О скитаниях вечных и о сожалении
Бунин покидал Россию в надежде вернуться.
Бродский убегал с радостью освобожденного пленника.
Довлатов скептически относился к эмиграции и в Америке ослаб пером.
Пушкин, мечтавший попасть за границу, путешествовал по свету только в поэзии (зато как!).
А я сейчас шла по Сочи, смотрела, как мои башмаки ступают по плитке, и думала, что скоро вот так же запросто буду шагать по Торонто. Запросто шагать, но не чувствовать. Перебирать ногами легко, но как же трудно начинать всё заново – еще на другом конце вселенной.
Теория сожаления гласит, что людям свойственно преувеличивать сожаление, которое, как они думают, они будут испытывать, делая тот или иной выбор. Мы всегда исходим из того, что теряем, а не из того, что приобретаем. Я понимаю, что приобретаю многое. Но, черт возьми, откуда такой бездонный колодец тоски и печали? И все же я терпеливо проживаю эту печаль, стараюсь не убегать от нее. Прощаюсь с городом, людьми, вещами. Посидела в любимом кафе, и даже голос официантки, раньше казавшийся визгливым, теперь вызывает стыдливое умиление.
На столе (который я покупала) стоит ёлочка (которую я покупала). Она горит. Я смотрю на неё. Она горит.
Человек – странное создание, которое заранее печалится о том, что будет потом. Или даже не будет.
Бунин покидал Россию в надежде вернуться.
Бродский убегал с радостью освобожденного пленника.
Довлатов скептически относился к эмиграции и в Америке ослаб пером.
Пушкин, мечтавший попасть за границу, путешествовал по свету только в поэзии (зато как!).
А я сейчас шла по Сочи, смотрела, как мои башмаки ступают по плитке, и думала, что скоро вот так же запросто буду шагать по Торонто. Запросто шагать, но не чувствовать. Перебирать ногами легко, но как же трудно начинать всё заново – еще на другом конце вселенной.
Теория сожаления гласит, что людям свойственно преувеличивать сожаление, которое, как они думают, они будут испытывать, делая тот или иной выбор. Мы всегда исходим из того, что теряем, а не из того, что приобретаем. Я понимаю, что приобретаю многое. Но, черт возьми, откуда такой бездонный колодец тоски и печали? И все же я терпеливо проживаю эту печаль, стараюсь не убегать от нее. Прощаюсь с городом, людьми, вещами. Посидела в любимом кафе, и даже голос официантки, раньше казавшийся визгливым, теперь вызывает стыдливое умиление.
На столе (который я покупала) стоит ёлочка (которую я покупала). Она горит. Я смотрю на неё. Она горит.
Человек – странное создание, которое заранее печалится о том, что будет потом. Или даже не будет.
❤3
Во-первых, я пытаюсь дочитать всё, что начала, чтобы тащить с собой в Торонто меньше книг. Хотя ведь всё равно потащу. Если вопрос станет между босоножками и книгой, я даже брыкаться не буду. У меня сейчас заложенные бумажками, фантиками и палочками от мороженого лежат Искандер, второй том Мандельштам, Стругацкие, Цвейг, Маркес и иже с ними. А времени… месяц. Хотя без Искандера и Мандельштам я всё равно не улечу. Это как собаку оставить.
А еще я дописала рассказ про любовь двух женщин с шелковой эротической сценой. Неимоверно кровопролитное занятие. (В прямом смысле тоже, потому что я пару раз порезала палец о край распечатанной рукописи). «Циала» – он назывался так с самого начала, и я не стала тревожить заглавия. Скоро появится на «Патреоне», но по подписке. Не бойтесь подписываться. Например, пять долларов – это совсем не много. Зато для меня очень, потому что поддержка, и прежде всего – моральная.
Еще из нового: путем множества сверхусилий над собой я завела все-таки литературный блог в Instagram. Видит черная дыра в центре нашей галактики – это было нелегко! Не знаю, во что это в итоге выльется, но аккаунт уже точно есть. Так что если любите веселые картинки, припорошенные текстом, - вам сюда.
Надеюсь, праздники все пережили.
А еще я дописала рассказ про любовь двух женщин с шелковой эротической сценой. Неимоверно кровопролитное занятие. (В прямом смысле тоже, потому что я пару раз порезала палец о край распечатанной рукописи). «Циала» – он назывался так с самого начала, и я не стала тревожить заглавия. Скоро появится на «Патреоне», но по подписке. Не бойтесь подписываться. Например, пять долларов – это совсем не много. Зато для меня очень, потому что поддержка, и прежде всего – моральная.
Еще из нового: путем множества сверхусилий над собой я завела все-таки литературный блог в Instagram. Видит черная дыра в центре нашей галактики – это было нелегко! Не знаю, во что это в итоге выльется, но аккаунт уже точно есть. Так что если любите веселые картинки, припорошенные текстом, - вам сюда.
Надеюсь, праздники все пережили.
👍1
Дорогие, поскольку ссылка на рассказ «Отъезжающий поезд», в котором, правда, нет ни одного поезда, убилась ап стену стараниями «РосЖелЗанавеса», то я перетащила его сюда. Читайте. Ну, и не могу не дать отрывок в качестве аперитива:
<…> На следующий день, после манипуляций верткого Хикипяя, я снова пришел на пляж, на то же самое место под соснами. Мне, уже заскучавшему по родной речи, хотелось обнаружить ту русскую девушку, но ее не было. Я побродил по берегу, разглядывая в свои самые сильные очки человечков. Почему-то я ощущал незавершенность нашей встречи. И еще нечто вроде угрызений совести, в появлении которых я винил наступившую литературную дистрофию, вызванную физическим недугом. Появилось некоторое сомнение, что я есть я. Подержав в руках книгу Бессмертнова, я ощутил себя самозванцем, обрядившимся в его имя и присвоившим его привилегии.
В понедельник погода начала портиться, и стало вовсе тоскливо. Теперь она точно не придет на пляж. Я притащился к заливу, который даже в ветреную погоду оставался плоским. Ветер распахивал темную воду, но вместо пенистых гребней по поверхности суетливо катились кургузые бугорки. Сыпала морось, и было непонятно, то ли ее несет с неба, то ли с залива.
— Здравствуйте, Юрий Ильич! — услышал я за спиной. <…>
<…> На следующий день, после манипуляций верткого Хикипяя, я снова пришел на пляж, на то же самое место под соснами. Мне, уже заскучавшему по родной речи, хотелось обнаружить ту русскую девушку, но ее не было. Я побродил по берегу, разглядывая в свои самые сильные очки человечков. Почему-то я ощущал незавершенность нашей встречи. И еще нечто вроде угрызений совести, в появлении которых я винил наступившую литературную дистрофию, вызванную физическим недугом. Появилось некоторое сомнение, что я есть я. Подержав в руках книгу Бессмертнова, я ощутил себя самозванцем, обрядившимся в его имя и присвоившим его привилегии.
В понедельник погода начала портиться, и стало вовсе тоскливо. Теперь она точно не придет на пляж. Я притащился к заливу, который даже в ветреную погоду оставался плоским. Ветер распахивал темную воду, но вместо пенистых гребней по поверхности суетливо катились кургузые бугорки. Сыпала морось, и было непонятно, то ли ее несет с неба, то ли с залива.
— Здравствуйте, Юрий Ильич! — услышал я за спиной. <…>
👍1
Друзья мои читатели, рассказ «Циала» о любви двух женщин, который многие из вас ждали, опубликован! Пока, правда, только для патронов, поэтому если хотите читать прямо сейчас, то берите любую подписку. И читайте прямо сейчас :)
Это рассказ о родстве душ, о чувственности, эротизме и о разрушительном страхе перед сожалением. А еще об искусстве, точнее о том, насколько оно – любовь.
Это рассказ о родстве душ, о чувственности, эротизме и о разрушительном страхе перед сожалением. А еще об искусстве, точнее о том, насколько оно – любовь.
👍1
Я далека от суеверий и бытового шаманизма, но такое ощущение, что мой шлейф отъезжающего за океан привлекает разного рода ублюдков, которые вдруг, как в фильме ужасов, одномоментно обратили на меня маслянистые взоры.
Позавчера в маршрутке у меня похитили кошелек. Из рюкзака, который я, девочка из Братска образца 90-х, прижимала к себе. Но ворюга оказался фокусником. Такому ловкачу бы в цирк или в нейрохирурги. Но он полез в мой рюкзак.
Сегодня, сейчас. Звонит телефон. Молодой голос сообщает, что только что дембельнулся и хочет подготовиться к ЕГЭ. Рядовой звонок. Объясняю, что и как. Парень долго расспрашивает: а как проходят занятия, а с чего начнем, а какие книжки покупать, что приносить, а есть ли отдельная комната, которая запирается (тут я напряглась, но, мало ли, человек переживает по поводу учебной дисциплины). Успокаиваю, говорю, что никто не помешает. Он еще раз спрашивает, с чего начнем. Минут 10-15, говорю, потратим на тестирование, а дальше накидаем план. Вот вы говорите, 10-15, а у меня 25, у меня не маленький, вы зачем так говорите, у меня в две руки и еще головка торчит, слышу я из трубки, медленно оседая на дно. Кладу трубку, не успеваю даже номер забанить, как уродец перезванивает. Блокирую. Долго смотрю на черный экран.
Так тошно мне давно не было. Я понимаю, что моя работа сопряжена с подобными рисками, но всё же, но всё же. Никогда такое мне не звонило и, слава психиатрии, не являлось в дом.
Хорошо, что он «раскрылся» раньше, чем я успела сказать ему адрес…
Позавчера в маршрутке у меня похитили кошелек. Из рюкзака, который я, девочка из Братска образца 90-х, прижимала к себе. Но ворюга оказался фокусником. Такому ловкачу бы в цирк или в нейрохирурги. Но он полез в мой рюкзак.
Сегодня, сейчас. Звонит телефон. Молодой голос сообщает, что только что дембельнулся и хочет подготовиться к ЕГЭ. Рядовой звонок. Объясняю, что и как. Парень долго расспрашивает: а как проходят занятия, а с чего начнем, а какие книжки покупать, что приносить, а есть ли отдельная комната, которая запирается (тут я напряглась, но, мало ли, человек переживает по поводу учебной дисциплины). Успокаиваю, говорю, что никто не помешает. Он еще раз спрашивает, с чего начнем. Минут 10-15, говорю, потратим на тестирование, а дальше накидаем план. Вот вы говорите, 10-15, а у меня 25, у меня не маленький, вы зачем так говорите, у меня в две руки и еще головка торчит, слышу я из трубки, медленно оседая на дно. Кладу трубку, не успеваю даже номер забанить, как уродец перезванивает. Блокирую. Долго смотрю на черный экран.
Так тошно мне давно не было. Я понимаю, что моя работа сопряжена с подобными рисками, но всё же, но всё же. Никогда такое мне не звонило и, слава психиатрии, не являлось в дом.
Хорошо, что он «раскрылся» раньше, чем я успела сказать ему адрес…
🤯2
В ту ночь мы сошли друг от друга с ума,
Светила нам только зловещая тьма,
Своё бормотали арыки,
И Азией пахли гвоздики.
И мы проходили сквозь город чужой,
Сквозь дымную песнь и полуночный зной, -
Одни под созвездием Змея,
Взглянуть друг на друга не смея.
То мог быть Стамбул или даже Багдад,
Но, увы! не Варшава, не Ленинград,
И горькое это несходство
Душило, как воздух сиротства.
И чудилось: рядом шагают века,
И в бубен незримая била рука,
И звуки, как тайные знаки,
Пред нами кружились во мраке.
Мы были с тобою в таинственной мгле,
Как будто бы шли по ничейной земле,
Но месяц алмазной фелукой
Вдруг выплыл над встречей-разлукой...
И если вернётся та ночь и к тебе
В твоей для меня непонятной судьбе,
Ты знай, что приснилась кому-то
Священная эта минута.
Стихотворение-воспоминание Ахматовой о встрече с польским писателем и художником, побывавшем в советском плену, Юзефом Чапским.
Они познакомились на литературном вечере в 1942 году в Ташкенте. После Чапский провожал Анну Андреевну домой. Они шли, и Ахматова рассказывала ему о себе, об арестованном сыне, о том, как ей приходилось унижаться, чтобы узнать у большевиков, жив он или умер.
В общем, Ахматова обнажилась перед Чапским, рассказав ему всё то, о чем говорить было запрещено. Наверное, она чувствовала, что он ее понимает.
Впечатление о встрече – «встрече-разлуке», как называет ее поэтесса, – было столь сильным, что спустя годы воплотилось в невероятное своей художественной силой и философией произведение.
С самых первых строк это стихотворение оглушает. Да что там. Первой строкой: «В ту ночь мы сошли друг от друга с ума…» И рифма этому – «зловещая тьма». Да и «Азией пахли гвоздики» чего стоит…
Стихотворение об узнавании, как говорил Осип Мандельштам. Почти священном. О сожалении. О памяти. О воскрешении воспоминаний много лет спустя: «И если вернется та ночь и к тебе…» И, конечно, о любви – такой, на которую порой даже не смеют взглянуть.
Светила нам только зловещая тьма,
Своё бормотали арыки,
И Азией пахли гвоздики.
И мы проходили сквозь город чужой,
Сквозь дымную песнь и полуночный зной, -
Одни под созвездием Змея,
Взглянуть друг на друга не смея.
То мог быть Стамбул или даже Багдад,
Но, увы! не Варшава, не Ленинград,
И горькое это несходство
Душило, как воздух сиротства.
И чудилось: рядом шагают века,
И в бубен незримая била рука,
И звуки, как тайные знаки,
Пред нами кружились во мраке.
Мы были с тобою в таинственной мгле,
Как будто бы шли по ничейной земле,
Но месяц алмазной фелукой
Вдруг выплыл над встречей-разлукой...
И если вернётся та ночь и к тебе
В твоей для меня непонятной судьбе,
Ты знай, что приснилась кому-то
Священная эта минута.
Стихотворение-воспоминание Ахматовой о встрече с польским писателем и художником, побывавшем в советском плену, Юзефом Чапским.
Они познакомились на литературном вечере в 1942 году в Ташкенте. После Чапский провожал Анну Андреевну домой. Они шли, и Ахматова рассказывала ему о себе, об арестованном сыне, о том, как ей приходилось унижаться, чтобы узнать у большевиков, жив он или умер.
В общем, Ахматова обнажилась перед Чапским, рассказав ему всё то, о чем говорить было запрещено. Наверное, она чувствовала, что он ее понимает.
Впечатление о встрече – «встрече-разлуке», как называет ее поэтесса, – было столь сильным, что спустя годы воплотилось в невероятное своей художественной силой и философией произведение.
С самых первых строк это стихотворение оглушает. Да что там. Первой строкой: «В ту ночь мы сошли друг от друга с ума…» И рифма этому – «зловещая тьма». Да и «Азией пахли гвоздики» чего стоит…
Стихотворение об узнавании, как говорил Осип Мандельштам. Почти священном. О сожалении. О памяти. О воскрешении воспоминаний много лет спустя: «И если вернется та ночь и к тебе…» И, конечно, о любви – такой, на которую порой даже не смеют взглянуть.
👍1
О Фазиле Искандере
Я считаю Фазиля Искандера писателем недооцененным. А ведь он, при всём своём порой речисто-ручеистом повествовании, очень лаконичен, когда дело касается обыкновенной мудрости. «Человек устает бороться и делает вид, что он помудрел».
Я говорю «обыкновенной», но этот эпитет в данном случае лишь аллюзия на произведение Шварца – другого остроумнейшего и тончайшего литератора. Обыкновенность мудрости Искандера в том, что она преподносится читателю не в качестве нравоучения, а как итог уже сказанному, прожитому; и это вовсе не «философия для чайников», а просто вещие мысли умнейшего писателя, осязающего мир не кожей, а сразу кровью.
«Показания кофейной гущи, подстрахованные снами, в самом деле сбывались, потому что в жизни всегда что-нибудь случается».
Искандер умеет быть смешным, почти балагурным, но и сентиментальным, романтичным, а часто – трагичным. Трубадур родной Абхазии – выдуманной, сказочной – он остается писателем-реалистом.
Первое произведение Искандера я прочитала непростительно поздно – лет в двадцать. По моему внутреннему восприятию, есть вещи, которые необходимо прочесть до двадцати, тридцати и так далее. За Фазиля Искандера нужно браться подростком, потому что для подростка у него самый неморально-мудрый тон. Наставничество без наставления. Любовь без пошлости. Патриотизм без бахвальства. Сентиментальность без вздохов.
Если не читали – обязательно прочтите. Хоть что угодно – у него так много рассказов и коротких повестей. Одно из моих любимых комических – «Моя милиция меня бережет». А из трагического – повесть «Софичка».
Я счастлива, что пожила с ним в одно время.
Я считаю Фазиля Искандера писателем недооцененным. А ведь он, при всём своём порой речисто-ручеистом повествовании, очень лаконичен, когда дело касается обыкновенной мудрости. «Человек устает бороться и делает вид, что он помудрел».
Я говорю «обыкновенной», но этот эпитет в данном случае лишь аллюзия на произведение Шварца – другого остроумнейшего и тончайшего литератора. Обыкновенность мудрости Искандера в том, что она преподносится читателю не в качестве нравоучения, а как итог уже сказанному, прожитому; и это вовсе не «философия для чайников», а просто вещие мысли умнейшего писателя, осязающего мир не кожей, а сразу кровью.
«Показания кофейной гущи, подстрахованные снами, в самом деле сбывались, потому что в жизни всегда что-нибудь случается».
Искандер умеет быть смешным, почти балагурным, но и сентиментальным, романтичным, а часто – трагичным. Трубадур родной Абхазии – выдуманной, сказочной – он остается писателем-реалистом.
Первое произведение Искандера я прочитала непростительно поздно – лет в двадцать. По моему внутреннему восприятию, есть вещи, которые необходимо прочесть до двадцати, тридцати и так далее. За Фазиля Искандера нужно браться подростком, потому что для подростка у него самый неморально-мудрый тон. Наставничество без наставления. Любовь без пошлости. Патриотизм без бахвальства. Сентиментальность без вздохов.
Если не читали – обязательно прочтите. Хоть что угодно – у него так много рассказов и коротких повестей. Одно из моих любимых комических – «Моя милиция меня бережет». А из трагического – повесть «Софичка».
Я счастлива, что пожила с ним в одно время.
👍1
Почему ранний Бродский – уже Бродский
Сейчас я постараюсь показать, что ранний Бродский вовсе не так прост, как его малюют.
«Я обнял эти плечи и взглянул…» – казалось бы, вполне прозрачное стихотворение об одиночестве, оставленности, посвященное двадцатидвухлетним Иосифом жене Марине. Оно короткое и собрано в основном из стен и мебели, которая в «повышенном накале» лампочки выглядит еще более обветшалой и потертой.
Однако уже здесь угадывается основной мотив творчества будущего нобелевского лауреата – предмет всегда больше, чем предмет, а человек, от которого в этом стихотворении – только плечи, в определенных обстоятельствах может выглядеть овеществленнее буфета. Даже пейзаж тут не более чем декорация, ибо он застыл в запыленной раме. Кстати, еще один сквозной образ Бродского – окно, за которым излишне умиротворенная, близкая к обмороку природа или вовсе статичный пейзаж.
Кто еще любил окна и зеркала? Конечно, Пастернак. Бродский принял это наследство и создал свой поэтический мир из окна и зеркала, которые одновременно и способ выйти наружу, и попытка отгородиться. Добавим к этому прочие бытовые детали, даже без телесных, типа «стоячего минарета» или живописных, как «кольца мыльной пряжи» метафор, и получим готового Бродского с его манерой навести резкость на привычное и угадать в этом смысл бытия.
Я обнял эти плечи и взглянул
на то, что оказалось за спиною,
и увидал, что выдвинутый стул
сливался с освещенною стеною.
Был в лампочке повышенный накал,
невыгодный для мебели истертой,
и потому диван в углу сверкал
коричневою кожей, словно желтой.
Стол пустовал. Поблескивал паркет.
Темнела печка. В раме запыленной
застыл пейзаж. И лишь один буфет
казался мне тогда одушевленным.
Но мотылек по комнате кружил,
и он мой взгляд с недвижимости сдвинул.
И если призрак здесь когда-то жил,
то он покинул этот дом. Покинул.
Сейчас я постараюсь показать, что ранний Бродский вовсе не так прост, как его малюют.
«Я обнял эти плечи и взглянул…» – казалось бы, вполне прозрачное стихотворение об одиночестве, оставленности, посвященное двадцатидвухлетним Иосифом жене Марине. Оно короткое и собрано в основном из стен и мебели, которая в «повышенном накале» лампочки выглядит еще более обветшалой и потертой.
Однако уже здесь угадывается основной мотив творчества будущего нобелевского лауреата – предмет всегда больше, чем предмет, а человек, от которого в этом стихотворении – только плечи, в определенных обстоятельствах может выглядеть овеществленнее буфета. Даже пейзаж тут не более чем декорация, ибо он застыл в запыленной раме. Кстати, еще один сквозной образ Бродского – окно, за которым излишне умиротворенная, близкая к обмороку природа или вовсе статичный пейзаж.
Кто еще любил окна и зеркала? Конечно, Пастернак. Бродский принял это наследство и создал свой поэтический мир из окна и зеркала, которые одновременно и способ выйти наружу, и попытка отгородиться. Добавим к этому прочие бытовые детали, даже без телесных, типа «стоячего минарета» или живописных, как «кольца мыльной пряжи» метафор, и получим готового Бродского с его манерой навести резкость на привычное и угадать в этом смысл бытия.
Я обнял эти плечи и взглянул
на то, что оказалось за спиною,
и увидал, что выдвинутый стул
сливался с освещенною стеною.
Был в лампочке повышенный накал,
невыгодный для мебели истертой,
и потому диван в углу сверкал
коричневою кожей, словно желтой.
Стол пустовал. Поблескивал паркет.
Темнела печка. В раме запыленной
застыл пейзаж. И лишь один буфет
казался мне тогда одушевленным.
Но мотылек по комнате кружил,
и он мой взгляд с недвижимости сдвинул.
И если призрак здесь когда-то жил,
то он покинул этот дом. Покинул.
👍1
Сегодня годовщина освобождения Ленинграда.
Сегодня день освобождения Аушвица.
Обойдусь без патетики, ни к чёрту не нужной здесь. Просто представьте, что вашего самого любимого и дорого человека кто-то уничтожил. Убил. А перед этим долго мучил.
У меня есть книжка «Сохрани мою печальную историю…». Это дневник Лены Мухиной, старшеклассницы одной из ленинградских школ. Он начинается 22 мая 1941 года, когда еще ничего не предвещало войны. Лена пишет об одноклассниках, о приближающихся экзаменах, о влюбленности в парня Вову и проч. В общем, как самый настоящий роман – с невинным, почти сентиментальным началом...
Начинается война, и постепенно все записи, раньше длинные и по-взрослому рассудительные, сводятся только к двум темам – еде и смерти: «Получила 60 г подсолнечного масла»; «Вчера утром умерла мама».
Очень часто девочка пишет о себе в третьем лице.
Мне почему-то особенно запомнились два эпизода. В одном Лена говорит, какая она стала тощая, почти невесомая, а ведь раньше так завидовала стройной однокласснице и все мечтала похудеть.
Или этот, совсем страшный. Лена идет по зимней улице, чтобы добыть тушенки. На обмерзшей лестнице сидит еле живой человек и пальцами выковыривает из банки тушенку. Лена говорит ему, что так нельзя, нужно разбавить кипятком, сделать суп. Но человек не слушает или не слышит. Когда девочка идет обратно, она видит этого человека уже мертвым.
Я не считаю нужным добавлять еще что-то. Просто надеюсь, что до каждого наконец дойдет, насколько бесценна жизнь каждого человека.
Сегодня день освобождения Аушвица.
Обойдусь без патетики, ни к чёрту не нужной здесь. Просто представьте, что вашего самого любимого и дорого человека кто-то уничтожил. Убил. А перед этим долго мучил.
У меня есть книжка «Сохрани мою печальную историю…». Это дневник Лены Мухиной, старшеклассницы одной из ленинградских школ. Он начинается 22 мая 1941 года, когда еще ничего не предвещало войны. Лена пишет об одноклассниках, о приближающихся экзаменах, о влюбленности в парня Вову и проч. В общем, как самый настоящий роман – с невинным, почти сентиментальным началом...
Начинается война, и постепенно все записи, раньше длинные и по-взрослому рассудительные, сводятся только к двум темам – еде и смерти: «Получила 60 г подсолнечного масла»; «Вчера утром умерла мама».
Очень часто девочка пишет о себе в третьем лице.
Мне почему-то особенно запомнились два эпизода. В одном Лена говорит, какая она стала тощая, почти невесомая, а ведь раньше так завидовала стройной однокласснице и все мечтала похудеть.
Или этот, совсем страшный. Лена идет по зимней улице, чтобы добыть тушенки. На обмерзшей лестнице сидит еле живой человек и пальцами выковыривает из банки тушенку. Лена говорит ему, что так нельзя, нужно разбавить кипятком, сделать суп. Но человек не слушает или не слышит. Когда девочка идет обратно, она видит этого человека уже мертвым.
Я не считаю нужным добавлять еще что-то. Просто надеюсь, что до каждого наконец дойдет, насколько бесценна жизнь каждого человека.
❤1
– Да, Антон Павлович, вот скоро и юбилей ваш будем праздновать!
– Знаю-с я эти юбилеи. Бранят человека двадцать пять лет на все корки, а потом дарят гусиное перо из алюминия и целый день несут над ним, со слезами и поцелуями, восторженную ахинею!
(Из воспоминаний И.Бунина)
Сегодня 160 лет со дня рождения Антона Павловича Чехова.
Внук крепостного, который выкупил свою семью за 3500 рублей – огромным по тем временам деньгам, – Антон родился в Таганроге. Отец был лавочником. Пока семья бегала от кредиторов и окончательно не слиняла от них в Москву, Антоша продолжал учиться в гимназии и уже что-то записывал. Кроме того, охотно шалопутничал. Например, однажды вручил городовому замотанный в бумагу солёный арбуз, сказав, что это бомба.
После окончания гимназии молодой Чехов навострил коней в Москву: встретиться с простодушными отцом и творческой матушкой, которым он всё это время высылал деньги, подрабатывая, как и я, репетитором, и меж делом поступить в медицинский. И потом всю жизнь свою раздваивался между литературной и врачебной практикой. Доктором он был, к слову, прекрасным – грамотным, добрым, внимательным; в письмах иногда мечтал «о поносах». Потом они ему надоедали, он их клял. В такие моменты, по-видимому, восходила творческая часть.
В 90-м году Антона Павловича понесло на Сахалин. Туберкулез, который он, кстати, отрицал, сильно обострился, поэтому длительное, изматывающее путешествие принесло Чехову осложнения и мангуста по кличке Сволочь.
Долгое время Чехов публиковался под музейной коллекцией псевдонимов: от Гайки №9 до Макара Балдастова. Потом издатель Суворин поставил вопрос на рёбра, и писатель вынужден был прекратить этот литературный маскарад. Отныне под рассказами стояло его настоящее имя.
Чехова полоскали за тривиальность слога, повторы, размытые финалы. Антона Павловича это задевало. Еще он долгое время переживал, что неспособен написать романа. Но пессимистом стал, как сам говорил, после того, как увидел свой портрет в исполнении Браза. (Ну тот, школьный, с пенсне и зеленым стулом).
Женился он поздно, за несколько лет до смерти, на актрисе Ольге Книппер. Их семейную жизнь можно называть эпистолярной, потому что большую часть времени супруги общались в письмах и телеграммах: Чехов из-за болезни торчал на даче в Ялте, а Ольга блистала на московской сцене.
Зато он там много творил, в своей нише, сделанной от сквозняков. Его тысячу раз, кстати, просили написать автобиогрфию, на что Антон Павлович откликнулся так: «Родился я в Таганроге в 1860 г. В 1891 г. совершил турне по Европе, где пил прекрасное вино и ел устриц. Писать начал в 1879 году. Грешил и по драматической части, хотя и умеренно… Из писателей предпочитаю Толстого. <…> Пишите, что угодно. Если нет фактов, то замените их лирикою».
Он умер в 1904 году, до начала революционных событий. Звучит, пожалуй, цинично, но, я уверена, что, застань Чехов революцию и все прочее, он из своей обычной депрессии погрузился бы в черную меланхолию и умер от разрыва сердца. Эмигрировал бы он? Думаю, нет.
А иногда думаю, что да.
«На боль я отвечаю криком и слезами, на подлость – негодованием, на мерзость – отвращением. По-моему, это, собственно, и называется жизнью».
– Знаю-с я эти юбилеи. Бранят человека двадцать пять лет на все корки, а потом дарят гусиное перо из алюминия и целый день несут над ним, со слезами и поцелуями, восторженную ахинею!
(Из воспоминаний И.Бунина)
Сегодня 160 лет со дня рождения Антона Павловича Чехова.
Внук крепостного, который выкупил свою семью за 3500 рублей – огромным по тем временам деньгам, – Антон родился в Таганроге. Отец был лавочником. Пока семья бегала от кредиторов и окончательно не слиняла от них в Москву, Антоша продолжал учиться в гимназии и уже что-то записывал. Кроме того, охотно шалопутничал. Например, однажды вручил городовому замотанный в бумагу солёный арбуз, сказав, что это бомба.
После окончания гимназии молодой Чехов навострил коней в Москву: встретиться с простодушными отцом и творческой матушкой, которым он всё это время высылал деньги, подрабатывая, как и я, репетитором, и меж делом поступить в медицинский. И потом всю жизнь свою раздваивался между литературной и врачебной практикой. Доктором он был, к слову, прекрасным – грамотным, добрым, внимательным; в письмах иногда мечтал «о поносах». Потом они ему надоедали, он их клял. В такие моменты, по-видимому, восходила творческая часть.
В 90-м году Антона Павловича понесло на Сахалин. Туберкулез, который он, кстати, отрицал, сильно обострился, поэтому длительное, изматывающее путешествие принесло Чехову осложнения и мангуста по кличке Сволочь.
Долгое время Чехов публиковался под музейной коллекцией псевдонимов: от Гайки №9 до Макара Балдастова. Потом издатель Суворин поставил вопрос на рёбра, и писатель вынужден был прекратить этот литературный маскарад. Отныне под рассказами стояло его настоящее имя.
Чехова полоскали за тривиальность слога, повторы, размытые финалы. Антона Павловича это задевало. Еще он долгое время переживал, что неспособен написать романа. Но пессимистом стал, как сам говорил, после того, как увидел свой портрет в исполнении Браза. (Ну тот, школьный, с пенсне и зеленым стулом).
Женился он поздно, за несколько лет до смерти, на актрисе Ольге Книппер. Их семейную жизнь можно называть эпистолярной, потому что большую часть времени супруги общались в письмах и телеграммах: Чехов из-за болезни торчал на даче в Ялте, а Ольга блистала на московской сцене.
Зато он там много творил, в своей нише, сделанной от сквозняков. Его тысячу раз, кстати, просили написать автобиогрфию, на что Антон Павлович откликнулся так: «Родился я в Таганроге в 1860 г. В 1891 г. совершил турне по Европе, где пил прекрасное вино и ел устриц. Писать начал в 1879 году. Грешил и по драматической части, хотя и умеренно… Из писателей предпочитаю Толстого. <…> Пишите, что угодно. Если нет фактов, то замените их лирикою».
Он умер в 1904 году, до начала революционных событий. Звучит, пожалуй, цинично, но, я уверена, что, застань Чехов революцию и все прочее, он из своей обычной депрессии погрузился бы в черную меланхолию и умер от разрыва сердца. Эмигрировал бы он? Думаю, нет.
А иногда думаю, что да.
«На боль я отвечаю криком и слезами, на подлость – негодованием, на мерзость – отвращением. По-моему, это, собственно, и называется жизнью».
👍1
До сих пор не верится, что через две недели меня в России уже не будет.
Хожу и озираюсь, как прозревший слепец или начинающий воришка. Понемногу привычное отчуждается, и я смотрю на окружающий тесный южный мирок глазами путника: навожу взгляд на резкость, чтобы получше рассмотреть детали и запомнить их.
Ощущение времени изменилось. Время вытянулось в пластилиновую колбасу с насечками из тревожного поглядывания на календарь. Оно словно затаилось и хихикает надо мной, зная, что скоро снова понесется, как пущенная с горы толстозадая бочка, внутри которой – я. Но пока время со мной заодно, потому что дел больше, чем жизни: этой, нынешней, уже удаляющейся в перспективу жизни.
Решила, что, добравшись, куплю себе новое кольцо. Обозначусь, в общем. Заземлюсь.
Пока еще не решила, какие из книг беру. Но там точно
тома Н. Мандельштам
сборник Бродского
«Лолита» (у меня книга – ну божественной прелести)
и корневая система из Чехова.
Остальным буду довольствоваться в электронном виде, а там, глядишь, не одни штаны в библиотеках просижу.
Хожу и озираюсь, как прозревший слепец или начинающий воришка. Понемногу привычное отчуждается, и я смотрю на окружающий тесный южный мирок глазами путника: навожу взгляд на резкость, чтобы получше рассмотреть детали и запомнить их.
Ощущение времени изменилось. Время вытянулось в пластилиновую колбасу с насечками из тревожного поглядывания на календарь. Оно словно затаилось и хихикает надо мной, зная, что скоро снова понесется, как пущенная с горы толстозадая бочка, внутри которой – я. Но пока время со мной заодно, потому что дел больше, чем жизни: этой, нынешней, уже удаляющейся в перспективу жизни.
Решила, что, добравшись, куплю себе новое кольцо. Обозначусь, в общем. Заземлюсь.
Пока еще не решила, какие из книг беру. Но там точно
тома Н. Мандельштам
сборник Бродского
«Лолита» (у меня книга – ну божественной прелести)
и корневая система из Чехова.
Остальным буду довольствоваться в электронном виде, а там, глядишь, не одни штаны в библиотеках просижу.
👍1
В моей жизни было несколько таких маловероятных совпадений, что они кажутся сюрреалистичными, и, не будь свидетелей, я бы, наверное, позже засомневалась, произошли ли они на самом деле.
Хочу рассказать об одном, самом ярком в прямом, отнюдь не метафорическом смысле.
Есть у меня знакомый, некогда мы приятельствовали. Назовем его Лёня. Мы познакомились с Лёней, когда мне было шестнадцать, несколько лет довольно вяло общались, а потом уплыли, кто куда: я в Сочи, он в Москву. И без того анемичное приятельство деградировало в редкие какдела, а потом вовсе прекратилось.
И снится мне как-то сон. Там мы с Лёней приходим ко мне домой, но квартира причудливо красная: всюду яркие алые вещи, малиновые стены, потолок, шторы; клюквенный свет из ламп сочится. Просыпаюсь. Рассказываю мужу, потому что удивляюсь, какого лешего бессознательное выудило Лёню, о котором я не вспоминала уже очень давно. Ну, обсудили и забыли. До тех пор пока… Мне не написал Лёня.
«Привет, – писал он. – Мне сегодня приснилась твоя хата. Мы туда пришли, но она почему-то была вся красная».
Я не могу выразить степень моего изумления. Это то изумление, которое близко к ужасу. Не потому, что страшно, а потому что – чересчур невероятно.
(Такие истории должны содержать хотя бы каплю романтики, ведь это влюбленным принято быть чтецами мыслей друг друга. Однако тут романтики нет… Ладно, пойду на поводу у тебя, капризный читатель! Когда мне было шестнадцать, мы с Лёней целовались!).
В общем, чудо – это событие с очень низкой вероятностью. Кажется, общий сон, в который меня и моего товарища поместило наше бессознательное в одну и ту же ночь, – то самое чудо.
Поэтому теперь, когда я прощаюсь с людьми, думая, что больше их никогда не увижу, вспоминаю этот сон и думаю: чёрт возьми, да всё может быть!
Хочу рассказать об одном, самом ярком в прямом, отнюдь не метафорическом смысле.
Есть у меня знакомый, некогда мы приятельствовали. Назовем его Лёня. Мы познакомились с Лёней, когда мне было шестнадцать, несколько лет довольно вяло общались, а потом уплыли, кто куда: я в Сочи, он в Москву. И без того анемичное приятельство деградировало в редкие какдела, а потом вовсе прекратилось.
И снится мне как-то сон. Там мы с Лёней приходим ко мне домой, но квартира причудливо красная: всюду яркие алые вещи, малиновые стены, потолок, шторы; клюквенный свет из ламп сочится. Просыпаюсь. Рассказываю мужу, потому что удивляюсь, какого лешего бессознательное выудило Лёню, о котором я не вспоминала уже очень давно. Ну, обсудили и забыли. До тех пор пока… Мне не написал Лёня.
«Привет, – писал он. – Мне сегодня приснилась твоя хата. Мы туда пришли, но она почему-то была вся красная».
Я не могу выразить степень моего изумления. Это то изумление, которое близко к ужасу. Не потому, что страшно, а потому что – чересчур невероятно.
(Такие истории должны содержать хотя бы каплю романтики, ведь это влюбленным принято быть чтецами мыслей друг друга. Однако тут романтики нет… Ладно, пойду на поводу у тебя, капризный читатель! Когда мне было шестнадцать, мы с Лёней целовались!).
В общем, чудо – это событие с очень низкой вероятностью. Кажется, общий сон, в который меня и моего товарища поместило наше бессознательное в одну и ту же ночь, – то самое чудо.
Поэтому теперь, когда я прощаюсь с людьми, думая, что больше их никогда не увижу, вспоминаю этот сон и думаю: чёрт возьми, да всё может быть!
👍1
Пока мыла посуду, думала о смысле жизни, но потом решила, что этого сюда не надо. Это всё равно так или иначе упакуется в художественную прозу.
Итак, я в подвале.
В Торонто.
Подвал – съемное эйрбиэнбишное жильё, и мне здесь находиться еще две ночи.
Наверняка, вы ждете весёлых приключенческих историй, но я обогну их и сделаю наоборот. Начну с тоски.
Здесь всё незнакомое и чужое (это синонимы, недаром они так легко схватываются союзом и). Я пока одна, выходить из дома страшновато, потому что любые якоря отсутствуют. Похожее чувство я испытывала, когда приехала в Сочи. Пройдет, но проживать это чертовски неуютно, и тянет в заваруху, чтобы сбросить коросту. Я постараюсь этим путем не идти.
Здесь холоднее, чем в Сочи (удивила сейчас публику). Лежит снег. Иногда идёт снег. Иногда он тает. Когда выходит солнце – дивно. Когда оно заходит и дует пароходный ветер – хочется покусать жирафа. Говорят, к маю станет приятно. Отчаянно жду мая.
Но вообще здесь уютно. И ощущается, что безопасно. Уют и безопасность – такие категории библиотечные, с этими горящими лампами, шелестом страниц, спокойствием.
Перебравшись на другой континент, я поняла, что нет проблемы расстояния, есть проблема времени, которое вместе со мной, «выпачкав платье тьмой», перемахнуло с востока на запад. В принципе, расстояние – это время: чем больше его проходит, тем существеннее между людьми расстояние.
Из первых впечатлений (эстетических): телефонные аппараты на улицах; перемежающиеся европейские кварталы одно-двухэтажного кирпича и укатанные снегом равнины, площе которых только бумажный лист; наглые гуси на улицах; наглые еноты на улицах; наглые белки на улицах; музейная коллекция национальностей и языков; чистый воздух над городом; улыбки.
Вперед, к весне!
Итак, я в подвале.
В Торонто.
Подвал – съемное эйрбиэнбишное жильё, и мне здесь находиться еще две ночи.
Наверняка, вы ждете весёлых приключенческих историй, но я обогну их и сделаю наоборот. Начну с тоски.
Здесь всё незнакомое и чужое (это синонимы, недаром они так легко схватываются союзом и). Я пока одна, выходить из дома страшновато, потому что любые якоря отсутствуют. Похожее чувство я испытывала, когда приехала в Сочи. Пройдет, но проживать это чертовски неуютно, и тянет в заваруху, чтобы сбросить коросту. Я постараюсь этим путем не идти.
Здесь холоднее, чем в Сочи (удивила сейчас публику). Лежит снег. Иногда идёт снег. Иногда он тает. Когда выходит солнце – дивно. Когда оно заходит и дует пароходный ветер – хочется покусать жирафа. Говорят, к маю станет приятно. Отчаянно жду мая.
Но вообще здесь уютно. И ощущается, что безопасно. Уют и безопасность – такие категории библиотечные, с этими горящими лампами, шелестом страниц, спокойствием.
Перебравшись на другой континент, я поняла, что нет проблемы расстояния, есть проблема времени, которое вместе со мной, «выпачкав платье тьмой», перемахнуло с востока на запад. В принципе, расстояние – это время: чем больше его проходит, тем существеннее между людьми расстояние.
Из первых впечатлений (эстетических): телефонные аппараты на улицах; перемежающиеся европейские кварталы одно-двухэтажного кирпича и укатанные снегом равнины, площе которых только бумажный лист; наглые гуси на улицах; наглые еноты на улицах; наглые белки на улицах; музейная коллекция национальностей и языков; чистый воздух над городом; улыбки.
Вперед, к весне!
👏2❤1
Я написала тред о Набокове и его «Лолите» – одном из самых порицаемых произведений литературы. Если вы прочтете этот тред, то узнаете, что:
• Набоков рисовал с помощью ударений;
• его отца застрелили;
• от нацистов в США он уплыл на лайнере последним рейсом;
• «Лолита» не про порнуху;
• «Лолита» про пародию.
https://twitter.com/Val_Scherbak/status/1233553508856737792
• Набоков рисовал с помощью ударений;
• его отца застрелили;
• от нацистов в США он уплыл на лайнере последним рейсом;
• «Лолита» не про порнуху;
• «Лолита» про пародию.
https://twitter.com/Val_Scherbak/status/1233553508856737792
Twitter
Val Scherbak
Ладно, сколько можно тянуть? Тред про наследника богатого дядюшки Набокова и его «Лолиту» – гениальный роман, который многие презирают из-за боязни почувствовать влечение к нимфеткам. Помогайте лайками и комментариями. Каждого замечаю!
👍1
Хоть я и нахожусь в неповоротливом психоэмоциональном состоянии после переезда в другую страну, всё же могу думать и размышлять (что, как известно, понятия не тождественные). И, возможно, то, что я пишу на полу (у меня еще нет стола), и думаю тоже на полу (у меня еще нет кровати), добавляет выводам пессимизма.
Такое ощущение, что не только Терешкова, а вся российская власть сгоняла в космос или как минимум поболталась в центрифуге, иначе как можно объяснить всю эту трибунную чушь, которая по стилистике и нелепым финалом напомнила мне сборник советских пародий.
Вирус разгулялся вовремя. Пока врачи оживляют доставленных с пневмонией людей, никто не замечает, как по соседству принимают новорожденного – розовощекого мальчугана, который скоро будет кататься на стрехах и раздаривать древние амфоры ивановским невестам.
Многие возмутились не тому, что Путин «решил остаться», предварительно пошурудив в конституции, а тому, как он это сделал – сбивчиво, на ходу застегивая бронежилет. Погодите, он нас к этому 20 лет готовил, разве нет? Как можно захватить уже захваченную власть, вы чего?
Я ведь хотела писать про коронавирус. А потом поняла, что главный вирус посильнее натянул корону на уши и остался сидеть до новых встреч.
Что же касается эпидемии, даже пандемии, то я желаю, чтобы всё это поскорее улеглось. В Торонто тоже каждый день что-то закрывается на амбарный замок, и в метро всё меньше людей. В магазинах расхищают полки с туалетной бумагой и молоком.
Точно могу сказать, что мир, избавившись от вируса, прежним уже не станет. Как ни странно, выкорчеванные из привычного уклада люди могут найти совершенно неожиданные способы жить дальше. Кто-то бросит работу, кто-то останется в той стране, где он нынче заперт, кто-то тяжело переболеет, переосмыслит всё и уедет в Тибет. Видите, я не хочу думать о смерти. Пошла она к черту.
Берегите себя и близких.
Такое ощущение, что не только Терешкова, а вся российская власть сгоняла в космос или как минимум поболталась в центрифуге, иначе как можно объяснить всю эту трибунную чушь, которая по стилистике и нелепым финалом напомнила мне сборник советских пародий.
Вирус разгулялся вовремя. Пока врачи оживляют доставленных с пневмонией людей, никто не замечает, как по соседству принимают новорожденного – розовощекого мальчугана, который скоро будет кататься на стрехах и раздаривать древние амфоры ивановским невестам.
Многие возмутились не тому, что Путин «решил остаться», предварительно пошурудив в конституции, а тому, как он это сделал – сбивчиво, на ходу застегивая бронежилет. Погодите, он нас к этому 20 лет готовил, разве нет? Как можно захватить уже захваченную власть, вы чего?
Я ведь хотела писать про коронавирус. А потом поняла, что главный вирус посильнее натянул корону на уши и остался сидеть до новых встреч.
Что же касается эпидемии, даже пандемии, то я желаю, чтобы всё это поскорее улеглось. В Торонто тоже каждый день что-то закрывается на амбарный замок, и в метро всё меньше людей. В магазинах расхищают полки с туалетной бумагой и молоком.
Точно могу сказать, что мир, избавившись от вируса, прежним уже не станет. Как ни странно, выкорчеванные из привычного уклада люди могут найти совершенно неожиданные способы жить дальше. Кто-то бросит работу, кто-то останется в той стране, где он нынче заперт, кто-то тяжело переболеет, переосмыслит всё и уедет в Тибет. Видите, я не хочу думать о смерти. Пошла она к черту.
Берегите себя и близких.
👍1
Через две недели после приезда в Торонто на меня ополчился какой-то неиспробованный микроб.
Замечали, когда вам плохо, мозг зацикливается на чем-то, отстраняясь от реальности. Фон словно размывается, остается только деталь быта, сущая безделица, к которой всё сводится: ворсинка на ковре, узор на чашке, вздымающийся бок спящего пса, соседский кашель, заусениц, сигаретный дым и так далее – фрагменты. Моё воображение, оплавившись в обескураженном теле, выдохнуло строчки Юнны Мориц. Помню, его подкинула для анализа школьная учительница литературы, и оно поднялось на поверхность – простое, недорифмованное, но единственно важное в тот момент.
Все тело с ночи лихорадило,
Температура – сорок два.
А наверху летали молнии
И шли впритирку жернова.
Я уменьшалась, как в подсвечнике.
Как дичь, приконченная влет.
И кто-то мой хребет разламывал,
Как дворники ломают лед.
Приехал лекарь в сером ватнике,
Когда порядком рассвело.
Откинул тряпки раскаленные,
И все увидели крыло.
А лекарь тихо вымыл перышки,
Росток покрепче завязал,
Спросил чего-нибудь горячего
И в утешение сказал:
– Как зуб, прорезалось крыло,
Торчит, молочное, из мякоти.
О господи, довольно плакати!
С крылом не так уж тяжело.
Замечали, когда вам плохо, мозг зацикливается на чем-то, отстраняясь от реальности. Фон словно размывается, остается только деталь быта, сущая безделица, к которой всё сводится: ворсинка на ковре, узор на чашке, вздымающийся бок спящего пса, соседский кашель, заусениц, сигаретный дым и так далее – фрагменты. Моё воображение, оплавившись в обескураженном теле, выдохнуло строчки Юнны Мориц. Помню, его подкинула для анализа школьная учительница литературы, и оно поднялось на поверхность – простое, недорифмованное, но единственно важное в тот момент.
Все тело с ночи лихорадило,
Температура – сорок два.
А наверху летали молнии
И шли впритирку жернова.
Я уменьшалась, как в подсвечнике.
Как дичь, приконченная влет.
И кто-то мой хребет разламывал,
Как дворники ломают лед.
Приехал лекарь в сером ватнике,
Когда порядком рассвело.
Откинул тряпки раскаленные,
И все увидели крыло.
А лекарь тихо вымыл перышки,
Росток покрепче завязал,
Спросил чего-нибудь горячего
И в утешение сказал:
– Как зуб, прорезалось крыло,
Торчит, молочное, из мякоти.
О господи, довольно плакати!
С крылом не так уж тяжело.
👍1
Очень странное время.
Моя новая жизнь совпала с новой жизнью всего мира. Несколько недель назад я страдала в изоляции, куда попала после переезда, а теперь все люди – самозаключенные, встречающиеся в онлайн-офисах и онлайн-барах. Лгу, конечно, не все. Получившие второй новый год, некоторые особо инфантильные россияне собрались отдыхать, например, в Сочи. Потому что карантина нет, есть совет оставаться дома. Первый раз государство понадобилось за пределами Сирии, но вместо того, чтобы вытащить своего гражданина, который уже начинает чернеть, из пламени, оно стоит рядом и, приторно улыбаясь, говорит словами Шварца: «Потерпи, может, обойдется».
Интересно, что в этом состоянии мне до одурения захотелось обчитаться Шаламовым. Видимо, замкнутая на себе и новостных лентах психика решила упереться в подобного рода декорации тюрьмы. Каким-то образом диванная разомкнутость мира напоминает мне гигантский концлагерь, который ты можешь никогда не покинуть.
Шаламов – виртуоз в соединении двух-трех деталей в размашистое полотно ужаса. Причем ужаса банального, бытового. И этот кошмар посажен в банку, закатан в нее, бьется в ней. Я вовсе не хочу драматизировать сравнением совершенно несравнимых вещей, я лишь пишу, что ощущаю и на что – внезапно – пытаюсь опереться. Выходит, единения с реальным миром мне мало, нужно еще и с выдуманным миром слиться.
В общем, спасает любовь.
Моя новая жизнь совпала с новой жизнью всего мира. Несколько недель назад я страдала в изоляции, куда попала после переезда, а теперь все люди – самозаключенные, встречающиеся в онлайн-офисах и онлайн-барах. Лгу, конечно, не все. Получившие второй новый год, некоторые особо инфантильные россияне собрались отдыхать, например, в Сочи. Потому что карантина нет, есть совет оставаться дома. Первый раз государство понадобилось за пределами Сирии, но вместо того, чтобы вытащить своего гражданина, который уже начинает чернеть, из пламени, оно стоит рядом и, приторно улыбаясь, говорит словами Шварца: «Потерпи, может, обойдется».
Интересно, что в этом состоянии мне до одурения захотелось обчитаться Шаламовым. Видимо, замкнутая на себе и новостных лентах психика решила упереться в подобного рода декорации тюрьмы. Каким-то образом диванная разомкнутость мира напоминает мне гигантский концлагерь, который ты можешь никогда не покинуть.
Шаламов – виртуоз в соединении двух-трех деталей в размашистое полотно ужаса. Причем ужаса банального, бытового. И этот кошмар посажен в банку, закатан в нее, бьется в ней. Я вовсе не хочу драматизировать сравнением совершенно несравнимых вещей, я лишь пишу, что ощущаю и на что – внезапно – пытаюсь опереться. Выходит, единения с реальным миром мне мало, нужно еще и с выдуманным миром слиться.
В общем, спасает любовь.
👍1
В 1961 году Бродский советовал заложить в ломбард пистолет, чтобы купить патефон и где-нибудь на свете потанцевать, а спустя десять лет угомонился и повзрослевшей учительской интонацией завел своё «не выходи из комнаты». Правда, обращался он на этот раз только к себе.
Поразительно, как Бродского препарируют на цитаты, разнося по интернету чуть ли не в виде пророчеств.
Я люблю Иосифа Александровича, но, видит бог и глаз соседа, что пророчества можно лепить из любых строк. Лишенные собственного контекста и помещенные в чужеродный, строчки превращаются в намек или даже идеологию. Сейчас покажу, как это работает.
Например, лирический герой Мандельштама, как и я, немного рад побыть наедине с собой во время эпидемии:
Легкий крест одиноких прогулок
Я покорно опять понесу.
А вот брюсовский герой, напротив, уже вопит в заточении:
Порыв бессилен! нет надежды!
И в самой страсти мы одни!
Нет единенья, нет слиянья, —
Есть только смутная алчба,
Да согласованность желанья,
Да равнодушие раба.
Где-то по соседству с разогретым Брюсовым паникует лирическая героиня Друниной:
Мир дрожит от безмолвного плача.
Мир дрожит от невидимых слез,
Эту горькую соль не осушишь.
Слышу SOS, исступленное SOS –
Одинокие мечутся души.
Тютчев, в отличие от этих двоих, не рвет на себе бороду, не топчет окуляры, но тоже недоволен эпидемиологической обстановкой. Его мир заметно апокалиптичен и по-тютчевски меланхоличен.
...и мир весь опустел.
Встает ли день, нощные ль сходят тени, –
И мрак и свет противны мне…
Моя судьба не знает изменений –
И горесть вечная в душевной глубине!
А у Высоцкого про человека, который вышел из дома без защиты:
«И маски на меня глядят с укором…»
В общем, вместо того чтобы изучать Бродского и других великих по накромсанным цитатам, лучше откройте сборник поэзии и действительно почитайте стихи. Пусть они помогут вам не болеть или скорее поправляться.
Поразительно, как Бродского препарируют на цитаты, разнося по интернету чуть ли не в виде пророчеств.
Я люблю Иосифа Александровича, но, видит бог и глаз соседа, что пророчества можно лепить из любых строк. Лишенные собственного контекста и помещенные в чужеродный, строчки превращаются в намек или даже идеологию. Сейчас покажу, как это работает.
Например, лирический герой Мандельштама, как и я, немного рад побыть наедине с собой во время эпидемии:
Легкий крест одиноких прогулок
Я покорно опять понесу.
А вот брюсовский герой, напротив, уже вопит в заточении:
Порыв бессилен! нет надежды!
И в самой страсти мы одни!
Нет единенья, нет слиянья, —
Есть только смутная алчба,
Да согласованность желанья,
Да равнодушие раба.
Где-то по соседству с разогретым Брюсовым паникует лирическая героиня Друниной:
Мир дрожит от безмолвного плача.
Мир дрожит от невидимых слез,
Эту горькую соль не осушишь.
Слышу SOS, исступленное SOS –
Одинокие мечутся души.
Тютчев, в отличие от этих двоих, не рвет на себе бороду, не топчет окуляры, но тоже недоволен эпидемиологической обстановкой. Его мир заметно апокалиптичен и по-тютчевски меланхоличен.
...и мир весь опустел.
Встает ли день, нощные ль сходят тени, –
И мрак и свет противны мне…
Моя судьба не знает изменений –
И горесть вечная в душевной глубине!
А у Высоцкого про человека, который вышел из дома без защиты:
«И маски на меня глядят с укором…»
В общем, вместо того чтобы изучать Бродского и других великих по накромсанным цитатам, лучше откройте сборник поэзии и действительно почитайте стихи. Пусть они помогут вам не болеть или скорее поправляться.
👍1
Этот мир написал Достоевский.
Карантин, заперший людей в домах, лишил их погоды и природы. И хотя я выхожу на улицу с собакой, всё равно, на правах сменившего континент, ощущаю своё одиночество помноженным на два.
В окне моей спальни есть дерево – классическое дерево, какое каждый ребёнок нарисует на картинке. Но оно снаружи, а я – внутри, в мире Достоевского, где только мысли и чувства. У Фёдора Михайловича, вы замечали наверняка, почти нет пейзажей, а если и есть, то какая-нибудь река, введенная в текст для того, чтобы в ней утопиться.
Карантин, заперший людей в домах, лишил их погоды и природы. И хотя я выхожу на улицу с собакой, всё равно, на правах сменившего континент, ощущаю своё одиночество помноженным на два.
В окне моей спальни есть дерево – классическое дерево, какое каждый ребёнок нарисует на картинке. Но оно снаружи, а я – внутри, в мире Достоевского, где только мысли и чувства. У Фёдора Михайловича, вы замечали наверняка, почти нет пейзажей, а если и есть, то какая-нибудь река, введенная в текст для того, чтобы в ней утопиться.
👍1
Не знаю, но почему-то это стихотворение Роберта Фроста меня обожгло.
Любви коснуться ртом
Казалось выше сил;
Мне воздух был щитом,
Я с ветром пил
Далекий аромат
Листвы, пыльцы и смол...
Какой там вертоград
В овраге цвел?
Кружилась голова,
Когда жасмин лесной
Кропил мне рукава
Росой ночной.
Я нежностью болел,
Я молод был, пока
Ожог на коже тлел
От лепестка.
Но поостыла кровь,
И притупилась боль;
И я пирую вновь,
Впивая соль
Давно просохших слез;
И горький вкус коры
Мне сладостнее роз
Иной поры.
Когда горит щека,
Исколота травой,
И затекла рука
Под головой,
Мне эта мука всласть,
Хочу к земле корней
Еще плотней припасть,
Еще больней.
Любви коснуться ртом
Казалось выше сил;
Мне воздух был щитом,
Я с ветром пил
Далекий аромат
Листвы, пыльцы и смол...
Какой там вертоград
В овраге цвел?
Кружилась голова,
Когда жасмин лесной
Кропил мне рукава
Росой ночной.
Я нежностью болел,
Я молод был, пока
Ожог на коже тлел
От лепестка.
Но поостыла кровь,
И притупилась боль;
И я пирую вновь,
Впивая соль
Давно просохших слез;
И горький вкус коры
Мне сладостнее роз
Иной поры.
Когда горит щека,
Исколота травой,
И затекла рука
Под головой,
Мне эта мука всласть,
Хочу к земле корней
Еще плотней припасть,
Еще больней.
👍1