Боюсь зимы. Ненавижу зиму. Восемь лет, проведенных в Сочи, излечили меня от этого недуга – страха перед холодом и снегом, но теперь он снова вернулся, как иногда возвращается боль от старой, давно зажившей раны. Если бы меня спросили, чего бы я хотела, чтобы не существовало, я бы ответила: зимы. Я могу одеться в две шубы и натянуть отороченный лисой капюшон на глаза, но холод всё равно пробирается в кости. Не сложилось у меня с зимой. Родиться в Сибири – вовсе не прививка от холода.

Анонс

Ребята, завтра (а у кого-то из вас, кто на другом краю глобуса, уже сегодня) встречаемся в эфире. Я прочту «Медного всадника», хотя после Смоктуновского сделать это будет категорически непросто! Но я сожму кулак в кулак и сделаю.

Суббота, 21:00 мск.

Вы же придете?

Примерно раз в неделю у меня спрашивают, что было самым сложным при подготовке к переезду в Канаду.

Самым сложным было выдержать напряжение, которое возникало из-за мыслей, что если сейчас не получится, то уже никогда не получится. Таким мыслям нельзя давать ходу, они кромсают душу в лапшицу. Жизнь длинная, шансов много. Если есть желание, значит найдется возможность его реализовать.

Однако да. Переезд – это лютая штука.

Я переезжала дважды. Первый раз в 23 года из Братска в Сочи, где до этого ни разу не бывала. Помню, я вышла из поезда (а с таким скарбом, какой был у меня, можно было ехать только поездом) и посмотрела почему-то на свои ноги в зимних сапогах, которые стояли на совершенно бесснежном асфальте. И меня оглушило грохотом захлопнувшейся за спиной двери. И это была вовсе не вагонная дверь.

Так вот тогда, в двадцать, я почти не готовилась к этому переезду. Просто переехала его, как сказала моя подруга. Только через несколько лет я провалилась в такую депрессию, что ну их, эти виражи. Психика не любит резких перемен. Причем как плохих, так и хороших. В брюзжании белого шума попробуй еще разбери, где вред, а где благо. Это уже потом в терапии я узнала, что нужно к себе прислушиваться, проживать чувства и проч. Тогда, в двадцать, я ухнула в новую жизнь, как в крещенскую прорубь.

И вот мне тридцать, я иду с подругой по Сочи, и она спрашивает:

– Неужели через месяц ты будешь так же идти по Торонто?

– Да... – отвечаю я и не очень-то себе верю.

И опять смотрю на свои ноги, как они касаются асфальта. И опять слышу дверной скрип. Но теперь я удаляюсь от этой двери голубиным шагом.

Разочарования, депрессивные эпизоды, приступы апатии – попутчики любой адаптации. Но их можно и нужно проживать. А чтобы подстелить соломку, перед переездом посетите психотерапевта. И не переезжайте осенью или зимой, если только вы не в Уганду катите.

А еще очень тяжело прощаться. И осознавать, что, даже если ты вернешься назад, ты вернешься туда другим. Да и место тоже изменится.

Анонс

Я выбирала между двумя бунинскими рассказами и не нашла ничего лучше, чем подкинуть монетку. А поскольку монетки под рукой не оказалось, я сделала я это мысленно!

Завтра, в субботу, в 21:00 по мск, прочту вам драматический рассказ нобелевского лауреата и закалённого сноба Ивана Бунина «Чистый понедельник». Он про любовь и про то, как она может сгинуть, оставив кинжальный след.

Приходите сюда.

Отправила рукопись в «Эксмо» пару месяцев назад.

Сегодня утром открыла глаза (и совершенно зря), вижу: пришел ответ. И нет, это не отказ, а совсем даже предложение опубликовать книжку в электронном виде. Но без обложки. Но без продвижения. Но там, где никто никогда не увидит и, соответственно, не купит, а значит, не прочтет.

Скорее всего, мою рукопись в издательстве даже не открывали. Впрочем, если и открывали. Это всё равно в данном случае. Быть опубликованной там, где предложили, подобно смерти без права на погребение: никаких даже припудриваний, никаких надгробных речей. Просто – в топку. Пепел – в мусоропровод.

Мне многие говорят, что для писателя важен сам процесс творчества. Разумеется, важен. Однако без читателя, который всё же приходит куда охотнее на изданную прорекламированную книжку, автор остается вопиющим в пустыне. Это лицемерие, если писатель говорит, что ему всё равно, читают его тексты или нет. Художники – самые большие нарциссы. И многие из них занимаются подобным отрицанием как раз с целью добыть признания. «Какой скромняга. Наверное, точно гений!»

В общем, багровею от злости. На ум приходят строки из «Речи о пролитом молоке»:

Ах, проклятое ремесло поэта.
Телефон молчит, впереди диета.
Можно в месткоме занять, но это
— все равно, что занять у бабы.
Потерять независимость много хуже,
чем потерять невинность. Вчуже,
полагаю, приятно мечтать о муже,
приятно произносить «пора бы».

Зная мой статус, моя невеста
пятый год за меня ни с места;
и где она нынче, мне неизвестно:
правды сам чёрт из нее не выбьет.
Она говорит: «Не горюй напрасно.
Главное — чувства! Единогласно?»
И это с ее стороны прекрасно.
Но сама она, видимо, там, где выпьет.

Три дня прошли в учебном психотерапевтическом угаре: началась вторая гештальт-ступень. Если кто хочет почувствовать себя одновременно очень здорово и очень угашено – вам в гештальт.

Столько открытий чудных, столько чувств и переживаний, что я теперь остываю с треском, как утюг.

Главное новобретенное – нельзя заменить принятие (любовь) признанием.

Если мужчина, например, дает женщине нарциссическое признание в виде подарков или комплиментов её внешности, а ей при этом нужно принятие, т.е. тепло, любовь, то не в коня корм, короче. Мужчина будет удивляться, чего подруга обижается, а она, в свою очередь, тоже этого понимать не будет:) Вроде ж даёт!

Но, разумеется, важно и принятие, и признание. Просто они следуют друг за другом. Если не удовлетворена потребность в любви, то признанием её не накормишь. А когда человек согрет любовью, то можно уже и признания хапнуть.

Я села за ноутбук, почувствовав активность в творческой части мозга.

Но о чем я собиралась написать – совершенно не помню. Мысль вышибло переливчатым воплем стиральной машинки, закончившей свой обряд.

Я точно не хотела писать о злости на то, что глобус затянут в часовые пояса и что их много. (Удалённость во времени иногда много хуже удалённости в пространстве).

Я не думала писать об осени, уже свернувшей на мой кривоулок (я не знаю, как ещё перевести слово crescent).

Я не хотела писать о ночных кошмарах и о том, что лучше спать под шум моря или океана, а не под жужжание шоссе (хотя, по сути, в оркестре автомашин больше жизни, чем в плеске волны).

Поэтому я просто решила написать, что ни о чем не буду писать. И получилось вот это.

Что ж, поток сознания – тоже жанр.

Анонс

Я соскучилась по вам.
Завтра новый эфир, мощнее прежних, потому что я прочту свой рассказ «Шлюха». Он особенно актуален сейчас, когда всё чаще всплывает тема болезненных, зависимых отношений.

19-е сентября, суббота
21:00 мск

Гугл умеет подкидывать старые фотографии.

На днях он напомнил, что год назад мы с моим другом гуляли по набережной реки Сочи. Я делилась с ним своими страхами по поводу переезда. Мы подошли к парапету, он обнял меня и сказал: «Возможно, тебе будет там настолько лучше, чем здесь, что все страхи окажутся пустыми».

А может, он сказал что-то другое.

Но в этот момент я по-настоящему поняла, нутром, самой сердцевиной, самой сутью своей, как важно вовремя сказанное слово. Что-то вскрылось тогда во мне и тепло разлилось по сердцу. В словах друга, в его объятии я ощутила столько нежности и такую опору, что могу точно сказать: именно это помогло мне переехать переезд и не расслоиться уже на месте, в Торонто. А еще друг дал мне свою рубашку, и в ней я летела много часов, в ней лежала с температурой под сорок в пустом, только что арендованном доме. Теперь я надеваю ее, когда мне тоскливо или страшно.

И эта рубашка не теряет своей силы.

Гугл подкинул то фото, и оно, кстати, единственное наше с моим другом совместное фото. Просто нам важнее было говорить о литературе, нюхать мыльные южные кусты и заливать мое пальто вином, чем фотографироваться.

Я счастлива, что книга, которую он написал и которую я вычитывала, вышла. Я смеюсь, что он рожал, а я принимала роды. Но так и было, друзья, так и было.

Олег, я горжусь тобой. Спасибо, что ты есть и что ты – мой друг.

Вчера я первый раз сходила в бассейн, ибо устала делить свой день между ложем и компьютером. (Это аллюзия на героиню из романа «Мастер и Маргарита», которая была автором похоронена и в финальную рукопись не вошла; у той, правда, вместо компьютера был телефон.)

Неподалеку от дома есть муниципальный центр с залом для фитнеса и бассейном. Но в этот центр прежде надо записаться. Это тоже целая история, куда входят заполнения разных форм, созвон с администратором и проч. Кроме всего, ковид по-прежнему морщит людское существование, поэтому количество мест ограничено, а оплачивать сеанс нужно заранее.

Пройдя огородами мимо украшенных скелетами и тыквами стареньких домиков из фильмов про ужасы, мы вышли к центру. В здании несколько дверей – закрытых. Мы стучались, махали руками, мяли какие-то кнопки – глухо.

Стоим, значит, сиротливо, томно ругаемся. Купальные принадлежности подвывают из рюкзаков нестройным резиново-матерчатым хором. Тут двери открываются, чтобы выпустить какого-то парня, и мы забегаем внутрь. Бравые домушники. Ну а что делать-то?

Внутри стол, на нем спирты и измерители температуры (в этот момент из-за нервного напряжения я точно была горяча; если бы мою температуру измерили, то решили бы, что у меня не только ковид, но и бубонная чума). И снова - никого. Пришлось, обойдя жёлтое заграждение и нарушив таким образом все мыслимые канадские законы, подняться на второй этаж и попросить помощи у работников из фитнес-зала. Они оказались дружелюбными (главное, что они вообще оказались) и провели нас в сам бассейн, где обнаружилось, что заходить надо было через черную дверь за пятнадцать минут до сеанса. Мы попытались доказать появившейся бассейной женщине, что танцевали у той двери ровно в нужное время. Потом еще выяснилось, что моя заявка в базе не отображается. Если бы не скриншот чека, я бы плавала дома в слезах.

В общем, минуя босса с жёлтым поплавком, мы прошли наконец к бассейну. Там большая комната с очень теплым воздухом и приятной водичкой. И народу – три человека. Соглядатаев больше, чем купальщиков, ей-богу.

Мы с подругой нашли место поглубже и с чувством исполненного долга стали дельфинить. За мною плавала мысль, что это сюрреализм: я в канадском бассейне. Муниципальном. Куда практически вломилась.

Господи, хорошо, что у меня есть слова и я могу с их помощью передать хотя бы часть этой цветной, пахнущей хлором картины моей странной жизни.

В очередной раз ввязалась в спор о том, зачем школьникам читать классику, они же всё равно еще ничего не понимают.

Решила сварганить манифест.

Итак, попробую начать с аксиомы: язык – это сознание. Мы мыслим словами. Ради эксперимента попробуйте оформить какое-нибудь размышление только картинками. Вы непременно упретесь в слова. Из этой аксиомы вытекает, что чем богаче язык, тем шире сознание, тем всеохватнее и ярче мысли, тем сложнее устроен человек, а значит, и мир вокруг него.

Без чтения книг язык не развить. Выучить – можно. Никто не рождается с умением читать, но начинает болтать, будучи карапузом. Книги расширяют словарь и помогают организовать речь. Я говорю не только о правильности речи с точки зрения грамматики, я имею в виду еще и ее логику. Бессвязные предложения, даже обсаженные эпитетами или терминами, оголяют хаос, творящийся в голове говорящего.

Но не все книги ценны. Многие книги – всего лишь типографский продукт, которым можно, в лучшем случае, вылечить окосевшую полку. Из школьной программы спокойно, без ущерба для скреп и завуча, можно вышвырнуть часть рекомендуемой литературы. Например, я точно за то, чтобы отправить «Кому на Руси жить хорошо» в плаванье внеклассного чтения. Или «Судьбу человека» Шолохова за лживость – вообще к чертовой матери.

Но как можно ставить под сомнение необходимость чтения классики в школе? Классическое произведение – это текст, в котором люди из прошлого говорят о том же, что мы, и чувствуют то же, что мы. Пусть они там носят парики или широкие платья. Пусть у них там канделябры или примусы. На балах они там, или под лестницей. У них те же страсти, грехи и радости, что и у нас.

Конечно, у детей мало жизненного опыта. Но книги контрабандой протаскивают чужой опыт, волнения и переживания в детское сердце, делая его добрее, а душу – тоньше. Пусть многое из прочитанного не осознается как важное, но оно учит сопереживать, а еще запускает важный механизм – механизм анализа. К тому же литература, как сказал мой друг, – средство от смятения. Прочитанное и осознанное, пусть не до конца, прививает от жизненной тряски.

Закончу словами моего ученика, который пришел ко мне полтора года назад со словами, что он ненавидит читать: «Я наконец-то понял, что люблю литературу! Ведь они все там… живые, как мы!»

Гуляю с собакой, смотрю на канадское умиротворение, простоту и аккуратность и думаю, что это совсем другой мир. А я откуда-то с изнанки, понимаете? Я скроена по-другому. Во мне навеки рельефы грязи, обглоданные хрущевки, гримасы стыда и страха. Конечно, я где-то разглажусь, но все равно до конца жизни останусь плодом той страны, которую так люблю, но жить в которой означает вечные потуги – за шкирку из болота. И это пытка бесконечностью. Сизиф бы предпочел свой камень.

Здесь, в Канаде, люди просто живут: занимаются лужайками, зимой чистят снег, наряжают дома к праздникам, а на выходных делают барбекю (bbq) на заднем дворе. У них простые разговоры: рыбалка, машина, обед. Если это бездуховность, я предпочитаю ее. Никакая красота, знаете, не рождается в больной, изможденной душе. А красота – это искусство. Искусство же есть метафора бытия.

Я предпочла другое бытие.

Посмотрим, как это скажется на моей прозе.

Записывала этот пушкинский стих для «Патреона», но решила и сюда протащить в виде исключения. Чтобы вы знали, что вообще происходит там, в патреоновской «Кондитерской».

Поэтический витраж-вариация на тему экзистенциальной скуки зрелого человека.

Продолжаю свои хождения по мукам в параллельном мире книжного издательства. Параллельном – потому что он, по всей видимости, с моим не соприкасается нигде.

Утром встала в бодрой решимости накалякать в «Чтиво», что, мол, польщена внесением моей рукописи в лонг-лист (читай: долгий ящик), но не вполне этим удовлетворена. В итоге получился, как сказал один мой добрый приятель, «нежный нажим», потому что я попросила позволить моей прозе дышать воздухом, желательно воздухом книжных лавок.

В моем случае терять нечего. Либо издатель обалдеет от дерзости и предаст меня, а заодно и мои тексты, анафеме, либо прибалдеет от смелости и приглядится к сборнику повнимательнее.

Сразу отвечу всем, кто думает, что книгу можно легко издать и самому. Во-первых, самиздат не мой вариант: такая литература не воспринимается серьезно. Во-вторых, самиздат означает и необходимость самораскрута. Короче, самиздат либо для диссидентов с деньгами, либо для графоманов с деньгами. Первые могут являться одновременно и вторыми, конечно.

Ладно.

А пока – осень, и я мрачнею с каждым часом.

Вчерашний день уперся в полночь, а мы вдруг поняли, что нужно прокатиться в даунтаун.

Чтобы ощутить магию места, надо отправляться туда ночью. Темнота отсекает всё лишнее: аляповатое, суетливое, болтливое. Тогда остаются только очертания и театральность: отсутствие естественного света делает мир декоративным.

Ночной центр Торонто выглядит, как рыбацкая сеть из горящих окон, развешенная на небоскребах. Рождественский гротеск, электрические сны. И за каждой налитой светом лампой - чья-то рука, нажавшая переключатель, но в том и фокус, что руки не видно. Ночной мир обезлюден и поэтому обманчиво обезличен.

Душу лучше всего изучать в темноте.

Написала тред про Толстого.

Формат треда подразумевает лишь цветное конфетти из наиболее впечатляющих фактов биографии творца. В треды про Чехова или Булгакова я добавляла элементы анализа текстов, но поскольку у публики это практически не возбудило интереса, оставила всё натурально литературное для «Патреона» или вот для этого канала, хотя здесь больше личный блог, чем матерая книжная эссеистика.

И всё же, конечно, нашлись люди, которые возмутились плоско представленным Толстым. Это были просто плакальщики, не понимающие, что значит написать о великом человеке рассказ в жанре коротких сообщений, каждое из которых – само по себе законченная история.

Другую же группу критиков – более озлобленную – я назвала толстоносцами (по аналогии с богоносцами). Те накинулись на меня за то, что я вообще посмела писать о Льве Николаевиче. Настрочили уйму комментариев, что я ничего из себя не представляю, чтобы о нем говорить.

Здесь мне вспоминается Фромм и его размышления о свободе слова. Он писал, что свобода слова бесполезна, если люди транслируют чужие мысли, а не свои оригинальные. (Под оригинальностью он имел в виду и не исключительность идей, а выводы, к которым человек пришел самостоятельно). Так вот любой культ личности, любая сакрализация означает в конечном счете отсутствие свободы слова. Поклонение изничтожает критическое мышление.

Уверена, кстати, что набежавшие идолопоклонники в жизни не читали Толстого. Но мемориал есть мемориал. На могиле неизвестного солдата цветы тоже не вянут. Однако многие до сих пор «готовы повторить».

Кризисы в нашей жизни происходят по разным причинам. Одна из них – не самая очевидная – заход на новый виток развития со старым инструментарием.

Человек неизбежно меняется. Когда он чувствует, что по-старому уже не хочет, а по-новому не умеет, – это и есть очередной кризис. Зачастую люди, вопреки желанию найти новые способы обхождения с собой и миром, штурмуют новую высоту в старых ботинках.

В науке, кстати, происходит то же самое: есть давно испробованное и действенное, поэтому незачем искать добра от добра – будем пользоваться проверенным. Проблема стареющего населения как раз сопряжена с этим: старики косны и живут привычкой.

Никогда не переставайте искать, что лучше для вас в данную минуту. Как говорят мои преподаватели-психотерапевты: вокруг нас есть всё, что нам нужно, остается только найти.

Когда-то несколько моих рассказов опубликовало электронное издание «Новая литература», ныне, к сожалению, окоченевшее. На один довольно неплохой рассказ в комментариях слетелись люди, не поленившиеся настрочить простыни о том, как я бесталанна. («Я три дня гналась за вами, чтобы сказать, как вы мне безразличны»). Когда я, умытая нечистотами, пришла на психотерапию, мой терапевт, улыбнувшись, спросил: «Ты думаешь, признание – это только когда по головке гладят?» Эта фраза приросла к моей душе. Я стала различать аргументированную критику и завистливое поношение. Однако последнее иногда меня тревожит.

Я снова столкнулась с подобным людоедством сегодня, когда на «Фэйсбуке» для продвижения своих репетиторских услуг создала пост со ссылкой на тред о Толстом. Этот пост я разместила в нескольких группах Торонто, причем некоторые из них посвящены культуре. Знаете, где в три минуты я получила помелом в виде целой россыпи ядовитых комментариев? Правильно, в группе под названием «Культурный клуб». И если вы думаете, что набежали эстеты и стали спорить о Толстом, то вы ошибаетесь. Комментаторы начали высмеивать слово «тред». Что, мол, я пишу о русском языке и смею использовать такое слово. Я ответила, незачем спорить о заимствовании, потому что большинство слов русского языка так или иначе пришлые. Но хейтеры («Шишков, прости, не знаю, как перевести!») размазывают грязь не для обнаружения истины, а для того, чтобы размазать грязь. В общем, уведомления о комментариях я отключила.

Хамство, даже в интернете (любопытно, а как эти славянофилы заменяют слово «интернет»?), обезоруживает. Мне, действительно, очень горько, что приходится пробиваться через спутанные заросли колючек, так как я должна что-то есть и во что-то одеваться. А главное, я на самом деле профессионал. Но в моменты хоровой ненависти на пустом месте я становлюсь полупрозрачной, потому что я пока в чужой для меня стране и только пытаюсь нащупать опору.

Будьте добрее друг к другу, прошу вас.

Я учусь на психотерапевта. Не знаю, буду ли я практиковать, но учиться мне нравится.
Каждые полтора месяца у меня проходят трёхдневки: пятница, суббота и воскресенье окунают меня в гештальт. К концу последнего дня я совершенно осоловевшая и полная откровений.

Из последнего. Встречали людей, которые вечно чувствуют себя виноватыми перед всем миром? Перед родителями за то, что они плохие дети; перед мужьями или женами за то, что они плохие супруги; и так далее. Так вот, оказывается, что за подобной токсической виной (нормальная вина про реальный ущерб, токсическая – про выдуманный) на самом деле прячется сильная обида, которую человек не распознает.

Идет это, разумеется, из детства. Работает так: мать или отец не может вынести своей вины перед ребенком, которому она или он чего-то недодает – любви, признания или материальных вещей. Тогда родители начинают винить ребенка прямо («Это из-за тебя мне приходится столько работать!»; «Мог бы и суп сварить, пока меня нет!») или в обход («Я рад, что ты у меня родился, хоть мне и пришлось бросить институт»; «Я бы ушла от твоего отца, но одна я тебя не прокормлю»). Ребенок, для которого обида – святое чувство, рождающееся в ответ на неудовлетворение какой-то его детской потребности, начинает вместо этого чувствовать сильную вину. Обида никуда не девается, просто подавляется.

И вот через несколько лет получается взрослый, считающий, что обижаться на родителей – грех, потому что он перед ними кругом виноват. А также – оптом – перед всеми остальными людьми.

Такой вот перевертыш. Обида – вина. В общем, если чувствуете себя перед кем-то постоянно виноватым без реально причиненного ущерба, подумайте, может, вы просто очень обижены.

Свершилось! Мы сделали аудиоверсию вашего любимого рассказа о близости двух художниц «Циала»! История о страхе перед любовью.
Слушайте и делитесь с родными. И пишите отзывы, конечно.

Я в Канаде с февраля. По-прежнему столько новых запахов, привкусов и ощущений, что они сливаются в белый шум, и я не в силах переключить канал, потому что нахожусь внутри, а не снаружи.

Онтарийский ноябрь пахнет горько-сладко – чуть подпрелой листвой и кострами. Так пахла Сибирь в сентябре. И от этого наследства детских ассоциаций у меня в мозгу плавится олово.

Память запахов – безмерно сильная штука. Я читала, как одна девочка после многолетней разлуки узнала по запаху свою мать, вернувшуюся из концлагеря. У меня нет таких ярких примеров, но я помню, как пахнет комод в квартире покойного отца, бабушкина шаль или школьный коридор. Запахи – привязчивая вещь. Как любовь или жвачка, приставшая к ботинку. Наверное, я обожаю Пастернака прежде всего потому, что его масляной краской иллюстрированная поэзия всегда источает запахи.