Однополчане лит.фронта, журнал Esquier (о, какой межъязыковой каламбур!) объявил конкурс рассказа. Площадка для этого - "Вконтакте". Рассказ новый и пахнет сдобой, а главное - в открытом доступе. Читайте https://vk.com/@val_mellow-tryaska

Где та граница, которая отделяет реальный мир вещей от мира его проекций, преломленных, как луч в вазе с водой, в голове художника и с помощью любого инструмента – слова, образа, ноты – оттиснутых всё на том же реальном мире вещей? Творческая фантазия, воплощаясь, примагничивает бытие, искажает его; и оно, уже видоизмененное, высекает из нового человека автора, который, в свою очередь, однажды помножит вселенную на воображение и навсегда ее изменит.

Мысль действительно материальнее стола или голубя. Но творческая мысль, множитель из уравнения, где икс – это автор, а весь осязаемый мир – по праву сторону от знака равенства, еще более ощутима.

Это я «Гамлета» перечитала и почувствовала, как он изменил мою биохимию.

Дорогие мои, привет.

Я написала тред – разбор «Евгения Онегина» в салфеточном, этюдном жанре. Совершила набеги на некоторые примечательные места романа и столько всего не рассказала, что теперь аж в душе душно 🙂 Но что поделать: на гениальное только и остается, что смотреть сквозь затемненное стеклышко.

Читайте https://twitter.com/Val_mellow/status/1158273674543280129

Выходные провела в меланхолии. Ни одной мысли, все словно в киселе плавает.

Товарищ, пригруженный моими чувствами (точнее, своими, выползшими в ответ на мои), спросил, отчего грусть заразительнее, чем радость? Бог его знает почему. Я только понимаю, почему плохое мы помним отчетливее и дольше, чем хорошее: это эволюционная способность, помогающая выживать. А вот почему грусть непременно пачкает собеседника, когда радость может быть встречена равнодушием или даже злостью – это так просто не разберешься, а пить после операции мне еще нельзя. Подожду: может, снизойдет, осветит, приоткроется.

Засела за Кафку, чтобы проанализировать замысловатую «Улитку» Стругацких. Чувствую, одним Кафкой не обойдусь и придется заряжать и Камю, и Сартра. А все эти ребята, унылые и неподатливые, точно радостью не одарят. Однако в нынешнем состоянии читать их – благодарное дело.

Давно замышляла этот пост, но добралась только теперь.

Вас становится всё больше, и я чувствую, что без этого текста не обойтись.

Привет. Меня зовут Вэл, мне 31 год. Я живу в Сочи, но производственная печать (чуть не написала «печаль») на мне сибирская. Я родилась в Братске – маленьком индустриальном городе, сером и нахмуренном от продолжительных зим и крупных производств. Годам к 20 мне серийно стали сниться дальнее берега, потеплее и поярче. Упаковав вещи вместе со страхом неизвестности, который, впрочем, в 20 лет припорошен страстью к авантюризму, я отбыла в незнакомый мне город, где никогда раньше не бывала. И вот я здесь уже семь лет. Больше всего в Сочи я люблю море и исполинские свечи кипарисов. А еще когда цветущие кусты (тут что-нибудь постоянно цветет) пахнут кондитерской.

Лет пять я серьезно занимаюсь художественной прозой: пишу истории в жанре психологического реализма. Критики встретили мои тексты по-доброму, даже, я бы сказала, сладко, и наказали писать и еще раз писать. Но и без их благословения я бы не оставила это занятие. Все, что я вижу, преображается в слова. Язык – моя первая кожа, мой проводник. Литературная пуповина моя тянется к Чехову, Пушкину, Томину, Толстому, Астафьеву, Набокову, Маркесу, Цвейгу, Мандельштаму, Бродскому и многим другим. В моменты острой меланхолии я чувствую, что одинока не вполне; что проступившая, как рельеф грязи на избитой дождями дороге, обреченность делится на прочитанные и непрочитанные страницы, на книжные полки, на выцветшие и новые корешки.

Не курю. Пью, чередуя умеренное с неумеренным. Немного рисую. Говорю по-английски. Мечтаю отправиться в долгое путешествие по всем континентам, чтобы потом написать пухлую ироническую вещь с королевским разнообразием пейзажей и персонажей. Люблю, когда мне пишут. Поэтому не смущайтесь выходить на связь: я всегда рада новым знакомствам, хоть и, наверное, не произвожу впечатление открытого, распростертого человека.

И, конечно, если вам интересны не только эссе и зарисовки на этом канале, читайте мои рассказы. Могу предложить вот эти http://newlit.ru/~shcherbak/
И эти https://vk.com/@val_mellow-tryaska
https://telegra.ph/Otezzhayushchij-poezd-06-08

Спасибо, что вы тут.

Друзья, вот короткий рассказ о столкновении человека с безысходностью, когда мысли о смерти на короткий период становятся движителем человеческого существования. Написан был в кризисный период. Читайте непременно, откликайтесь.

Самоубийца
Автор: Вэл Щербак
Жанр: рассказ (психологический реализм)
Время чтения: 10-12 минут

Я люблю англо-американского поэта Уистена Одена. Очевидно, моя к нему любовь, по крайне мере на начальном этапе, была лишь отблеском обожания Бродского, который в стилистическом и архитектурном плане многое у Одена взял. Кстати, они были знакомы. Еще до их первой встречи в Вене Бродский бредил Оденом, а Оден переводил молодого советского-антисоветского поэта Бродского. В поместье к маэстро только что иммигрировавшего Иосифа привез его друг, Карл Проффер. Но престарелый поэт, которого даже в венской глуши одолевали поклонники, только отмахнулся от чужаков. Иосиф, не ожидавший такого приема, чуть не спятил от стыда, но Карлу все-таки удалось втолковать Одену, что за гость к нему явился.

Делюсь с вами одним из самых душувыворачивающих стихотворений Одена «Похоронный блюз» в переводе Бродского. Для того чтобы оценить тонкую настройку одного поэта на другого, следующим постом прицепляю оригинал.

Здесь много моей крови, ибо очень сложно было их читать.

Друзья, я немного в суматохе. Не теряйте, скоро буду с какими-нибудь пьяными вишенками литературы. Читайте пока всякое хорошее. Читайте не останавливаясь.

Дорогие мои, в твиттере вышел мой новый тред, на этот раз посвященный господу моему литературному богу Чехову. Признаюсь, писать было очень сложно, как и обо всем великом. Страшно и утонуть и недораскрыть. Смотрите, что получилось. Внутри - анализ "Дамы с собачкой"

https://twitter.com/Val_mellow/status/1168069381135335425

Кафка ползет, как улитка по склону. Я ощущаю себя бетонной поверхностью, на которую падает монотонный дождь авторских смыслов и намеков. Они растекаются лужей, но внутрь просачивается лишь малая часть. Остальное испаряется обратно в атмосферу, но я еще силюсь: хватаю ртом удушливый пар. Возможно, я слишком долго разжевываю, но по-другому не могу, иначе не останется ни в памяти, ни в сердце.

Одно могу сказать: «Замок» - это смирительная рубашка.

Стоя на пресловутом пороге чего-то нового (и я не могу подобрать менее потрепанной метафоры), хочется избавиться от хлама.

Сегодня, ровно в середине утра, я почувствовала толчок, который вскоре пригнал волну одержимости: перевернуть шкафы и выбросить накопленное трехомудие. Разумеется, меня хватило только на два небольших ящика, из которых удивительным образом набрался целый пакет барахла. То, что еще полчаса назад было имуществом и представляло, лежа в пыльной темноте, какую-то ценность, после уборки превратилось в привет для мусоровоза. Среди проводов, батареек, пластиковых карт и открыток обнаружился старый выпуск «Юности» с моим ранним и потрясающе наивным рассказом (хихикающая тень Гоголя с зажигалкой пробежала мимо), бронзовый Будда, деревянное распятие на случай очерствения души, мой монохромный портрет времен студенчества и пять школьных линеек. Пять.

Не могу точно сказать, что выносить из своей жизни мне понравилось больше всего. Со сладострастием я начинила пакет проводами и бумагами и пинками вытолкала его в коридор. Однако Христа и Будду оставила. Во мне нет ничего религиозного, но Будда симпатичный, симметричный такой, из Тайланда, а распятие по размеру очень подходит для миниатюрной ручки Розмари (если вы смотрели фильм Полански) или подростка-экзорциста.

На случай, если кому-то вдруг хочется этих ребят вместе или по отдельности – могу выслать. Все равно так или иначе они сгинут.

Это не то, о чем бы я хотела писать, но...

Сегодня умер мой дядя. Умер от скотства.

Несколько дней назад у него случился инсульт, который не распознали приехавшие на вызов медики. Везти дядю в больницу они отказались.

На следующий день, когда он уже не мог двигаться, прибыла другая бригада. Вместо экстренной транспортировки тяжело больного медики стали ругать беспомощных родственников за то, что он до сих пор не в больнице. К слову, нести дядю в машину медики отказались, в итоге его жена, обезумевшая от страха и отчаяния, носилась по соседям с мольбами о помощи. Увезли его, жителя Чехова, почему-то в Подольск - снова время, время, время...

Дядю прооперировали, но из комы он уже не вышел.

Все эти слагаемые: ошибочный диагноз, отказ в госпитализации, проволочка с погрузкой, лишние километры пути - всё это равняется скотству, но не такому, от которого пахнет в общественном сортире, не такому, которое хамит в окошке какого-нибудь домоуправления; нет, это скотство смертельное.

У меня много вопросов, но все они риторические. У меня много слов, но они больше не нужны.

На волне горькой горечи пишу.

У меня проблемы по части горла: то кашель, то голос пропадает на пару недель. Разумеется, провоцирующий фактор – моя педагогическая деятельность, но к врачам я все же обращаюсь. И они… Один скучно сказал, пошарив у меня внутри: «Так будет всегда…». Другой за прием берет, как киллер, плюсуя каждое движение пальцем к жиреющему счету. Нашла, казалось бы, нормального. И он один раз помог. Но через несколько месяцев снова – кашель и улетает голос. Эдакой Русалочкой бегу к нему, спасителю, а он выписывает «Гомеовокс», у которого, как у прочих гомеопатических препаратов, атом действующего вещества на вселенную сахарка. Спрашиваю: «А у вас точно есть диплом?» Смеется. Не смешно, ох, как не смешно.

Ухожу расстроенная, разочарованная, разбитая (спасибо русскому за приставку «раз»!). Я понимаю, что настоящий профессионал в любой области – редкость. Но когда врач, глядя в глаза, убеждает, что гомеопатия лечит, иначе бы ее (внимание, довод, достойный быть высеченным в граните плиты умершего от фуфломицина) не использовали, особенно тревожно и печально.

Вспомнила анекдот, рассказанный борцом с мракобесием Джеймсом Ренди: «Слышали о том парне, что лечился гомеопатией? Он умер от передозировки: забыл принять свои таблетки!»

Не болейте.

У меня какое-то литературное ОКР. Когда я предугадываю новое произведение, я думаю не только о сюжете, но и о симметрии текстового рисунка. Например, если первая часть видится описательной, то и заключительная представляется как нечто более плотное, чем, скажем, наполненные воздухом диалоги. Если начало студенистее, обильнее, чем конец, я физически ощущаю дистрофию этого финала, пусть сюжетно он уложен хорошо. Пожалуй, предугадывание формы даже первично для меня. Сюжет и персонажи прибывают следующим составом.

О чем-то подобном писал Мандельштам: «Стихотворение живо внутренним образом, тем звучащим слепком формы, который предваряет написанное стихотворение. Ни одного слова еще нет, а стихотворение уже звучит. Это внутренний образ, это его осязает слух поэта».

Но если у Осипа Эмильевича осязает слух, то у меня, пожалуй, пальцы. Именно поэтому в надежде отыскать единственное верное слово я хватаюсь руками за воздух и мну его, ощупываю, как слепой в попытке узнать знакомое лицо. Я хватаюсь за слепок.

Но до тех пор пока не удается расслышать, нащупать, художник пребывает в отчаянии, страдает от бессонниц. «Такие вещи создаются как бы оттого, что люди вскакивают среди ночи в стыде и страхе перед тем, что ничего не сделано и богохульно много прожито», - пишет Мандельштам.

О мучениях творца гениально у Пушкина в «Пророке»: «Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился…» Ведь это оно самое.

Однако у кого-то зарождение призрака будущего произведения вызывает восторг, даже истерический. Например, лирический герой Заболоцкого в «Грозе» просто намагничен и почти облизывается. Пожалуй, приведу стихотворение в полный рост, оно чудесное:

Содрогаясь от мук, пробежала над миром зарница,
Тень от тучи легла, и слилась, и смешалась с травой.
Все труднее дышать, в небе облачный вал шевелится.
Низко стелется птица, пролетев над моей головой.

Я люблю этот сумрак восторга, эту краткую ночь вдохновенья,
Человеческий шорох травы, вещий холод на темной руке,
Эту молнию мысли и медлительное появленье
Первых дальних громов - первых слов на родном языке.

Так из темной воды появляется в мир светлоокая дева,
И стекает по телу, замирая в восторге, вода,
Травы падают в обморок, и направо бегут и налево
Увидавшие небо стада.

А она над водой, над просторами круга земного,
Удивленная, смотрит в дивном блеске своей наготы.
И, играя громами, в белом облаке катится слово,
И сияющий дождь на счастливые рвется цветы.

О современном книгоиздательстве. Коротко и желчно.

Разумеется, вы читаете книги, в том числе свежеиспеченные. И, наверняка, как и я, то и дело спотыкаетесь о множество опечаток или откровенных ошибок. Причем даже в переизданной классике. Самый кислый опыт чтения такого рода книг, выпущенных издательствами, где корректором работал пьяный третьеклассник (либо, что более вероятно, корректора не существовало вовсе), я пережила с «Моими воспоминаниями», собранными из отрывков интервью С. Капицы, и «Денискиными рассказами» В. Драгунского. Обе книги вышли из лона известных, уважаемых издательств – «АСТ» и «Школьная библиотека». Тем больнее моя боль.

Книжку про Капицу, несмотря на любовь к этому великому человеку, мне приходилось читать полуприкрытыми глазами, защищаясь от сонма ошибок и опечаток, как от яркого солнца. Иногда их встречалось несколько на одной странице, набранной, к слову, крупным, навоздушенным текстом.

В «Денискиных рассказах» нет такого насилия над глазками читателя, однако есть другое – верстка. Хоть здесь и разные истории, часть их прошита сюжетной нитью. Но в издательстве это никого не интересовало, поэтому чудесные рассказы валяются в беспорядке. Воображаю диссонанс ребенка, которому не повезло познакомиться с Дениской именно в этой книге. Рука тут, нога там, голова вообще отсутствует. Литературная окрошка. Но какая разница издательству? Детских книг – дефицит, а тут такой проверенный тульский пряник. Заберут! И забирают…

Я понимаю, что это последствия кризиса – культурного, социального. На корректорах экономят. (Чтобы получать тысяч тридцать за эту тяжелейшую работу, нужно вычитывать и править книг восемь в месяц, я считала.) Уровень образования стремится под плинтус. Опять же: книжка не хлеб, проглотят и с мусором.

Морали тут нет никакой. Разве что совет: читать первый десяток страниц перед покупкой.

Знаете, есть люди, которые на какое-нибудь услышанное слово начинают петь песню? Ну, с этим третьим сентября, например, или там про Натали. (Простите, если у кого-то сейчас игла упала на пластинку и понеслось.) Мой же мозг некоторые чувства или будничные отправления сцепляет с поэтической строчкой, целой строфой или даже стихотворением. Допустим, на толчею в общественном транспорте я отзываюсь «Пророком» Пушкина, а именно началом: «Духовной жаждою томим, В пустыне мрачной я влачился». Причем я могу этого не осознавать, просто крутить в голове на фоне основного мыслительного процесса, занятого насущным. И только потом, шагая по улице, понять, что явился Сан Сергеич. А меж тем под черепом движутся составы его строк, и они далеко уже за пределами «Пророка» ныряют в какой-нибудь надцатый том с примечаниями.

На душевные томления приходит Бродский. Моя тоска спаяна с «У всего есть предел: в том числе у печали, взгляд застревает в окне, точно лист в ограде». А во время бессонных ночей, поскольку пространства и времени у неспящего слишком много, идет целиковая «Колыбельная Трескового мыса», не разрушаясь на цитаты.

Еще один оформитель моих мытарств – Башлачев. Его слова: «Любовь - это слово похоже на ложь. Пришитая к коже дешевая брошь. Прицепленный к жестким вагонам вагон-ресторан…», - рифмуются с тоской по сильным переживаниям и зачастую предваряют пьянку.

В общем, иногда я еще не поняла, что чувствую, а строка уже протискивается в голову, липнет к языку. Такое вот рифмованное сопровождение жизни.

...Черт, и чем теперь эту Натали выгнать-то?

Перечитала «Левшу». Лесков, ничего не сказать, гений. Жаль, что в мелко и бестолково покрошенном на тесты курсе школьной литературы его берут набегом, вскользь и только с одной целью – показать, на что русский мужик способен. А там ведь тем – тьма.

Основную лучше всего сформулировать словами Чехова: «Талант в почете, личность в забросе». Классический пример, когда державная потребность царей вострубить о себе на весь мир спотыкается о необходимость заботиться о простом человеке. Левша – гениальный мастер, чистый душой, безупречный в своей первозданной творческой интуиции. По требованию императора превзойти английских мастеров, чтоб они «над русскими не предвозвышались», тульский кудесник подковал металлическую блоху, правда, обездвижив её механизм.

Главное, на мой взгляд, о чем пишет Лесков: до своего подвига во имя отечества левша был просто никому не известным мастером, а после подвига стал постылым этому самому отечеству, отчего и умер в безвестности и нищете, не сумев донести до государя, что у англичан «ружья кирпичом не чистят».

Черт его знает, отчего оно всё так. Автор не дает ответа.

Отдельно хочется про языковые находки Лескова. Текст, конечно, можно брать и рассекать на афоризмы: «…левша порядочно уже подрумянился», «Мое теперь дело вдовье, и мне никакие забавы не обольстительны», «…у мастеров в их тесной хороминке от безотдышной работы в воздухе такая потная спираль сделалась…» Язык объемный, ироничный, цветной и какой-то человечный, что ли. Писатель играет с читателем, завлекая его сказочными интонациями и лубочными мотивами, контрабандой протаскивая политические, социальные и философские идеи. В общем, всё, о чем в школе умолчат – по глупости или просто потому что ну уж слишком похоже на современность.

Жалко левшу, а себя – и того сильнее.

Я не очень люблю символистов. Точнее, так: я люблю символистов, но не готова каждый раз продираться через их зачастую случайные штучки. Это больше гадание, чем понимание поэзии. Лично у меня в мозгу некоторые символы рассыпаются в труху, пока я ищу им смысл и применение. Вы скажете, что поэзию не обязательно понимать, ее нужно осязать. Отчасти. Однако с той стороны всегда есть авторский посыл, а стихотворение не что иное, как концентрированная реальность. И я хочу эту реальность понимать.

Поэтому мне нравятся Мандельштам и Бродский. Я люблю Ахматову за то же: за выпуклость, но четкость метафоры. Первые два, хоть и гипертрофируют зримую сущность вещей (и поэтому без бутылки подчас непонятны), все же не играют с ними, не увешивают гирляндами из сонников. Чтобы понять того же Бродского, нужно долго смотреть на вещь и видеть именно эту вещь, но в контексте прочего мира. Постепенно эта вещь становится метафорой, даже гиперболой. И тогда стихи приобретают смысл. Вот вчитайтесь:

Даже то пространство, где негде сесть,
как звезда в эфире, приходит в ветхость.
Но пока существует обувь, есть
то, где можно стоять, поверхность,
суша. И внемлют ее пески
тихой песне трески:

«Время больше пространства. Пространство - вещь.
Время же, в сущности, мысль о вещи.
Жизнь - форма времени. Карп и лещ -
сгустки его. И товар похлеще -
сгустки. Включая волну и твердь
суши. Включая смерть.

Иногда в том хаосе, в свалке дней,
возникает звук, раздается слово.
То ли «любить», то ли просто «эй».
Но пока разобрать успеваю, снова
все сменяется рябью слепых полос,
как от твоих волос».

Если смысл рассыпается – наведите резкость.