Очень странное время.

Моя новая жизнь совпала с новой жизнью всего мира. Несколько недель назад я страдала в изоляции, куда попала после переезда, а теперь все люди – самозаключенные, встречающиеся в онлайн-офисах и онлайн-барах. Лгу, конечно, не все. Получившие второй новый год, некоторые особо инфантильные россияне собрались отдыхать, например, в Сочи. Потому что карантина нет, есть совет оставаться дома. Первый раз государство понадобилось за пределами Сирии, но вместо того, чтобы вытащить своего гражданина, который уже начинает чернеть, из пламени, оно стоит рядом и, приторно улыбаясь, говорит словами Шварца: «Потерпи, может, обойдется».

Интересно, что в этом состоянии мне до одурения захотелось обчитаться Шаламовым. Видимо, замкнутая на себе и новостных лентах психика решила упереться в подобного рода декорации тюрьмы. Каким-то образом диванная разомкнутость мира напоминает мне гигантский концлагерь, который ты можешь никогда не покинуть.

Шаламов – виртуоз в соединении двух-трех деталей в размашистое полотно ужаса. Причем ужаса банального, бытового. И этот кошмар посажен в банку, закатан в нее, бьется в ней. Я вовсе не хочу драматизировать сравнением совершенно несравнимых вещей, я лишь пишу, что ощущаю и на что – внезапно – пытаюсь опереться. Выходит, единения с реальным миром мне мало, нужно еще и с выдуманным миром слиться.

В общем, спасает любовь.

В 1961 году Бродский советовал заложить в ломбард пистолет, чтобы купить патефон и где-нибудь на свете потанцевать, а спустя десять лет угомонился и повзрослевшей учительской интонацией завел своё «не выходи из комнаты». Правда, обращался он на этот раз только к себе.

Поразительно, как Бродского препарируют на цитаты, разнося по интернету чуть ли не в виде пророчеств.

Я люблю Иосифа Александровича, но, видит бог и глаз соседа, что пророчества можно лепить из любых строк. Лишенные собственного контекста и помещенные в чужеродный, строчки превращаются в намек или даже идеологию. Сейчас покажу, как это работает.

Например, лирический герой Мандельштама, как и я, немного рад побыть наедине с собой во время эпидемии:

Легкий крест одиноких прогулок
Я покорно опять понесу.

А вот брюсовский герой, напротив, уже вопит в заточении:

Порыв бессилен! нет надежды!
И в самой страсти мы одни!
Нет единенья, нет слиянья, —
Есть только смутная алчба,
Да согласованность желанья,
Да равнодушие раба.

Где-то по соседству с разогретым Брюсовым паникует лирическая героиня Друниной:

Мир дрожит от безмолвного плача.
Мир дрожит от невидимых слез,
Эту горькую соль не осушишь.
Слышу SOS, исступленное SOS –
Одинокие мечутся души.

Тютчев, в отличие от этих двоих, не рвет на себе бороду, не топчет окуляры, но тоже недоволен эпидемиологической обстановкой. Его мир заметно апокалиптичен и по-тютчевски меланхоличен.

...и мир весь опустел.
Встает ли день, нощные ль сходят тени, –
И мрак и свет противны мне…
Моя судьба не знает изменений –
И горесть вечная в душевной глубине!

А у Высоцкого про человека, который вышел из дома без защиты:

«И маски на меня глядят с укором…»

В общем, вместо того чтобы изучать Бродского и других великих по накромсанным цитатам, лучше откройте сборник поэзии и действительно почитайте стихи. Пусть они помогут вам не болеть или скорее поправляться.

Этот мир написал Достоевский.

Карантин, заперший людей в домах, лишил их погоды и природы. И хотя я выхожу на улицу с собакой, всё равно, на правах сменившего континент, ощущаю своё одиночество помноженным на два.

В окне моей спальни есть дерево – классическое дерево, какое каждый ребёнок нарисует на картинке. Но оно снаружи, а я – внутри, в мире Достоевского, где только мысли и чувства. У Фёдора Михайловича, вы замечали наверняка, почти нет пейзажей, а если и есть, то какая-нибудь река, введенная в текст для того, чтобы в ней утопиться.

Не знаю, но почему-то это стихотворение Роберта Фроста меня обожгло.

Любви коснуться ртом
Казалось выше сил;
Мне воздух был щитом,
Я с ветром пил

Далекий аромат
Листвы, пыльцы и смол...
Какой там вертоград
В овраге цвел?

Кружилась голова,
Когда жасмин лесной
Кропил мне рукава
Росой ночной.

Я нежностью болел,
Я молод был, пока
Ожог на коже тлел
От лепестка.

Но поостыла кровь,
И притупилась боль;
И я пирую вновь,
Впивая соль

Давно просохших слез;
И горький вкус коры
Мне сладостнее роз
Иной поры.

Когда горит щека,
Исколота травой,
И затекла рука
Под головой,

Мне эта мука всласть,
Хочу к земле корней
Еще плотней припасть,
Еще больней.

Наиболее сильная чувственная отдача у меня возникает, когда я читаю прекрасный текст или вдыхаю кажущиеся мне сладкими запахи. Например, запах костра, южных растений или человека, который мне приятен.

С телом отдельная история, конечно. Невозможно испытывать приязнь к тому, чей запах претит. Точнее, неприятно пахнущий человек может быть другом или подругой, но сексуальное влечение - заказано. Известно, что таким образом организм лупит в колокол нежелательности потомства в этом союзе.

Внимание, вопрос. Почему тогда одному в паре может не нравиться запах другого, а второй, наоборот, унюхивается телом первого? Природа, алё.

Вот с такими мыслями я очнулась в половину седьмого (трижды исправляла с "сельского": пишу с телефона).

Читатель, иди за мной! Я отведу тебя на Ютуб, где сегодня, 11-го апреля, в 18:00 по МСК, я в прямом эфире буду читать рассказ "Циала". Я не позволю тебе соскучиться на карантине. Вперёд!

Регулярно в ленте встречаю возгласы о том, что опасность коронавируса преувеличена, потому что от чумы и тифа вон сколько умерло, а он короны, мол, всего ничего. Говоря или письменно оформляя эту мысль, человек попадает сразу в несколько ментальных капканов.

Во-первых, он бы так не говорил, погибни от пневмонии его близкий. Любая отстраненность – географическая ли, эмоциональная – всегда ведет к иллюзии отсутствия проблемы.

Во-вторых, сравнивая количество жертв, например, испанки и нового вируса, люди сравнивают котлету с кометой: в чем-то созвучно, но анализировать не охота. Если от испанки умерло несколько десятков миллионов, а от короны – «только» тысячи, и человек случайным образом решил сопоставить цифры в качестве доказательства надуманности катастрофы, отправляйте его гулять подальше, потому что из его аналитического центра сквозит, как из плохо прикрытой форточки.

В-третьих, человеку свойственно ужасаться масштабу трагедии лишь тогда, когда та действительно всеохватна. В смысле, что от нее не спрятаться под одеялом, не запить водкой. Когда ужас накрывает всех до единого. Как в годы Холокоста. Холокост официально признан жутчайшим из преступлений против человечества, потому что размах этого преступления колоссален. С другой стороны, в мире была и есть масса примеров геноцида, но он визуально тает, будучи сопоставленным с тем, что происходило в Европе в 30-40-е годы XX века.

Давайте без фокусничества: вирус опасен. Чем осторожнее и ответственнее мы будем, чем быстрее избавимся от привычки сравнивать несравнимое, тем скорее выйдем в весну – немного бледными, но здоровыми.

Каждый по-своему убегает от реальности: кто-то садится в самолет, кто-то летит в объятия случайного знакомого, кто-то хлебает крепкое, кто-то трудоголит – у всех свой инструментарий, помогающий смыться, сохранив иллюзию присутствия.

Смерть отца еще раз подтвердила, что я отгораживаюсь текстом. Словно бы не проживаю горе, а пишу о нём. Любой отголосок мысли тут же превращается в буквенный набор, и моё альтер эго тоже собирается из этих букв в персонажа.

А еще я ныряю в уже написанное кем-то и ищу там аллюзии на происходящее. Рассуждаю, были ли последние дни моего отца похожими на угасание толстовского Ивана Ильича. Был ли он напуган или, наоборот, как чеховский Архиерей, почувствовал себя наконец свободным? Как это было?

Живого, поборов страх и стыд, можно спросить о чем угодно. От покойного не добьёшься даже тишины. Только – молчания.

Одно знаю: жизнь кончается так – всё гаснет. Для того же, кто умер, не происходит ровно ничего.

Сегодня, в 18:00 по мск, потреплем лавры Иосифа Александровича. Кое-что я прокомментирую. Приходите обязательно. Карантинные чтения - это важно.

Посвящается памяти моего отца.

Всем сюда.

Ну и вечерочек…

Все ушли, а я решила попробовать духовку. Засунула туда пиццу, поднялась к себе в кабинет. Вдруг заголосила сигнализация, да с такой силой, будто я «Мону Лизу» из Лувра свистнула. Я не преувеличиваю: весь дом затрясся. Собака залаяла. Меня контузило в первые несколько секунд. Я сбежала вниз, отрубила духовку, распахнула окна и двери, но вопль не унялся. Стала звонить хозяйке дома, она сказала мне взять швабру и нажать кнопку на датчике. Пока я дубасила по кнопке продолжающего драть барабанные перепонки датчика, вспоминала, как в сериале Friends Фиби раздолбала его молотком по той же причине – он не затыкался.

Глупо хихикая и измеряя шагами задний двор, где было потише, я дождалась Стаса и после – хозяев, потому что и Стас тщетно пытался с помощью швабры убедить сигналку, что это не мы сбондили «Джоконду».

Хозяева приехали, выкрутили к чертям датчики. Так и есть – один начисто заело, и он надрывался бы, пока не сожрал батарейку. Потом мы вместе спустились в подвал, куда раньше нам хода не было, и хозяева показали аварийное отключение питания. Там же, к их собственному удивлению, они нашли бутылку вина и радостно её нам отдали. «Подвал сюрпризов», – сказала я, когда хозяйка, пунцовея, откопала в ящике еще и недоеденные чипсы.

И вот на часах скоро полночь, а я сижу и записываю эту историю, потому что всегда после сильного эмоционального кипения мне хочется зарыться в слова. И вот они перед вами в виде такого анекдота.

Друзья, я совершенно забыла предупредить вас о запланированном эфире, где я читала рассказ «Тряска». Приходите смотреть запись. Внимание! Если вы в тоске, депрессии или гриппе, лучше отложите просмотр до лучших времен, а то текст уж больно грустный. Но хороший. Но грустный.

В общем, жду вас.

https://www.youtube.com/watch?v=sSZa_8EcgEk&feature=youtu.be

Я сепарирую новости, но тем не менее они выглядят пугающими. Не могу об этом не писать: текст помогает лучше осознавать и реальность, и собственные чувства. Хотя реальность, конечно, прочитывается всегда через марево чувств... Но это уже иная философия.

В общем, сильнее всего в новостной ленте меня знобит от учащающихся сообщений о гибели медиков. Разумеется, было бы наивно полагать, что не обеспеченные элементарными средствами защиты госпитали отпугнут коронавирус особенной белохалатной атмосферой или фотографиями Путина в кабинетах главврачей. В России и так дефицит медицинских работников, а тут их просто запускают в тираж, простите мне неуместную иронию (просто ирония, как известно, последнее оружие отчаявшихся). И для усиления гротеска фоном плывут рожи силовиков, на которых безнаказанность, как кислота, вытравила вечные ухмылки. Система, где давно уже по инерции идет обесчеловечивание, во мраке пандемии и тотального уныния граждан может значительно расширить свои полномочия палача.

А еще меня тревожит, что население постепенно звереет, и не только из-за самоизоляции, которую правительство в едином порыве отказывается называть карантином. Люди натурально сидят без денег. Может, в вашем поле таких меньшинство, потому что в основном мы все здесь – люди интеллектуального, а значит ныне удалённого труда, однако многим действительно нечего есть.

И последнее – образование. С одной стороны, здорово, что скелет дистанционного обучения стал обрастать мясом, и теперь даже те, кто сомневался в самой возможности учиться или учить онлайн, оценили преимущества способа; но, с другой стороны, администрации отечественных школ, ссузов и вузов много обалдели и пошли кто в лес, кто под баян. Мои ученики жалуются, что уроки проходят хромающим образом и по двадцать – двадцать пять минут, с вручением огромного количества домашней работы, которая затем через раз оценивается (хотя я, домашний анархист, вообще за то, чтобы убрать оценочную систему из школ, как минимум до старших классов). Понятно, что все растерялись. Но время идет, можно уже и подсобраться как-то.

В общем, есть от чего беспокоиться.

Надеюсь, вы все останетесь целы и невредимы. И ваши близкие – тоже.

Решила переосмыслить "Доктора Живаго". Читать прозу поэта, причем художественную, не публицистическую, это все равно, что читать его губы. Там всегда стихи. Просто строки почему-то упираются в поля страницы. И да, там даже привычный поэтический ритм сохраняется.

Многие поносят этот роман за его идейную разнородность и сюжетное несовершенство. Что ж, Пастернак работал над книгой десять лет. Вспомните, кем вы были десять лет назад. Я точно была другой. Нашла тут как-то свой запечатанный ЖЖ, восстановила пароль, полистала тексты. Какая-то иронично взвинченная девчонка пишет о жизни, причем пользуется довольно скупым инструментарием. И если сложить эти посты, чтобы предыдущий перетекал в последующий, перехода от салонного нытья к осмысленным опусам не будет заметно. Но это целый сонм текстов. А у Пастернака только один роман, где по многим причинам видны сварные швы. Однако, в отличие от меня, юного эссеиста, он не начал текст с примитивщины. Книга - философский трактат, у которого почему-то вырос сюжет.

Подготавливаясь к урокам, я порой узнаю очень много побочных, но совершенно великолепных вещей. Казалось бы, как связан русский язык и поезда? Да никак, кроме того, что русский человек способен почти неделю качаться в пахнущем пылью, чужими детьми и куревом плацкартном вагоне, тянущем его из Москвы во Владивосток (а скорее, наоборот), и, утопнув по небритое горло в клетчатом одеяле, думать о жизни. Но вот, готовя уроки, я узнала, что есть поезд Торонто – Ванкувер. Идет он вполовину меньше, там нет чая в подстаканнике и сшитого зэками белья с казенными штампиками. Однако – через Канаду. Через североамериканские леса и горы. И, о боже, как я желаю теперь на него попасть. Чтобы ехать трое с лишним суток через зелено-голубое обаяние в тепло (ведь в Ванкувере – тепло).

Вообще, этот карантин здорово бередит рану отложенных путешествий. Я, например, страшно (или страстно) хочу очутиться на Сейшельских островах. И в Австралии. А ещё в Нью-Йорке, от которого до меня – рука и еще половинка. Как говорил отец, бродило напало, но пар только подбрасывает крышечку, а поршень остается на месте – как осиновый кол в грустном сломанном вампире.

Друзья и те, кто случайно открыл эту дверку! Завтра в прямом эфире читаю чеховскую «Даму с собачкой» - бессмертную и крайне пронзительную вещь о настоящей, но, к сожалению, опоздавшей любви.

Тема несвоевременности, кстати, одна из ведущих у Антона Палыча. Помните «Цветы запоздалые» или того же «Ионыча»? Грустно очень оттого, что слишком правдиво.

Приходите завтра, в субботу, в 18:00 по мск сюда.

Жду.

Хоть российские власти и превратили Девятое мая в карнавал военщины, а живую еще память (потому что и по сию пору сохранились живые свидетели) сделали мемориалом, я хочу помянуть всех, кто воевал. Кто погиб или выжил. Кто был в блокаде, в тылу, на руках у плачущих матерей.

Война – самое страшное, что случается на свете. И от такого соседства, даже буквенного, слово «свет» уподобляется тьме, превращаясь в антоним.

Мне кажется, стихотворение Бориса Слуцкого вам понравится.

Я плыву. Медленно и лениво волна
толкает борта, как теленок – косой штакетник.
Два сантиметра с половиной
за год – на запад, в сторону с солнцем.
Только берег никак не уменьшится,
Мне все ещё машут. Кричат,
Что вода и небо везде те же.
А я пробую соль на вкус
и от этого делаюсь старше.
Геология – это не просто наука, но стержень.
Можно сравнивать воду и воду, небо и небо.
Чашки чая с заваркой из розы,
напоминающей цвет купороса.
В кране вода, в словах ударения,
собаки с детскими лицами.
Но живое лучше в различии, чем в сравнении.
Потому что единство есть желание притянуть за уши:
Чувство скорби толкает искать похожее.
Так тянешься тщетно, словно за книгой,
на верхнюю ветку. И уже болит мышца в боку,
но лень встать на пень или нести табуретку.
За год я уползу ещё дальше,
а ты так и останешься там, на востоке.
Впрочем, придумаешь способ замедлить плиты.
Если не встретиться, то хотя бы стеречь
нас. Наверно, напишешь роман – это муторно долго.
И от этого долго есть надежда на вечность.

В провинции Онтарио, где я живу, начался постепенный выход из карантина: открылись хозяйственные магазины; скоро можно будет, соблюдая привычную для новой реальности дивного мира дистанцию, гулять в парках.

Мне кажется, я теперь долго не перестану шарахаться от людей. Эти несколько месяцев полной растерянности своротили, должно быть, не одну психику. Даже меня – человека, который работает из дома и иногда рад длительно предаваться диванному разврату, – накрыло отчаянием около двух недель назад. Я поняла, что пересидела в заключении, когда стала завидовать звездам, свободно фланирующим по небу. И муравьям. И тушкам фрикаделистых торонтовских гусей, которые, чихая на физику, летают над головой с криками победивших гедонистов. И вообще всем, кому не нужно отгораживаться ото всех, прятать усы и накрашенные губы в маску, простукивать законопаченные границы и тосковать.

Но, кажется, виден берег. Однако я волнуюсь за тех, кто в России, где власть регулирует количество зараженных и умерших от коронавируса с помощью графиков и, наверное, заклинаний. Кстати, любопытно, что шамана они опять задержали, уже с помощью ОМОНа. Значит, в их мироустройстве он существо могущественное. Короче, они еще более чокнутые, чем тот самый бедолага шаман.

В общем, куда ни кинь – всюду нелепица. Похороны шута: обстановка удручающая, но бубенчики позвякивают.

Дорогие мои, завтра читаю один из наиболее нервных своих рассказов о сошедшей с ума художнице – «Котёнок». По нему моё состояние когда-то оценил психиатр :)
Обязательно приходите и поддержите.

Суббота, 18:00 по мск.

Странное время, чтобы быть живым. Не описанный никем опыт. А у меня даже рука не поднимается что-то фиксировать. Какие-то обрезки, отрывки, салфеточный жанр. Взяла в кровать Бродского в надежде, что он отгонит бесов меланхолии.

Очень хочется из этой моей истории переезда в другую страну и наложившегося на нее, как бинт на кровоточащую рану, карантина извлечь пользу в виде повести или романа. Или новой способности обходиться только с самой собой, даже когда очень страшно. Или как-нибудь перестать бояться одиночества. Но вся заноза в том, что одно плюс другое только глубже вонзает лезвие, перерезает сухожилия (я знаю, вы не простите мне столько физиологии в метафорах), и руки виснут как плети, и мысли тупеют, и чувства горчат.

Я пытаюсь найти смысл во всем этом, но, кажется, он, как обычно, просто в самой жизни.

Но все же есть в этом неоспоримая благодать - все лишнее отсекается. В руках остаётся самое ценное. В Канаду я привезла только необходимые вещи (и собаку!). Карантин же учит меня брать наиболее важное в жизнь после него. А главное, увидеть это важное.

У меня есть приятель. Скажем, Лёня. Ему около сорока. Он живет в Германии восемь лет. До переезда за границу Лёня работал в Питерском НИИ и увлекался живописью. Рисует он и правда замечательно. Рисовал… Сейчас забросил.

Лёня дважды был женат. Оба раза, видимо, не слишком удачно, раз браки закончились разводами.

У Лёни уважаемая должность. Ему, по его словам, нравится нынешняя работа, хотя она совершенно не соприкасается ни с научной деятельностью, ни с творчеством. Кажется, там что-то связанное с машиностроением и бумажками. Внешне у Лёни всё хорошо. Только вот говорить с ним мучительно. Этот умный и, безусловно, талантливый человек постоянно себя стегает. За всё. За то, что не уехал из России в 20 лет. За то, что поверял чувства импрессионизму. За то, что женился на тех, на ком женился когда-то. За то, что купил новую вещь. За то, что решил обойтись без новой вещи. Полноценное бичевание. Речь Лёни – вся на шарнирах из вставок: «…но ведь я же дурак», «…я, конечно, совершенно ограничен» и пр.

Это непереносимо.

У меня нет диплома психотерапевта, я не доучилась. Однако совершенно точно могу сказать: Лёня отказывается от себя, отрицает себя. Главным образом, отрицает свое происхождение. Только со мной он говорит на русском, в достаточно ясной манере оценивая родной язык как несовершенный, архаичный инструмент, который пора иссечь. У него вызывает протест моё признание в любви к русскому языку: «Через несколько лет ты его забудешь!»
Лёня всячески высмеивает происходящее в России. Он бросил пить из-за трафаретного – все русские – пьяницы. Веселится, как ребенок, когда ему говорят, что он не похож на русского.

Но Лёне мало оторваться от России, забыть язык. У него частые мечты о небе, о космосе. Ему хочется улететь с Земли, потому что ненависть к себе, отторжение своей сути проецируется уже не только на женщин или родину – что, по сути, материнские фигуры (мать умерла, когда ему было четыре, т.е. «бросила»), а на всю планету, на всё человечество. И это печально, горько.

Я вижу таких лёнь повсюду. Иногда в зеркале. И тогда спешу сказать себе, как сильно себя ценю и люблю, никогда не брошу и не предам. А еще я люблю Россию, просто там тяжело жить. Я обожаю русскую литературу. И березки, черт возьми, я тоже люблю, и эти поля подсолнечные, полыхающие под надутым воздушным шатром лазурного неба. Люблю. Признаюсь в этом и не отказываюсь от своих корней, потому что это – я. С фактом рождения, с местом рождения, с семьей ничего нельзя поделать. Пытаться отторгнуть это означает расщепить себя и сделать навечно несчастным.

«Хоть себе не лгите!» – говорил Достоевский.

И не предавайте себя, добавлю я. Вы – единственное, что у вас по-настоящему есть в этом мире.