Я сепарирую новости, но тем не менее они выглядят пугающими. Не могу об этом не писать: текст помогает лучше осознавать и реальность, и собственные чувства. Хотя реальность, конечно, прочитывается всегда через марево чувств... Но это уже иная философия.

В общем, сильнее всего в новостной ленте меня знобит от учащающихся сообщений о гибели медиков. Разумеется, было бы наивно полагать, что не обеспеченные элементарными средствами защиты госпитали отпугнут коронавирус особенной белохалатной атмосферой или фотографиями Путина в кабинетах главврачей. В России и так дефицит медицинских работников, а тут их просто запускают в тираж, простите мне неуместную иронию (просто ирония, как известно, последнее оружие отчаявшихся). И для усиления гротеска фоном плывут рожи силовиков, на которых безнаказанность, как кислота, вытравила вечные ухмылки. Система, где давно уже по инерции идет обесчеловечивание, во мраке пандемии и тотального уныния граждан может значительно расширить свои полномочия палача.

А еще меня тревожит, что население постепенно звереет, и не только из-за самоизоляции, которую правительство в едином порыве отказывается называть карантином. Люди натурально сидят без денег. Может, в вашем поле таких меньшинство, потому что в основном мы все здесь – люди интеллектуального, а значит ныне удалённого труда, однако многим действительно нечего есть.

И последнее – образование. С одной стороны, здорово, что скелет дистанционного обучения стал обрастать мясом, и теперь даже те, кто сомневался в самой возможности учиться или учить онлайн, оценили преимущества способа; но, с другой стороны, администрации отечественных школ, ссузов и вузов много обалдели и пошли кто в лес, кто под баян. Мои ученики жалуются, что уроки проходят хромающим образом и по двадцать – двадцать пять минут, с вручением огромного количества домашней работы, которая затем через раз оценивается (хотя я, домашний анархист, вообще за то, чтобы убрать оценочную систему из школ, как минимум до старших классов). Понятно, что все растерялись. Но время идет, можно уже и подсобраться как-то.

В общем, есть от чего беспокоиться.

Надеюсь, вы все останетесь целы и невредимы. И ваши близкие – тоже.

Решила переосмыслить "Доктора Живаго". Читать прозу поэта, причем художественную, не публицистическую, это все равно, что читать его губы. Там всегда стихи. Просто строки почему-то упираются в поля страницы. И да, там даже привычный поэтический ритм сохраняется.

Многие поносят этот роман за его идейную разнородность и сюжетное несовершенство. Что ж, Пастернак работал над книгой десять лет. Вспомните, кем вы были десять лет назад. Я точно была другой. Нашла тут как-то свой запечатанный ЖЖ, восстановила пароль, полистала тексты. Какая-то иронично взвинченная девчонка пишет о жизни, причем пользуется довольно скупым инструментарием. И если сложить эти посты, чтобы предыдущий перетекал в последующий, перехода от салонного нытья к осмысленным опусам не будет заметно. Но это целый сонм текстов. А у Пастернака только один роман, где по многим причинам видны сварные швы. Однако, в отличие от меня, юного эссеиста, он не начал текст с примитивщины. Книга - философский трактат, у которого почему-то вырос сюжет.

Подготавливаясь к урокам, я порой узнаю очень много побочных, но совершенно великолепных вещей. Казалось бы, как связан русский язык и поезда? Да никак, кроме того, что русский человек способен почти неделю качаться в пахнущем пылью, чужими детьми и куревом плацкартном вагоне, тянущем его из Москвы во Владивосток (а скорее, наоборот), и, утопнув по небритое горло в клетчатом одеяле, думать о жизни. Но вот, готовя уроки, я узнала, что есть поезд Торонто – Ванкувер. Идет он вполовину меньше, там нет чая в подстаканнике и сшитого зэками белья с казенными штампиками. Однако – через Канаду. Через североамериканские леса и горы. И, о боже, как я желаю теперь на него попасть. Чтобы ехать трое с лишним суток через зелено-голубое обаяние в тепло (ведь в Ванкувере – тепло).

Вообще, этот карантин здорово бередит рану отложенных путешествий. Я, например, страшно (или страстно) хочу очутиться на Сейшельских островах. И в Австралии. А ещё в Нью-Йорке, от которого до меня – рука и еще половинка. Как говорил отец, бродило напало, но пар только подбрасывает крышечку, а поршень остается на месте – как осиновый кол в грустном сломанном вампире.

Друзья и те, кто случайно открыл эту дверку! Завтра в прямом эфире читаю чеховскую «Даму с собачкой» - бессмертную и крайне пронзительную вещь о настоящей, но, к сожалению, опоздавшей любви.

Тема несвоевременности, кстати, одна из ведущих у Антона Палыча. Помните «Цветы запоздалые» или того же «Ионыча»? Грустно очень оттого, что слишком правдиво.

Приходите завтра, в субботу, в 18:00 по мск сюда.

Жду.

Хоть российские власти и превратили Девятое мая в карнавал военщины, а живую еще память (потому что и по сию пору сохранились живые свидетели) сделали мемориалом, я хочу помянуть всех, кто воевал. Кто погиб или выжил. Кто был в блокаде, в тылу, на руках у плачущих матерей.

Война – самое страшное, что случается на свете. И от такого соседства, даже буквенного, слово «свет» уподобляется тьме, превращаясь в антоним.

Мне кажется, стихотворение Бориса Слуцкого вам понравится.

Я плыву. Медленно и лениво волна
толкает борта, как теленок – косой штакетник.
Два сантиметра с половиной
за год – на запад, в сторону с солнцем.
Только берег никак не уменьшится,
Мне все ещё машут. Кричат,
Что вода и небо везде те же.
А я пробую соль на вкус
и от этого делаюсь старше.
Геология – это не просто наука, но стержень.
Можно сравнивать воду и воду, небо и небо.
Чашки чая с заваркой из розы,
напоминающей цвет купороса.
В кране вода, в словах ударения,
собаки с детскими лицами.
Но живое лучше в различии, чем в сравнении.
Потому что единство есть желание притянуть за уши:
Чувство скорби толкает искать похожее.
Так тянешься тщетно, словно за книгой,
на верхнюю ветку. И уже болит мышца в боку,
но лень встать на пень или нести табуретку.
За год я уползу ещё дальше,
а ты так и останешься там, на востоке.
Впрочем, придумаешь способ замедлить плиты.
Если не встретиться, то хотя бы стеречь
нас. Наверно, напишешь роман – это муторно долго.
И от этого долго есть надежда на вечность.

В провинции Онтарио, где я живу, начался постепенный выход из карантина: открылись хозяйственные магазины; скоро можно будет, соблюдая привычную для новой реальности дивного мира дистанцию, гулять в парках.

Мне кажется, я теперь долго не перестану шарахаться от людей. Эти несколько месяцев полной растерянности своротили, должно быть, не одну психику. Даже меня – человека, который работает из дома и иногда рад длительно предаваться диванному разврату, – накрыло отчаянием около двух недель назад. Я поняла, что пересидела в заключении, когда стала завидовать звездам, свободно фланирующим по небу. И муравьям. И тушкам фрикаделистых торонтовских гусей, которые, чихая на физику, летают над головой с криками победивших гедонистов. И вообще всем, кому не нужно отгораживаться ото всех, прятать усы и накрашенные губы в маску, простукивать законопаченные границы и тосковать.

Но, кажется, виден берег. Однако я волнуюсь за тех, кто в России, где власть регулирует количество зараженных и умерших от коронавируса с помощью графиков и, наверное, заклинаний. Кстати, любопытно, что шамана они опять задержали, уже с помощью ОМОНа. Значит, в их мироустройстве он существо могущественное. Короче, они еще более чокнутые, чем тот самый бедолага шаман.

В общем, куда ни кинь – всюду нелепица. Похороны шута: обстановка удручающая, но бубенчики позвякивают.

Дорогие мои, завтра читаю один из наиболее нервных своих рассказов о сошедшей с ума художнице – «Котёнок». По нему моё состояние когда-то оценил психиатр :)
Обязательно приходите и поддержите.

Суббота, 18:00 по мск.

Странное время, чтобы быть живым. Не описанный никем опыт. А у меня даже рука не поднимается что-то фиксировать. Какие-то обрезки, отрывки, салфеточный жанр. Взяла в кровать Бродского в надежде, что он отгонит бесов меланхолии.

Очень хочется из этой моей истории переезда в другую страну и наложившегося на нее, как бинт на кровоточащую рану, карантина извлечь пользу в виде повести или романа. Или новой способности обходиться только с самой собой, даже когда очень страшно. Или как-нибудь перестать бояться одиночества. Но вся заноза в том, что одно плюс другое только глубже вонзает лезвие, перерезает сухожилия (я знаю, вы не простите мне столько физиологии в метафорах), и руки виснут как плети, и мысли тупеют, и чувства горчат.

Я пытаюсь найти смысл во всем этом, но, кажется, он, как обычно, просто в самой жизни.

Но все же есть в этом неоспоримая благодать - все лишнее отсекается. В руках остаётся самое ценное. В Канаду я привезла только необходимые вещи (и собаку!). Карантин же учит меня брать наиболее важное в жизнь после него. А главное, увидеть это важное.

У меня есть приятель. Скажем, Лёня. Ему около сорока. Он живет в Германии восемь лет. До переезда за границу Лёня работал в Питерском НИИ и увлекался живописью. Рисует он и правда замечательно. Рисовал… Сейчас забросил.

Лёня дважды был женат. Оба раза, видимо, не слишком удачно, раз браки закончились разводами.

У Лёни уважаемая должность. Ему, по его словам, нравится нынешняя работа, хотя она совершенно не соприкасается ни с научной деятельностью, ни с творчеством. Кажется, там что-то связанное с машиностроением и бумажками. Внешне у Лёни всё хорошо. Только вот говорить с ним мучительно. Этот умный и, безусловно, талантливый человек постоянно себя стегает. За всё. За то, что не уехал из России в 20 лет. За то, что поверял чувства импрессионизму. За то, что женился на тех, на ком женился когда-то. За то, что купил новую вещь. За то, что решил обойтись без новой вещи. Полноценное бичевание. Речь Лёни – вся на шарнирах из вставок: «…но ведь я же дурак», «…я, конечно, совершенно ограничен» и пр.

Это непереносимо.

У меня нет диплома психотерапевта, я не доучилась. Однако совершенно точно могу сказать: Лёня отказывается от себя, отрицает себя. Главным образом, отрицает свое происхождение. Только со мной он говорит на русском, в достаточно ясной манере оценивая родной язык как несовершенный, архаичный инструмент, который пора иссечь. У него вызывает протест моё признание в любви к русскому языку: «Через несколько лет ты его забудешь!»
Лёня всячески высмеивает происходящее в России. Он бросил пить из-за трафаретного – все русские – пьяницы. Веселится, как ребенок, когда ему говорят, что он не похож на русского.

Но Лёне мало оторваться от России, забыть язык. У него частые мечты о небе, о космосе. Ему хочется улететь с Земли, потому что ненависть к себе, отторжение своей сути проецируется уже не только на женщин или родину – что, по сути, материнские фигуры (мать умерла, когда ему было четыре, т.е. «бросила»), а на всю планету, на всё человечество. И это печально, горько.

Я вижу таких лёнь повсюду. Иногда в зеркале. И тогда спешу сказать себе, как сильно себя ценю и люблю, никогда не брошу и не предам. А еще я люблю Россию, просто там тяжело жить. Я обожаю русскую литературу. И березки, черт возьми, я тоже люблю, и эти поля подсолнечные, полыхающие под надутым воздушным шатром лазурного неба. Люблю. Признаюсь в этом и не отказываюсь от своих корней, потому что это – я. С фактом рождения, с местом рождения, с семьей ничего нельзя поделать. Пытаться отторгнуть это означает расщепить себя и сделать навечно несчастным.

«Хоть себе не лгите!» – говорил Достоевский.

И не предавайте себя, добавлю я. Вы – единственное, что у вас по-настоящему есть в этом мире.

Друзья, завтра очередной, но не затасканный, зефир, где я читаю полюбившийся многим рассказ «Отъезжающий поезд». Мне очень нравится, что действие происходит в курортном финском городе. Все эти декорации залива, неба, простора. А еще там женщина постепенно приручает мужчину. И это тоже интересно.

21:00 по мск. Наливайте чего-нибудь и того. Приходите!

Элегия. Ни добавить, ни убавить. Из тетрадки Юрия Живаго.

Привет!

Завтра, в субботу, я в эфире Ютуба прочту рассказ «Красный тюрбан». Он про парня, который в отпуске умудрился втрескаться в художницу с… изъяном. Уютный романтическо-психологический рассказ.

Приходите слухать в 21:00 по мск.

О пользе психотерапии (в том числе в творческом ключе).

Когда я больше трех лет назад первый раз пришла на прием к психотерапевту, я не представляла, насколько это узловой момент мой жизни.

Мне было лет 28, и я находилась на том самом пресловутом краю бездны, где от ужаса так сильно кружится голова, что сорваться вниз кажется выходом.

Итак, я сижу в тесном кабинете в центре Сочи. Кресла укрыты чехлами с изображением британского флага. На столе мутно светит лампа. Мне страшно и дико холодно – до самых костей, до крови.

Но, как известно, самый страшный – первый раз. Потом я поменяла терапевта. Затем я оказалась на группе по отношениям, которая сильно укрепила морально и ускорила моё развитие. Далее – учебная группа. Её ресурс вообще сложно переоценить. Двадцать человек против восьми в отношенческой группе. И каждый со своими тяжелыми чувствами. Поначалу мне снились кошмары про людные места, толпы. Я кричала. Но потом и это прошло. Именно благодаря учебке, не только благодаря личной терапии, я смогла переехать в Канаду. Именно эти люди, мои одногруппники, стоят за спиной, как крепкая и надежная опора.

Ну, и новые знания, конечно. Для меня изучать психику – почти то же самое, что изучать литературу: столь же захватывает и поражает воображение. «Так можно? Так бывает?»

Наверное, все эти мысли связаны с тем, что близится день рождения. Как известно, все подводят итоги в новый год, но каждый – в день своего рождения.

Я сильно изменилась за эти несколько лет. И главное, как говорит мой терапевт, того, что я приобрела, уже не отнять.

Друзья, суббота – день кефирный. Поэтому в эту субботу я снова выхожу в прямой эфир, чтобы прочесть крутой рассказ Фазиля Искандера «Звёзды и люди». Отличная вещь о любви, дружбе и мести. И о звёздах.

Приходите в субботу, в 21:00 по мск. Жду тут.

Чтобы не было метафорического переедания, расскажу вам историю о том, как прелестный фасад может маскировать лабораторию ужаса.

Парень и девушка, назовем их Антон и Жанна. Оба стройные, светловолосые, голубоглазые – в общем, безупречная пара из тех, кто внешностью крайне подходит для рекламы какого-нибудь майонеза или сиропа от кашля. Поженились очень рано под звуки падающих в обмороки матерей. Прожили пару лет, родили ребенка, такого же белкуренького и розовогубого, как и они сами.

Прошло еще несколько лет. Соцсети лоснились от идиллических снимков дружного семейства: ребенок хохочет, супруги обнимаются. Фильтры, рюши, розовый туман. Им все завидовали. Образцовый брак.

…Я иду по кладбищу к могиле брата. У самой дороги стоит высокий камень с огромным выгравированном портретом. Серость гранита не передает ни голубизны глаз, ни соломы волос Антона. Он много лет любил другую женщину, но не мог уйти из семьи. А однажды просто закрылся в гараже и завел мотор. Судя по датам на камне Антону навсегда двадцать семь.

В одной из соцсетей за день до своего самоубийства Антон выложил фотографию, на которой он держит за руку свою Жанну и обнимает ребенка.

Стихотворение-воспоминание Ахматовой о встрече с польским писателем и художником, побывавшем в советском плену, Юзефом Чапским.

Они познакомились на литературном вечере в 1942 году в Ташкенте. После Чапский провожал Анну Андреевну домой. Они шли, и Ахматова рассказывала ему о себе, об арестованном сыне, о том, как ей приходилось унижаться, чтобы узнать у большевиков, жив он или умер.

В общем, Ахматова обнажилась перед Чапским, рассказав ему всё то, о чем говорить было запрещено. Наверное, она чувствовала, что он ее понимает.

Впечатление о встрече – «встрече-разлуке», как называет ее поэтесса, – было столь сильным, что спустя годы воплотилось в невероятное своей художественной силой и философией произведение.

С самых первых строк это стихотворение оглушает. Да что там. Первой строкой: «В ту ночь мы сошли друг от друга с ума…» И рифма этому – «зловещая тьма». Да и «Азией пахли гвоздики» чего стоит…

Стихотворение об узнавании, как говорил Осип Мандельштам. Почти священном.

Добывая какую-нибудь строфу, негоже отмежевывать ее от контекста, но мне больно нравится фрагмент из цикла Бродского «В Англии». В нем такой четкий оттиск замкнутого на себе бытия – островного и жилищного: солёная вода, идущая из крана взамен кончившейся пресной; вещи, живые в прошлом – чучело, срезанная веточка; даже открытки с видами Алжира говорят, что мир замкнут, потому что снаружи есть совсем другой, и люди там «не такие, как мы». А еще в этой строфе всё как бы дозревает до момента, когда пытается вырваться за установленные границы: «В музыке есть то место, когда пластинка/ начинает вращаться против движенья стрелки».

Всякий живущий на острове догадывается, что рано
или поздно все это кончается; что вода из-под крана,
прекращая быть пресной, делается соленой,
и нога, хрустевшая гравием и соломой,
ощущает внезапный холод в носке ботинка.
В музыке есть то место, когда пластинка
начинает вращаться против движенья стрелки.
И на камине маячит чучело перепелки,
понадеявшейся на бесконечность лета,
ваза с веточкой бересклета
и открытки с видом базара где-то в Алжире — груды
пестрой материи, бронзовые сосуды,
сзади то ли верблюды, то ли просто холмы;
люди в тюрбанах. Не такие, как мы.

Пропаганда – вездесуща. Она неотделима от общественной жизни, потому что неотделим субъективизм, на котором пропаганда зиждется. Но когда я вижу, что большая часть текстов для школьных сочинений про героизм, отвагу и самопожертвование, мне хочется реветь.

Государству ужасно выгодно пропагандировать героизм. Герой – это икона. Героика – это система координат. Недаром с каждым годом гвоздики на параде победы всё краснее, а речи – восторженнее. Разумеется, система опирается на милитаризм как на главный «успокоитель качки», однако не менее важное подспорье в нелегком деле вождизма – создание героев. Чаще всего – мучеников.

Я читаю книгу Тамары Эйдельман «Как работает пропаганда». Там собраны интересные истории, хотя комментарии и выводы автора зачастую излишне эмоциональны. Так вот, методы пропаганды мне известны еще со времен обучения на журфаке, но я могу геббельсовские принципы свинтить в более компактный рогалик, и получится так:

1. Субъективизм
2. Агрессия
3. Опора на простаков

И непременно в центре должен быть пресветлый образ исключительной личности или целый сонм таковых.

Например, вот история Павлика Морозова, тринадцатилетнего деревенского подростка, образ которого был канонизирован в умах публики. Павлик не побоялся рассказать опасную правду о своем отце-кулаке, совершив таким образом подвиг во имя родины, Сталина и коммунизма. За свою отвагу он расплатился жизнью: его зарезали. Мученик, короче.

На самом деле Павлик, по всей видимости, не доносил на отца. На Трофима Морозова, за печать и продажу справок для спецпоселенцев, видимо, донесли другие люди. Павлика просто допросили. А под давлением следователя и взрослый скажет, «что надо», не только ребенок. Возможно, Павлик подтвердил слова доносителей еще и потому, что отец недавно бросил семью и ушел к другой женщине. Обида, злость, в общем. Так или иначе, советская пропаганда превратила эту бытовую историю в хрестоматийную, почти библейскую. Павлик доносит на отца во имя истины – отца арестовывают – враги Павлика закалывают (как агнца!) – Павлик святой!

Павлика Морозова прославили, отлили в бронзе, и, вдохновленные его примером, дети по всей стране начали радостно стучать на родственников, желая приобщиться к святыне. Их стали именовать не доносителями, а дозорными, чтобы звучало чище. Но всё равно большинству было понятно, чем воняет. Поэтому, как и Морозова, некоторых «дозорных» убивали. А тех, кому повезло остаться в живых, возили в пионерские лагеря. Там у детей, правда, почему-то случались истерики после посиделок у костра, где они делились историями своего доносительства.

Там, где герой, там непременно и враг, которого нужно ненавидеть. Там, где пропаганда, всегда агрессия. И абсурд. Например, стоит только задуматься над фразой: «все эти *нужное вставить* – тупые/ленивые/жадные люди», сразу становится понятно, что не все. Что среди «тупых» американцев огромное количество умных; что среди «жадных» евреев – множество бескорыстных; среди «оголтелых» феминисток – много разумных женщин, которые нормально относятся к мужчинам. И так далее. Но пропаганда так не работает. Гораздо проще провести гребенкой и зачесать всё на одну сторону. Только стереотипы чудовищно живучи. Сквозь железные установки до правды не докопаешься. Стереотипы становятся частью самоидентичности. Поэтому не нужно удивляться, когда какой-нибудь Тёма Лебедев призывает, а потом вроде как не призывает. Еще раз: пропаганда равно абсурд. Не ищите логики в абсурде, как не ищете ее в беспорядочных ночных сновидениях.

Сейчас машина отечественной пропаганды, я полагаю, должна будет отоварить все свои ресурсы в целях получить народную индульгенцию за обнуление во время чумы.

А на экзамене по русскому, я не сомневаюсь, будут военно-героические тексты.

Друзья, я подтормаживаю с анонсами. Прошу вас не пропустить сегодняшний стрим! Сегодня я буду читать не одна, а в паре с прекрасным Евгением (ссылка на его аккаунт в «Твиттере» https://twitter.com/faustwit)

В 21:00 по мск мы прочтем пьесу Леонида Зорина (это который «Покровские ворота» написал, его пьесы – воистину романы) «Варшавская мелодия». Там такие диалоги… Каждая реплика – глоток вина в жаркий полдень.

Приходите и поддержите нас, даже если этот первый ком сомнется в блин.

От меня в детстве открестились трижды. Первый раз мать сказала, что не хотела меня рожать, но потом решила, «раз бог послал» (такое себе утешение). Второй раз – когда отец заявил, что я не его дочь. К слову, он любил использовать этот аргумент в ссорах с матерью. Это была его ей пощечина. Третий раз меня отверг брат, когда покончил с собой.

Я искала спасения, «угла» и нашла его в литературе. Проникая в вымышленные миры, а затем и создавая собственные. Это очень хорошо, что я испугалась наркотиков. Сейчас, наверное, меня бы и не было.

В общем, детей нужно любить, а то они либо с собой покончат, либо сдолбятся, либо станут писателями.