В ту ночь мы сошли друг от друга с ума,
Светила нам только зловещая тьма,
Своё бормотали арыки,
И Азией пахли гвоздики.

И мы проходили сквозь город чужой,
Сквозь дымную песнь и полуночный зной, -
Одни под созвездием Змея,
Взглянуть друг на друга не смея.

То мог быть Стамбул или даже Багдад,
Но, увы! не Варшава, не Ленинград,
И горькое это несходство
Душило, как воздух сиротства.

И чудилось: рядом шагают века,
И в бубен незримая била рука,
И звуки, как тайные знаки,
Пред нами кружились во мраке.

Мы были с тобою в таинственной мгле,
Как будто бы шли по ничейной земле,
Но месяц алмазной фелукой
Вдруг выплыл над встречей-разлукой...

И если вернётся та ночь и к тебе
В твоей для меня непонятной судьбе,
Ты знай, что приснилась кому-то
Священная эта минута.

Стихотворение-воспоминание Ахматовой о встрече с польским писателем и художником, побывавшем в советском плену, Юзефом Чапским.

Они познакомились на литературном вечере в 1942 году в Ташкенте. После Чапский провожал Анну Андреевну домой. Они шли, и Ахматова рассказывала ему о себе, об арестованном сыне, о том, как ей приходилось унижаться, чтобы узнать у большевиков, жив он или умер.

В общем, Ахматова обнажилась перед Чапским, рассказав ему всё то, о чем говорить было запрещено. Наверное, она чувствовала, что он ее понимает.

Впечатление о встрече – «встрече-разлуке», как называет ее поэтесса, – было столь сильным, что спустя годы воплотилось в невероятное своей художественной силой и философией произведение.

С самых первых строк это стихотворение оглушает. Да что там. Первой строкой: «В ту ночь мы сошли друг от друга с ума…» И рифма этому – «зловещая тьма». Да и «Азией пахли гвоздики» чего стоит…

Стихотворение об узнавании, как говорил Осип Мандельштам. Почти священном. О сожалении. О памяти. О воскрешении воспоминаний много лет спустя: «И если вернется та ночь и к тебе…» И, конечно, о любви – такой, на которую порой даже не смеют взглянуть.

О Фазиле Искандере

Я считаю Фазиля Искандера писателем недооцененным. А ведь он, при всём своём порой речисто-ручеистом повествовании, очень лаконичен, когда дело касается обыкновенной мудрости. «Человек устает бороться и делает вид, что он помудрел».

Я говорю «обыкновенной», но этот эпитет в данном случае лишь аллюзия на произведение Шварца – другого остроумнейшего и тончайшего литератора. Обыкновенность мудрости Искандера в том, что она преподносится читателю не в качестве нравоучения, а как итог уже сказанному, прожитому; и это вовсе не «философия для чайников», а просто вещие мысли умнейшего писателя, осязающего мир не кожей, а сразу кровью.

«Показания кофейной гущи, подстрахованные снами, в самом деле сбывались, потому что в жизни всегда что-нибудь случается».

Искандер умеет быть смешным, почти балагурным, но и сентиментальным, романтичным, а часто – трагичным. Трубадур родной Абхазии – выдуманной, сказочной – он остается писателем-реалистом.

Первое произведение Искандера я прочитала непростительно поздно – лет в двадцать. По моему внутреннему восприятию, есть вещи, которые необходимо прочесть до двадцати, тридцати и так далее. За Фазиля Искандера нужно браться подростком, потому что для подростка у него самый неморально-мудрый тон. Наставничество без наставления. Любовь без пошлости. Патриотизм без бахвальства. Сентиментальность без вздохов.

Если не читали – обязательно прочтите. Хоть что угодно – у него так много рассказов и коротких повестей. Одно из моих любимых комических – «Моя милиция меня бережет». А из трагического – повесть «Софичка».

Я счастлива, что пожила с ним в одно время.

Почему ранний Бродский – уже Бродский

Сейчас я постараюсь показать, что ранний Бродский вовсе не так прост, как его малюют.

«Я обнял эти плечи и взглянул…» – казалось бы, вполне прозрачное стихотворение об одиночестве, оставленности, посвященное двадцатидвухлетним Иосифом жене Марине. Оно короткое и собрано в основном из стен и мебели, которая в «повышенном накале» лампочки выглядит еще более обветшалой и потертой.

Однако уже здесь угадывается основной мотив творчества будущего нобелевского лауреата – предмет всегда больше, чем предмет, а человек, от которого в этом стихотворении – только плечи, в определенных обстоятельствах может выглядеть овеществленнее буфета. Даже пейзаж тут не более чем декорация, ибо он застыл в запыленной раме. Кстати, еще один сквозной образ Бродского – окно, за которым излишне умиротворенная, близкая к обмороку природа или вовсе статичный пейзаж.

Кто еще любил окна и зеркала? Конечно, Пастернак. Бродский принял это наследство и создал свой поэтический мир из окна и зеркала, которые одновременно и способ выйти наружу, и попытка отгородиться. Добавим к этому прочие бытовые детали, даже без телесных, типа «стоячего минарета» или живописных, как «кольца мыльной пряжи» метафор, и получим готового Бродского с его манерой навести резкость на привычное и угадать в этом смысл бытия.

Я обнял эти плечи и взглянул
на то, что оказалось за спиною,
и увидал, что выдвинутый стул
сливался с освещенною стеною.
Был в лампочке повышенный накал,
невыгодный для мебели истертой,
и потому диван в углу сверкал
коричневою кожей, словно желтой.
Стол пустовал. Поблескивал паркет.
Темнела печка. В раме запыленной
застыл пейзаж. И лишь один буфет
казался мне тогда одушевленным.

Но мотылек по комнате кружил,
и он мой взгляд с недвижимости сдвинул.
И если призрак здесь когда-то жил,
то он покинул этот дом. Покинул.

Сегодня годовщина освобождения Ленинграда.

Сегодня день освобождения Аушвица.

Обойдусь без патетики, ни к чёрту не нужной здесь. Просто представьте, что вашего самого любимого и дорого человека кто-то уничтожил. Убил. А перед этим долго мучил.

У меня есть книжка «Сохрани мою печальную историю…». Это дневник Лены Мухиной, старшеклассницы одной из ленинградских школ. Он начинается 22 мая 1941 года, когда еще ничего не предвещало войны. Лена пишет об одноклассниках, о приближающихся экзаменах, о влюбленности в парня Вову и проч. В общем, как самый настоящий роман – с невинным, почти сентиментальным началом...

Начинается война, и постепенно все записи, раньше длинные и по-взрослому рассудительные, сводятся только к двум темам – еде и смерти: «Получила 60 г подсолнечного масла»; «Вчера утром умерла мама».

Очень часто девочка пишет о себе в третьем лице.

Мне почему-то особенно запомнились два эпизода. В одном Лена говорит, какая она стала тощая, почти невесомая, а ведь раньше так завидовала стройной однокласснице и все мечтала похудеть.

Или этот, совсем страшный. Лена идет по зимней улице, чтобы добыть тушенки. На обмерзшей лестнице сидит еле живой человек и пальцами выковыривает из банки тушенку. Лена говорит ему, что так нельзя, нужно разбавить кипятком, сделать суп. Но человек не слушает или не слышит. Когда девочка идет обратно, она видит этого человека уже мертвым.

Я не считаю нужным добавлять еще что-то. Просто надеюсь, что до каждого наконец дойдет, насколько бесценна жизнь каждого человека.

– Да, Антон Павлович, вот скоро и юбилей ваш будем праздновать!

– Знаю-с я эти юбилеи. Бранят человека двадцать пять лет на все корки, а потом дарят гусиное перо из алюминия и целый день несут над ним, со слезами и поцелуями, восторженную ахинею!

(Из воспоминаний И.Бунина)


Сегодня 160 лет со дня рождения Антона Павловича Чехова.

Внук крепостного, который выкупил свою семью за 3500 рублей – огромным по тем временам деньгам, – Антон родился в Таганроге. Отец был лавочником. Пока семья бегала от кредиторов и окончательно не слиняла от них в Москву, Антоша продолжал учиться в гимназии и уже что-то записывал. Кроме того, охотно шалопутничал. Например, однажды вручил городовому замотанный в бумагу солёный арбуз, сказав, что это бомба.

После окончания гимназии молодой Чехов навострил коней в Москву: встретиться с простодушными отцом и творческой матушкой, которым он всё это время высылал деньги, подрабатывая, как и я, репетитором, и меж делом поступить в медицинский. И потом всю жизнь свою раздваивался между литературной и врачебной практикой. Доктором он был, к слову, прекрасным – грамотным, добрым, внимательным; в письмах иногда мечтал «о поносах». Потом они ему надоедали, он их клял. В такие моменты, по-видимому, восходила творческая часть.

В 90-м году Антона Павловича понесло на Сахалин. Туберкулез, который он, кстати, отрицал, сильно обострился, поэтому длительное, изматывающее путешествие принесло Чехову осложнения и мангуста по кличке Сволочь.

Долгое время Чехов публиковался под музейной коллекцией псевдонимов: от Гайки №9 до Макара Балдастова. Потом издатель Суворин поставил вопрос на рёбра, и писатель вынужден был прекратить этот литературный маскарад. Отныне под рассказами стояло его настоящее имя.

Чехова полоскали за тривиальность слога, повторы, размытые финалы. Антона Павловича это задевало. Еще он долгое время переживал, что неспособен написать романа. Но пессимистом стал, как сам говорил, после того, как увидел свой портрет в исполнении Браза. (Ну тот, школьный, с пенсне и зеленым стулом).

Женился он поздно, за несколько лет до смерти, на актрисе Ольге Книппер. Их семейную жизнь можно называть эпистолярной, потому что большую часть времени супруги общались в письмах и телеграммах: Чехов из-за болезни торчал на даче в Ялте, а Ольга блистала на московской сцене.

Зато он там много творил, в своей нише, сделанной от сквозняков. Его тысячу раз, кстати, просили написать автобиогрфию, на что Антон Павлович откликнулся так: «Родился я в Таганроге в 1860 г. В 1891 г. совершил турне по Европе, где пил прекрасное вино и ел устриц. Писать начал в 1879 году. Грешил и по драматической части, хотя и умеренно… Из писателей предпочитаю Толстого. <…> Пишите, что угодно. Если нет фактов, то замените их лирикою».

Он умер в 1904 году, до начала революционных событий. Звучит, пожалуй, цинично, но, я уверена, что, застань Чехов революцию и все прочее, он из своей обычной депрессии погрузился бы в черную меланхолию и умер от разрыва сердца. Эмигрировал бы он? Думаю, нет.

А иногда думаю, что да.

«На боль я отвечаю криком и слезами, на подлость – негодованием, на мерзость – отвращением. По-моему, это, собственно, и называется жизнью».

До сих пор не верится, что через две недели меня в России уже не будет.

Хожу и озираюсь, как прозревший слепец или начинающий воришка. Понемногу привычное отчуждается, и я смотрю на окружающий тесный южный мирок глазами путника: навожу взгляд на резкость, чтобы получше рассмотреть детали и запомнить их.

Ощущение времени изменилось. Время вытянулось в пластилиновую колбасу с насечками из тревожного поглядывания на календарь. Оно словно затаилось и хихикает надо мной, зная, что скоро снова понесется, как пущенная с горы толстозадая бочка, внутри которой – я. Но пока время со мной заодно, потому что дел больше, чем жизни: этой, нынешней, уже удаляющейся в перспективу жизни.

Решила, что, добравшись, куплю себе новое кольцо. Обозначусь, в общем. Заземлюсь.

Пока еще не решила, какие из книг беру. Но там точно
тома Н. Мандельштам
сборник Бродского
«Лолита» (у меня книга – ну божественной прелести)
и корневая система из Чехова.

Остальным буду довольствоваться в электронном виде, а там, глядишь, не одни штаны в библиотеках просижу.

В моей жизни было несколько таких маловероятных совпадений, что они кажутся сюрреалистичными, и, не будь свидетелей, я бы, наверное, позже засомневалась, произошли ли они на самом деле.

Хочу рассказать об одном, самом ярком в прямом, отнюдь не метафорическом смысле.

Есть у меня знакомый, некогда мы приятельствовали. Назовем его Лёня. Мы познакомились с Лёней, когда мне было шестнадцать, несколько лет довольно вяло общались, а потом уплыли, кто куда: я в Сочи, он в Москву. И без того анемичное приятельство деградировало в редкие какдела, а потом вовсе прекратилось.

И снится мне как-то сон. Там мы с Лёней приходим ко мне домой, но квартира причудливо красная: всюду яркие алые вещи, малиновые стены, потолок, шторы; клюквенный свет из ламп сочится. Просыпаюсь. Рассказываю мужу, потому что удивляюсь, какого лешего бессознательное выудило Лёню, о котором я не вспоминала уже очень давно. Ну, обсудили и забыли. До тех пор пока… Мне не написал Лёня.

«Привет, – писал он. – Мне сегодня приснилась твоя хата. Мы туда пришли, но она почему-то была вся красная».

Я не могу выразить степень моего изумления. Это то изумление, которое близко к ужасу. Не потому, что страшно, а потому что – чересчур невероятно.

(Такие истории должны содержать хотя бы каплю романтики, ведь это влюбленным принято быть чтецами мыслей друг друга. Однако тут романтики нет… Ладно, пойду на поводу у тебя, капризный читатель! Когда мне было шестнадцать, мы с Лёней целовались!).

В общем, чудо – это событие с очень низкой вероятностью. Кажется, общий сон, в который меня и моего товарища поместило наше бессознательное в одну и ту же ночь, – то самое чудо.

Поэтому теперь, когда я прощаюсь с людьми, думая, что больше их никогда не увижу, вспоминаю этот сон и думаю: чёрт возьми, да всё может быть!

Пока мыла посуду, думала о смысле жизни, но потом решила, что этого сюда не надо. Это всё равно так или иначе упакуется в художественную прозу.

Итак, я в подвале.

В Торонто.

Подвал – съемное эйрбиэнбишное жильё, и мне здесь находиться еще две ночи.

Наверняка, вы ждете весёлых приключенческих историй, но я обогну их и сделаю наоборот. Начну с тоски.

Здесь всё незнакомое и чужое (это синонимы, недаром они так легко схватываются союзом и). Я пока одна, выходить из дома страшновато, потому что любые якоря отсутствуют. Похожее чувство я испытывала, когда приехала в Сочи. Пройдет, но проживать это чертовски неуютно, и тянет в заваруху, чтобы сбросить коросту. Я постараюсь этим путем не идти.

Здесь холоднее, чем в Сочи (удивила сейчас публику). Лежит снег. Иногда идёт снег. Иногда он тает. Когда выходит солнце – дивно. Когда оно заходит и дует пароходный ветер – хочется покусать жирафа. Говорят, к маю станет приятно. Отчаянно жду мая.

Но вообще здесь уютно. И ощущается, что безопасно. Уют и безопасность – такие категории библиотечные, с этими горящими лампами, шелестом страниц, спокойствием.

Перебравшись на другой континент, я поняла, что нет проблемы расстояния, есть проблема времени, которое вместе со мной, «выпачкав платье тьмой», перемахнуло с востока на запад. В принципе, расстояние – это время: чем больше его проходит, тем существеннее между людьми расстояние.

Из первых впечатлений (эстетических): телефонные аппараты на улицах; перемежающиеся европейские кварталы одно-двухэтажного кирпича и укатанные снегом равнины, площе которых только бумажный лист; наглые гуси на улицах; наглые еноты на улицах; наглые белки на улицах; музейная коллекция национальностей и языков; чистый воздух над городом; улыбки.

Вперед, к весне!

Очень оптимистичный рассказ для тех, кто устал и не знает, что делать.

Я написала тред о Набокове и его «Лолите» – одном из самых порицаемых произведений литературы. Если вы прочтете этот тред, то узнаете, что:

• Набоков рисовал с помощью ударений;
• его отца застрелили;
• от нацистов в США он уплыл на лайнере последним рейсом;
• «Лолита» не про порнуху;
• «Лолита» про пародию.

https://twitter.com/Val_Scherbak/status/1233553508856737792

Хоть я и нахожусь в неповоротливом психоэмоциональном состоянии после переезда в другую страну, всё же могу думать и размышлять (что, как известно, понятия не тождественные). И, возможно, то, что я пишу на полу (у меня еще нет стола), и думаю тоже на полу (у меня еще нет кровати), добавляет выводам пессимизма.

Такое ощущение, что не только Терешкова, а вся российская власть сгоняла в космос или как минимум поболталась в центрифуге, иначе как можно объяснить всю эту трибунную чушь, которая по стилистике и нелепым финалом напомнила мне сборник советских пародий.

Вирус разгулялся вовремя. Пока врачи оживляют доставленных с пневмонией людей, никто не замечает, как по соседству принимают новорожденного – розовощекого мальчугана, который скоро будет кататься на стрехах и раздаривать древние амфоры ивановским невестам.

Многие возмутились не тому, что Путин «решил остаться», предварительно пошурудив в конституции, а тому, как он это сделал – сбивчиво, на ходу застегивая бронежилет. Погодите, он нас к этому 20 лет готовил, разве нет? Как можно захватить уже захваченную власть, вы чего?

Я ведь хотела писать про коронавирус. А потом поняла, что главный вирус посильнее натянул корону на уши и остался сидеть до новых встреч.

Что же касается эпидемии, даже пандемии, то я желаю, чтобы всё это поскорее улеглось. В Торонто тоже каждый день что-то закрывается на амбарный замок, и в метро всё меньше людей. В магазинах расхищают полки с туалетной бумагой и молоком.

Точно могу сказать, что мир, избавившись от вируса, прежним уже не станет. Как ни странно, выкорчеванные из привычного уклада люди могут найти совершенно неожиданные способы жить дальше. Кто-то бросит работу, кто-то останется в той стране, где он нынче заперт, кто-то тяжело переболеет, переосмыслит всё и уедет в Тибет. Видите, я не хочу думать о смерти. Пошла она к черту.

Берегите себя и близких.

Через две недели после приезда в Торонто на меня ополчился какой-то неиспробованный микроб.

Замечали, когда вам плохо, мозг зацикливается на чем-то, отстраняясь от реальности. Фон словно размывается, остается только деталь быта, сущая безделица, к которой всё сводится: ворсинка на ковре, узор на чашке, вздымающийся бок спящего пса, соседский кашель, заусениц, сигаретный дым и так далее – фрагменты. Моё воображение, оплавившись в обескураженном теле, выдохнуло строчки Юнны Мориц. Помню, его подкинула для анализа школьная учительница литературы, и оно поднялось на поверхность – простое, недорифмованное, но единственно важное в тот момент.

Все тело с ночи лихорадило,
Температура – сорок два.
А наверху летали молнии
И шли впритирку жернова.

Я уменьшалась, как в подсвечнике.
Как дичь, приконченная влет.
И кто-то мой хребет разламывал,
Как дворники ломают лед.

Приехал лекарь в сером ватнике,
Когда порядком рассвело.
Откинул тряпки раскаленные,
И все увидели крыло.

А лекарь тихо вымыл перышки,
Росток покрепче завязал,
Спросил чего-нибудь горячего
И в утешение сказал:

– Как зуб, прорезалось крыло,
Торчит, молочное, из мякоти.
О господи, довольно плакати!
С крылом не так уж тяжело.

Очень странное время.

Моя новая жизнь совпала с новой жизнью всего мира. Несколько недель назад я страдала в изоляции, куда попала после переезда, а теперь все люди – самозаключенные, встречающиеся в онлайн-офисах и онлайн-барах. Лгу, конечно, не все. Получившие второй новый год, некоторые особо инфантильные россияне собрались отдыхать, например, в Сочи. Потому что карантина нет, есть совет оставаться дома. Первый раз государство понадобилось за пределами Сирии, но вместо того, чтобы вытащить своего гражданина, который уже начинает чернеть, из пламени, оно стоит рядом и, приторно улыбаясь, говорит словами Шварца: «Потерпи, может, обойдется».

Интересно, что в этом состоянии мне до одурения захотелось обчитаться Шаламовым. Видимо, замкнутая на себе и новостных лентах психика решила упереться в подобного рода декорации тюрьмы. Каким-то образом диванная разомкнутость мира напоминает мне гигантский концлагерь, который ты можешь никогда не покинуть.

Шаламов – виртуоз в соединении двух-трех деталей в размашистое полотно ужаса. Причем ужаса банального, бытового. И этот кошмар посажен в банку, закатан в нее, бьется в ней. Я вовсе не хочу драматизировать сравнением совершенно несравнимых вещей, я лишь пишу, что ощущаю и на что – внезапно – пытаюсь опереться. Выходит, единения с реальным миром мне мало, нужно еще и с выдуманным миром слиться.

В общем, спасает любовь.

В 1961 году Бродский советовал заложить в ломбард пистолет, чтобы купить патефон и где-нибудь на свете потанцевать, а спустя десять лет угомонился и повзрослевшей учительской интонацией завел своё «не выходи из комнаты». Правда, обращался он на этот раз только к себе.

Поразительно, как Бродского препарируют на цитаты, разнося по интернету чуть ли не в виде пророчеств.

Я люблю Иосифа Александровича, но, видит бог и глаз соседа, что пророчества можно лепить из любых строк. Лишенные собственного контекста и помещенные в чужеродный, строчки превращаются в намек или даже идеологию. Сейчас покажу, как это работает.

Например, лирический герой Мандельштама, как и я, немного рад побыть наедине с собой во время эпидемии:

Легкий крест одиноких прогулок
Я покорно опять понесу.

А вот брюсовский герой, напротив, уже вопит в заточении:

Порыв бессилен! нет надежды!
И в самой страсти мы одни!
Нет единенья, нет слиянья, —
Есть только смутная алчба,
Да согласованность желанья,
Да равнодушие раба.

Где-то по соседству с разогретым Брюсовым паникует лирическая героиня Друниной:

Мир дрожит от безмолвного плача.
Мир дрожит от невидимых слез,
Эту горькую соль не осушишь.
Слышу SOS, исступленное SOS –
Одинокие мечутся души.

Тютчев, в отличие от этих двоих, не рвет на себе бороду, не топчет окуляры, но тоже недоволен эпидемиологической обстановкой. Его мир заметно апокалиптичен и по-тютчевски меланхоличен.

...и мир весь опустел.
Встает ли день, нощные ль сходят тени, –
И мрак и свет противны мне…
Моя судьба не знает изменений –
И горесть вечная в душевной глубине!

А у Высоцкого про человека, который вышел из дома без защиты:

«И маски на меня глядят с укором…»

В общем, вместо того чтобы изучать Бродского и других великих по накромсанным цитатам, лучше откройте сборник поэзии и действительно почитайте стихи. Пусть они помогут вам не болеть или скорее поправляться.

Этот мир написал Достоевский.

Карантин, заперший людей в домах, лишил их погоды и природы. И хотя я выхожу на улицу с собакой, всё равно, на правах сменившего континент, ощущаю своё одиночество помноженным на два.

В окне моей спальни есть дерево – классическое дерево, какое каждый ребёнок нарисует на картинке. Но оно снаружи, а я – внутри, в мире Достоевского, где только мысли и чувства. У Фёдора Михайловича, вы замечали наверняка, почти нет пейзажей, а если и есть, то какая-нибудь река, введенная в текст для того, чтобы в ней утопиться.

Не знаю, но почему-то это стихотворение Роберта Фроста меня обожгло.

Любви коснуться ртом
Казалось выше сил;
Мне воздух был щитом,
Я с ветром пил

Далекий аромат
Листвы, пыльцы и смол...
Какой там вертоград
В овраге цвел?

Кружилась голова,
Когда жасмин лесной
Кропил мне рукава
Росой ночной.

Я нежностью болел,
Я молод был, пока
Ожог на коже тлел
От лепестка.

Но поостыла кровь,
И притупилась боль;
И я пирую вновь,
Впивая соль

Давно просохших слез;
И горький вкус коры
Мне сладостнее роз
Иной поры.

Когда горит щека,
Исколота травой,
И затекла рука
Под головой,

Мне эта мука всласть,
Хочу к земле корней
Еще плотней припасть,
Еще больней.

Наиболее сильная чувственная отдача у меня возникает, когда я читаю прекрасный текст или вдыхаю кажущиеся мне сладкими запахи. Например, запах костра, южных растений или человека, который мне приятен.

С телом отдельная история, конечно. Невозможно испытывать приязнь к тому, чей запах претит. Точнее, неприятно пахнущий человек может быть другом или подругой, но сексуальное влечение - заказано. Известно, что таким образом организм лупит в колокол нежелательности потомства в этом союзе.

Внимание, вопрос. Почему тогда одному в паре может не нравиться запах другого, а второй, наоборот, унюхивается телом первого? Природа, алё.

Вот с такими мыслями я очнулась в половину седьмого (трижды исправляла с "сельского": пишу с телефона).

Читатель, иди за мной! Я отведу тебя на Ютуб, где сегодня, 11-го апреля, в 18:00 по МСК, я в прямом эфире буду читать рассказ "Циала". Я не позволю тебе соскучиться на карантине. Вперёд!

Регулярно в ленте встречаю возгласы о том, что опасность коронавируса преувеличена, потому что от чумы и тифа вон сколько умерло, а он короны, мол, всего ничего. Говоря или письменно оформляя эту мысль, человек попадает сразу в несколько ментальных капканов.

Во-первых, он бы так не говорил, погибни от пневмонии его близкий. Любая отстраненность – географическая ли, эмоциональная – всегда ведет к иллюзии отсутствия проблемы.

Во-вторых, сравнивая количество жертв, например, испанки и нового вируса, люди сравнивают котлету с кометой: в чем-то созвучно, но анализировать не охота. Если от испанки умерло несколько десятков миллионов, а от короны – «только» тысячи, и человек случайным образом решил сопоставить цифры в качестве доказательства надуманности катастрофы, отправляйте его гулять подальше, потому что из его аналитического центра сквозит, как из плохо прикрытой форточки.

В-третьих, человеку свойственно ужасаться масштабу трагедии лишь тогда, когда та действительно всеохватна. В смысле, что от нее не спрятаться под одеялом, не запить водкой. Когда ужас накрывает всех до единого. Как в годы Холокоста. Холокост официально признан жутчайшим из преступлений против человечества, потому что размах этого преступления колоссален. С другой стороны, в мире была и есть масса примеров геноцида, но он визуально тает, будучи сопоставленным с тем, что происходило в Европе в 30-40-е годы XX века.

Давайте без фокусничества: вирус опасен. Чем осторожнее и ответственнее мы будем, чем быстрее избавимся от привычки сравнивать несравнимое, тем скорее выйдем в весну – немного бледными, но здоровыми.

Каждый по-своему убегает от реальности: кто-то садится в самолет, кто-то летит в объятия случайного знакомого, кто-то хлебает крепкое, кто-то трудоголит – у всех свой инструментарий, помогающий смыться, сохранив иллюзию присутствия.

Смерть отца еще раз подтвердила, что я отгораживаюсь текстом. Словно бы не проживаю горе, а пишу о нём. Любой отголосок мысли тут же превращается в буквенный набор, и моё альтер эго тоже собирается из этих букв в персонажа.

А еще я ныряю в уже написанное кем-то и ищу там аллюзии на происходящее. Рассуждаю, были ли последние дни моего отца похожими на угасание толстовского Ивана Ильича. Был ли он напуган или, наоборот, как чеховский Архиерей, почувствовал себя наконец свободным? Как это было?

Живого, поборов страх и стыд, можно спросить о чем угодно. От покойного не добьёшься даже тишины. Только – молчания.

Одно знаю: жизнь кончается так – всё гаснет. Для того же, кто умер, не происходит ровно ничего.

Сегодня, в 18:00 по мск, потреплем лавры Иосифа Александровича. Кое-что я прокомментирую. Приходите обязательно. Карантинные чтения - это важно.

Посвящается памяти моего отца.

Всем сюда.