городка готовятся к рождеству. Занавешенные лампочками, мишурой и венками дома из привычно кирпичных стали пряничными. Удивительно, но даже фанерные олени, обмотанные гирляндой, смотрятся нарядно и вызывают прилив нежности и детства.

Снег пахнет мятой, огоньки – мандаринами.

Я ушла в метафоры, потому что время такое: все кругом леденцовое и просится в рот. Холодно только. Каждую ночь, как Цой, вижу во сне море. Ей-богу, каждую. Восемь лет, пока жила в Сочи, видела что угодно кроме. А теперь – на тебе.

Теплое море – мое божество. Хоть на иконах пиши. А молиться – и так ему молюсь.

«Мне захотелось поговорить с тобой о любви. Но я волшебник. И я взял и собрал людей и перетасовал их, и все они стали жить так, чтобы ты смеялась и плакала. Вот как я тебя люблю» (Е. Шварц «Обыкновенное чудо»)

Гениальная пьеса. Я пересматриваю фильм перед каждым Новым годом, а книжку перечитываю раз в несколько лет.

Волшебник хотел поговорить с женой о любви, но всё пошло-поехало, потому что персонажи, которых он создал, стали слишком живыми. А жизнь всегда идет напролом. Но все-таки это сказка, поэтому, несмотря на печали, происходит обыкновенное чудо.

Волшебник просто хотел поговорить с женой о любви, а навертел целую драму.

Х о з я и н. Здравствуй, жена, здравствуй! Давно ли мы расстались, часик всего назад, а рад я тебе, будто мы год не виделись, вот как я тебя люблю... (Пугается.) Что с тобой? Кто тебя посмел обидеть?
Х о з я й к а. Ты. Кто обещал исправиться? Кто обещал жить как все?
Х о з я и н. Ну дорогая, ну милая, ну прости меня! Что уж тут поделаешь... Ведь все-таки я волшебник!
Х о з я й к а. Мало ли что!
Х о з я и н. Утро было веселое, небо ясное, прямо силы девать некуда, так хорошо. Захотелось пошалить...
Х о з я й к а. Ну и сделал бы что-нибудь полезное для хозяйства. Вон песок привезли дорожки посыпать. Взял бы да превратил его в сахар.
Х о з я и н. Не смешно!
Х о з я й к а. Ну что мне с тобой делать? Бьюсь, бьюсь, а ты все тот же дикий охотник, горный волшебник, безумный бородач!
Х о з я и н. Я стараюсь!

Каждый говорит о любви по-своему. Говорит так, как сам хочет о ней слышать. Как умеет принять. Например, для одних домашний суп – это про любовь. Для других – «я тебя люблю». Для третьих – «я с тобой, что бы ни случилось». Для кого-то еще, как в пьесе «Странная миссис Сэвидж», слова: «Не забудьте взять зонт. Кажется, сегодня будет дождь».

Поэтому мы часто не понимаем, что нас любят, потому что умеем принимать любовь только в определенном виде. И это нормально, просто нужно обсуждать с партнером, что значит именно для вас – любить и быть любимым.

«То, что вы называете любовью, – это немного неприлично, довольно смешно и очень приятно» («Обыкновенное чудо»)
🙂

А что для вас про любовь?

Вчера побывала на первой встрече местного разговорного клуба для практикующих английский. Сейчас онлайн, но обычно народ встречается… в церкви. В Канаде подобные бесплатные вещи происходят либо в библиотеках, либо в церквях.

Нас было человек десять-двенадцать. Кто-то давно живет в Канаде, кто-то, как я, недавно. Я была самая нововыпеченная, кстати. Говорили о Рождестве, о местных обычаях, делились традициями родных стран… Не без упоминания бога, разумеется. Но, на удивление, ведущий протаскивал божественное довольно редко.

Узнала об Ugly Christmas sweater party, например. Это вечеринка, на которую люди приходят в подаренных им страшных свитерах со всевозможным зимним орнаментом: от оленей до снежинок. Такой страшносвитер надевается только на эту вечеринку, а потом сносится в чулан. Либо продается на каком-нибудь ибэе в качестве артефакта и духа Рождества.

Короче, живые люди – это прекрасно. Живые люди, с которыми можно узнать про страну и ее культуру, – прекрасно вдвойне. Когда пандемия превратится во вчерашний кошмар и всё откроют, я пойду тусоваться в церковь. Никогда бы не подумала, что напишу такое!

Две тысячи двадцатый, ты, воистину, прядешь диковины.

Бархатной эротики пост

Невероятно, как самые обычные вещи могут вдохновлять.

Увидели, что соседи вынесли кресло. (Канадцы ненужные вещи просто оставляют возле тротуара.) Итак, резное кресло красного бархата. Сложно описать, как выделялось оно на фоне декабрьского вылинявшего пейзажа. Оно создавало прореху в пространстве и одновременно было его координатой. Оно восседало и звало.

Кресло мы забрали. И пока тащили, вокруг него уже начал заплетаться текст. Например, про женщину. Она купила алое бархатное кресло в антикварной лавке и стала видеть по ночам его бывшую хозяйку, с которой в этом кресле происходили самые чувственные опыты.

Не год, а собрание репродукций до краев налитого бормотухой художника-авангардиста.

Проснулась и сразу прочитала, как бойцы невидимого российского фронта простирывали гульфик Навального.

Знаете, если со шпилем Петрова и Боширова было и грустно, и по-настоящему смешно, то в этой ситуации смех – последнее оружие прокаженного. Как бы команда ФБК ни преподносила расследование покушения на убийство Алексея – с задорными вставочками, бодрой начиткой и проч. – леденеют виски.

Жанр не новый, но самый чудовищный: боевичок, где главный герой ложится спать, кладя голову на плаху. На плаху, приготовленную родиной. И если вспомнить психоанализ, а именно, что родина – это материнская фигура, то становится понятно, отчего настолько страшно.

Деградация, помноженная на безнаказанность. Тотальное отсутствие опор.

Снова иконы в цене вырастут.

Куда из отношений девается секс?

Для новых читателей сразу поясню: я учусь на психотерапевта и поэтому, кроме художественных текстов и литературных эссе, выдаю иногда псих. посты.

Давно хотела написать на тему фантомного секса и вот добралась.

Прежде всего: физическая близость может пропадать по разным причинам, но я опишу хрестоматийный случай исчезновения секса в зависимых отношениях.

Итак, если в детстве родители дали мало любви и поддержки, то человек, скорее всего, станет зависимым взрослым. Он может пить, курить, упахиваться на работе, менять партнеров или, наоборот, избегать людей, и проч. И он будет зависимым эмоционально. Вступая в отношения, зависимый взрослый не видит реального партнера, он видит родителя. Он жаждет залатать дыру, откуда денно и нощно сквозит. Поначалу, когда много влюбленности и интереса, может казаться, что это нормальные отношения между мужчиной и женщиной. (Я сейчас не рассматриваю однополые союзы, поэтому прошу прощения у гомосексуалов. Об этом как-нибудь потом). Первое время там есть секс. Но потом его становится меньше, что вообще-то нормально, но в зависимых отношениях его будет ощутимо меньше, и в конце концов он слиняет окончательно. Причем между мыслями «что-то мы редко трахаемся» и «мы больше не спим» – на удивление, очень короткий промежуток.

Потому что нельзя спать с мамкой или папкой. Родительский перенос, т.е. бессознательный процесс переноса чувств к родителю на партнера, часто заметен окружающим, но не тем, кто внутри отношений.

Вот, кстати, признаки этого переноса:
- партнеры называют друг друга «мама» или «папа» (даже если детей нет или они далеко);
- у человека фантазия, что партнер должен любить его безусловно;
- партнеры уверены, что их союз на всю жизнь (потому что мам и пап не меняют).

В таких отношениях из-за ожидания безусловной любви и принятия, которые может и должна давать только мать своему ребенку, будет много невысказанных обид и разливанная ванна вины. Но из-за страха потери родителя, а значит, и себя, человек цепляется за чахоточную связь, нахождение в которой давно не приносит никакого удовольствия.

Это и есть эмоциональная зависимость. Зависимость болезненная, детская. Потому что мы в любом случае зависим эмоционально от тех, кто нам близок. В норме это должна быть привязанность (страх потерять не потому, что умру, а потому что люблю).

Хорошая новость в том, что любые отношения можно трансформировать, если оба партнера их ценят и хотят быть вместе. Но это, действительно, трудное дело для обоих.

По классической же схеме незрелых людей, в зависимых отношениях будут измены, часто алкоголизм, рождение детей как средства удержания партнера и проч.

В общем, если чувствуете, что вы именно в таких отношениях, – идите к хорошему психотерапевту. Всё поправимо, честно.

2020 запомнится всем.

Мне еще и тем, что я перебралась на другой континент и теперь точно знаю, что имел в виду Бродский, когда писал:

Спи. Земля не кругла.
Она просто длинна…

Теперь я живу в Канаде под лай гусей и скрип лопат. А летом – под звуки газонокосилок. Я приехала в феврале и почти сделала круг. Осталось снять пробу только со здешнего января…

Еще в этом году умер отец.

Еще я нашла чудесных, сердечных людей, которых загадывала когда-то. И точно поняла, что хочу жить у теплого моря. Это важно – точно понять.

Закончила первую ступень в институте гештальтистов. Перешла на вторую.

Мало написала за год. Подразумеваю, конечно, прозу. Но то, что написала, вышло, на мой взгляд, хорошо. Судить, впрочем, не мне, а вам.

Желаю, чтобы в 2021 укачивало меньше.

И любви.

Мой родной брат покончил с собой, когда мне было тринадцать. Разница в возрасте у нас почти семь лет, и поэтому мы не успели стать друзьями. Я мало о нем знала, кроме того, что было на виду: учёба в меде, нестандартное мышление и замечательное чувство юмора. Уже после его смерти кое-что о личной жизни Мишки мне рассказывали его товарищи.

Один из них связался со мной много позже, когда я, окончив журфак, собиралась переезжать в Сочи. Представился приятелем моего брата. Поделился довольно скудными воспоминаниями о нем. Тогда я ничего не смыслила в психологии, но ощущала, что общение с этим типом меня напрягает. Однако желание узнать о брате пересиливало, и я даже согласилась встретиться с этим парнем.

Мы пересеклись на вокзале города, где он жил. Я была там проездом. О чем говорили, не помню. Не могу припомнить и его внешности. Даже имя – туманно. Точно знаю лишь то, что после этого короткого свидания он стушевался и перестал писать, а я вскоре о нем позабыла. И вот спустя десять лет приходит легковесное «привет» от безымянного контакта с безликой картинкой. Я почти никогда не отвечаю на такие сообщения, но тут решила поздороваться. Имярек, не называя себя, рассказывает о встрече на вокзале с подробностями, о которых я даже не помню. Спрашиваю, почему он пропал. Отвечает, что не нашел между нами общего. И задает мне тот же вопрос, но с какой-то уродливой иронией, через которую проступает сильная обида. Я говорю, что тема брата исчерпана, а больше мне ничего от него не было нужно. Это тип выдает желчное сообщение и умолкает, так и не напомнив, несмотря на мою просьбу, свое имя.

И, понимаете, во время очень короткой переписки с этим гражданином я ощущаю те же чувства, что десять лет назад: тревогу и жалость. Тревогу из-за несоответствия слов и реального посыла. Поясню: он пишет, что хочет общаться, но тут же выдает ядовитые, отвергающие фразы, очевидно, из ужаса быть отвергнутым первым. А жалость потому, что сидит на том конце сорокалетний одинокий мужик, десять лет державший меня в голове, но вместо того, чтобы признать свой интерес, с ходу харкается слюнявыми бумажками из трубочки, как школьник.

Есть глубоко травмированные люди, которые в окружающую среду беспрестанно транслируют свои проблемы. С виду они могут быть крепкими нытиками, но очень часто ровно наоборот: улыбаются и постоянно повторяют, как у них всё удачно. От первых подташнивает, но не качает. А от вторых как раз штормит. Ровно из-за несоответствия вербального и невербального.

Травматический фон очень заразен, поэтому теперь, живя в осознанке, я стараюсь остерегаться токсичных людей. И даже грубо посылать, если понадобится. В таких случаях быть плохой – очень приятно.

Всё, что видишь во сне, – ты сам

Сны – это попытка бессознательного пробиться сквозь цензуру сознательного. В классическом психоанализе интерпретируются символы, форму которых приобретают подавленные потребности и переживания человека, а в гештальте фокус внимания смещается на чувства, возникающие во время сна. Однако суть подходов одна: всё, что нам снится, – мы сами.

В книге выдающегося гештальтиста Джона Энрайта описан любопытный случай. Терапевт попросил человека сопоставить себя с каждым объектом, увиденным накануне во сне. Человеку приснилось, что он на вокзале – провожает друзей, уезжающих на поезде. Сначала, разумеется, клиент сопоставил себя с собой во сне – провожающим. Потом с друзьями, далее – с поездом. Но энергия при этом у человека не поднималась. Если нет энергии, значит, то, о чем он говорит, не имеет отношения к его истинным чувствам и потребностям. Но когда клиент, по просьбе терапевта, соотнес себя с вокзалом, попёрло. Подскочила энергия, человек стал жаловаться, что вокзал – лишь функция, что его редко убирают, что люди им пользуются и уезжают и проч. Короче, выражал потребность в любви через чувство обиды.

По-моему, прелюбопытнейшая иллюстрация того, как, перемещаясь от символа к символу, можно лучше понять себя.

Собственно, это и с текстами работает, и с картинками. Возьмите любое изображение, опишите, что видите и что чувствуете к увиденному. Вы всегда будете замечать только то, что для вас важно на данный момент. И, кстати, если какое-то переживание сейчас непереносимо, а образы на картинке напомнят об этом, бессознательное «проморгает» их. То же и со снами: люди с очень сильным подавлением чувств и желаний часто говорят, что не видят снов. На самом деле, они их видят, просто не хотят помнить, потому что – возвращаемся в начало текста.

Меня время от времени просят посоветовать хорошие книги. Но советовать книгу, на мой взгляд, то же самое, что предлагать человека для отношений: каждому подходит что-то своё. Однако я решила составить список из десяти произведений, которые лично для меня являются фундаментальными творениями, ставшими частью внутренней архитектуры.

1. Юрий Томин с повестью «Карусели над городом» и её продолжением – «А, Б, В, Г, Д и другие». Детская-недетская книга о взрослении и взрослости. Сельский учитель физики и его ученик однажды во время опыта обнаруживают на столе неизвестно откуда взявшегося инопланетного младенца. Оригинально, иронично, тонко. В 11 лет первый раз прочла эти повести Томина, и они настолько сильно повлияли на меня, что я по сию пору говорю целыми фразами оттуда и с любовью поминаю автора и его персонажей.

2. Эрих Мария Ремарк «Время жить и время умирать». Ремарк для меня автор юношеский. Я когда-то, лет в 16-18, им лихо объелась и с тех пор не читала больше, но помню, как он здорово меня встряхнул своими военными историями, всегда поданными с тремя главными компонентами: любовью, крепким алкоголем и заманчивой, дико вкусной снедью.

3. Габриэль Гарсия Маркес «Сто лет одиночества». Этот короткий фрейдистский роман гениального латиноамериканского писателя следует прочитать хотя бы потому, что он перенасыщен событиями, аллегориями и дождем.

4. Братья Стругацкие «Хромая судьба» (обязательно с главами «Гадких лебедей»). Повесть внутри повести – о писателе и его произведении. Философская притча о роли человека в мире и о мире внутри человека.

5. Курт Воннегут «Бойня номер пять». Не знаю никого, кто мог бы, как Воннегут, писать о страшном с дерзкой подростковой иронией. Автор говорит с читателем так, словно у того болит, а он, как лекарь, заговаривает рану. Но рана-то, конечно, у самого писателя.

6. Виктор Астафьев «Царь-рыба». Именно благодаря Астафьеву я стала понимать истинную цену (а вернее, бесценность метафоры). Повесть-собрание новелл о людях севера. Не знаю никого, кто умеет так же ярко и метко описывать природу и чувства, как Виктор Петрович.

7. Михаил Салтыков-Щедрин «Господа Головлёвы». Я называю эту вещь гидом по психотравме. Страшный роман о разложении. Там не только беспрестанные физические смерти, но и тление вещи, природы. Какой-то сартровский кисель. От него тошнит. Автор изображает разрыв личности и реальности как причину гибели души. В общем, на ночь лучше Томина.

8. Антон Чехов «Дама с собачкой». Главный для меня рассказ Чехова. О тоске по любви и об этой самой любви – сильной, желанной, пусть и пришедшей к героям с опозданием. Один из самых гениальных рассказов обожаемого мною Чехова, над чьей рубашкой я рыдала в Ялте (обычно я так над рубашками не поступаю).

9. Леонид Андреев «Жизнь Василия Фивейского». Еще страшнее «Головлёвых». Повесть самого «кладбищенского» из русских писателей о грехе, расплате и о том, как вера вытесняет бога. Впечатлительным рекомендую только с утра.

10. Борис Пастернак «Спекторский». Произведение об обреченности. Настолько красиво и по́лно Пастернаковской живописью, что строки оттуда регулярными составами катаются в моей голове. Это сложная, многоэтажная поэма о кризисе среднего возраста, поэтому подросткам будет, пожалуй, скучно. А вот всем, кому за тридцать, – добро пожаловать на лирическое минное поле экзистенциализма.

О самых базовых вещах типа «Онегина», «Мёртвых душ» или «Мастера и Маргариты» я не упоминаю, потому что и так понятно.

Для «Патреона» список расширю. Приходите туда, подписывайтесь. Всё, что там, только там. К тому же ваша поддержка, в том числе финансовая, – это моё топливо. Добро пожаловать!

Вчера Осипу Мандельштаму исполнилось 130 лет. Я не успела написать о нем вчера. Но пишу сегодня, буду писать еще много раз, потому что это один из самых великих поэтов. Даже не хочу прибавлять «для меня».

Родиться поэтом и жить в стране, где за стихи убивают.

Похоронить почти всех людей, которые были его «мы».

Пытаться покончить с собой.

Побывать в ссылке.

Умереть по пути в концентрационный лагерь.

Жена Осипа, Надежда, радовалась (многие поймут эту прискорбную радость, когда больной отмучился), что у мужа было хворое сердце, которое остановилось раньше, чем поэта этапировали в лагерь.

Немногие стихотворения Осипа Эмильевича сохранились. Часть их канула: была сожжена, прятана-перепрятана, осела по нечистоплотным карманам «своих» и ящикам кгбэшников.

Некоторые стихи Мандельштама невозможно растолковать, потому что образы в них слишком интимны. Анализировать подобного рода вещи – затея, равная по бессмысленности попыткам толкования чужого сна. Искусство вообще – это воплощенное бессознательное. Обычно автор цензурируют заархивированную символику своей души, лепя из нее более или менее понятное для адресата. А вот Мандельштам, по крайней мере взрослый Мандельштам, просто распахивал душу, и сначала на губах, а потом (не всегда!) и на бумаге заплетались стихи – сращение крови и всей вселенной.

Строки Мандельштама легко не понимать, но зато именно они лучше прочих помогают изучать себя.

Их нужно почитывать.

По поводу дворца Путина уже высказался каждый утюг и сахарница, а я еще не успела. Но потребность поделиться впечатлением есть, потому что последний фильм Навального, несмотря на антитела к чиновничьему хапужничеству, меня удивил.

Во-первых, тем, что хоть Путин и сожрал все деньги мира (и, мне кажется, немного добрал из парочки параллельных), но его дом всё равно спроектирован криво, как бык нассал, и от этого плесневеет.

Во-вторых, отсутствием уюта в этом царстве. Даже с лепниной и вензелями можно сделать уютно. А здесь настолько кричащий китч, настолько вывернутая потребность возвеличиться за счет атрибутики из музея сусального орла и порнографии, что еще очевиднее, чем прежде, выпячивается ущербность хозяина обстановки.

Ну, и в-третьих, изумляют всё-таки суммы денег с астрономическим количеством нулей. Что бы там ни говорили, а изумляют. Раньше у меня голова кружилась при мысли о размере вселенной, а теперь еще и от вопроса: почему амфитеатр никак не достроят-то?

А если серьезно, то это всё противно и печально. Жаль мне моей родины и моего народа.

Про российскую школу как институт массовой травматизации.

Этот пост основан на моём ученическом, педагогическом и психотерапевтическом опыте (и в качестве студентки, и в качестве участницы психогрупп). Я, разумеется, немного обобщаю, потому что от человека к человеку всё индивидуально, однако в целом тенденция просматривается.

Ученик из России ошибается и попадает в стыд (я очень плохой) и страх (сейчас меня накажут).
Ученик, никогда не посещавший российской школы (при условии, что родители не наградили его своими неврозами или не было ещё каких-нибудь происшествий) ошибается и вообще никуда не попадает. Просто исправляет ошибку, принимает или не принимает произошедшее к сведению и шпарит дальше.

В российской культуре, к сожалению основанной во многом на постулате «умри, но сделай», у людей огромен страх перед ошибкой, за которой, по их опыту, непременно следует расплата – наказание в виде пристыжения («А почему у Наташи “пятёрка”, а у тебя “четверка”?»), угроз отвергнуть («Поговорим, когда ты будешь хорошо себя вести!»), даже физической расправы.

Самое главное, что такого рода воспитание не помогает ребёнку становиться увереннее и сообразительнее. Наоборот, унижая и запугивая, родители и учителя растят очень тревожного человека с натянутыми нервами и паникой перед любым мало-мальски важным делом. Ну и убежденного в том, что он недостоин любви, потому что несовершенен. В его представлении, любовь можно только заработать. В детстве – хорошими отметками, теперь – умением быть удобным, полезным, милым. В общем, привет, депрессия или, если злость не будет подавлена настолько, то – агрессия.

Позволяйте себе и своим детям ошибаться. Ошибаются вообще все. Это нормально.

Вспоминаю зарисовку из книги Энрайта. Депрессивный клиент на сеансе у психотерапевта, рассказывая про любовь к жене, ритмично поколачивал себя рукой. Терапевт, конечно, уверился, что чел бьет жену. И чуть не уехал в неправильном направлении. Потом выяснилось, что всё ровно наоборот: супруга избивала мужа, а тот, имея определенные принципы, не мог ей ответить, давил злость и заработал депрессию.

Так вот, великий психолог ошибся. И спокойно написал об этом главу.

P.S. У эмоционально отстраненных родителей бывает и обратная история: дети растут сорванцами и драчунами, а то и чего похуже. Это иной способ ребёнка добиться внимания – пусть даже в виде многоэтажки из мата – от родителей. Но об этом как-нибудь потом.

Короче, ошибайтесь сладостно!

Про накопительный эффект психотерапии.

Мой опыт терапии – три года. Помимо личной, еще групповая, в том числе учебная. Поэтому я готова делиться своим опытом, коего уже достаточно, чтобы распихать по нескольким небольшим кладовым.

Сразу скажу, что раньше я не доверяла терапевтам. В юности у меня был печальный опыт. Так называемый психотерапевт, например, вещал что-то о нижнем белье. Теперь я понимаю, что он с моей помощью пытался решить свои проблемы. До встречи с нормальным психотерапевтом оставалось десять лет... И я попала к нему благодаря – именно благодаря – артиллерийскому обстрелу панических атак. Они и раньше случались, но разово, с ними получалось справляться волевым усилием.

Как я теперь знаю, паническая атака – это выкрученная на полную катушку тревога, которая, в свою очередь, является нераспознанным (читай: подавленным) чувством. В юности тревогу удается затыкать влюбленностями, вечеринками, мечтами о будущем, а вот годам к 27-30, когда накапливается опыт и появляется осознанность, – становится сложнее. Кто-то начинает пить, кто-то зарывается в работу, кто-то заводит любовников, любовниц или детей, кто-то идет на терапию. Что я, слава богу, и сделала.

Как работает терапия и почему иногда кажется, что она не работает?

Терапия не магия, терапевт не волшебник. Терапия – это процесс, порой длительный, который начинается с постепенного знакомства клиента с самим собой. Уже на начальном этапе выясняется, что наше представление о себе и то, кем мы на самом деле являемся, - две разные вещи. И чем ближе человек знакомится с собой, тем очевиднее эффект.

На протяжении всей терапии (я имею в виду не только сеансы, но и время между ними) человек учится осознавать себя, свои истинные чувства и потребности, и это периодически оформляется в ощущение, похожее на восторг открытия чего-то нового.

Например, как казалось, совершенно внезапно осознала, что я ценна сама по себе. Я именно почувствовала свою ценность нутром. Оставшись в этом ощущении, я села на кровать и заплакала не только от радости, но и от печали: оказывается, так можно было чувствовать всегда. Но не выходило из-за травм. И в этот момент – в момент осознания, присвоения этого нового, – я стала свободнее.

В процессе терапии бывает больно и очень больно. Кажется, непереносимо. Но, поверьте, переносимо. И кабинет терапевта как раз для этого. Терапия – это про проживание непрожитого, про оплакивание неоплаканного. Всё подавленное фонит. Непрожитое расставание не даст построить нормальных отношений. Неоплаканная потеря будет торчать на пути к радости.

Один из терапевтов-тренеров сказал мне, что есть такая профессиональная поговорка: «Чем хуже, тем лучше». Это была его реплика на мои слова о том, как мне плохо после группы. Со дна поднимается муть. И тогда с ней можно работать и ее можно отфильтровать. К сожалению, многие, как только прикасаются к болезненному, убегают из терапии, думая, что не переживут ужаса. А потом часто рассказывают, что терапевт им не помог.

Последняя, очень важная вещь: взрослый человек способен прожить любые чувства, даже самые тяжелые. Травмирующие переживания прошлого – именно та станция, где необходимо сделать остановку, чтобы ощущать радость от жизни, когда поезд снова тронется.